ANGIAK

Джозеф возился со смокингом — ещё недавно этот предмет одежды был ему совершенно незнаком. Он купил его почти наугад, и в магазине костюм наспех подогнали по фигуре. Макс, хорошо разбиравшийся в смокингах, улыбался неловкости своего партнёра. Прикусив нижнюю губу, он ловко завязал Джозефу бабочку. — А ты почему ещё не оделся? — спросил Джозеф. — Успею. Кости ноют. Только что работал с реабилитологом. Джозеф понимающе кивнул. Среди его коллег существовало негласное правило: сначала спасти жизнь — даже ценой здоровья. Тогда поломанные кости Макса отошли на второй план. Теперь пришло время их восстанавливать. Джозеф несколько раз разговаривал с полицией о нападении на Макса. Всё, что он слышал, не вызывало у него доверия. Ход расследования был вялым, а выводы — расплывчатыми. Но он для себя уже всё решил: нападавший, скорее всего, кто-то из родственников. И, вполне возможно, он сегодня будет на торжестве. А что думает сам Макс? Пока он не высказывал ни одного подозрения. Будто и не было никакого покушения. С полицией говорил односложно, уходил от прямых вопросов, старался как можно скорее свернуть разговор. Джозеф уже знал: большинство приглашённых, если не все, недолюбливали Макса. Лукас не раз намекал, что часть так называемых родственников — люди вовсе не кровные, но многие годы под разными предогами жили за счёт капитала Питера. После его смерти они всерьёз рассчитывали на свою долю наследстве, если бы не Макс. Ведь позорная связь с родом Макклай навсегда отстранила Лукаса от семейного капитала. — Может, тебе не стоит участвовать в этом фарсе? Ты ещё не до конца восстановился, — спросил Джозеф, вглядываясь в напряжённое лицо Макса. — Мы можем что-то придумать… Макс прикрыл глаза, будто на миг спрятался в темноте, и с усилием сглотнул: — У меня нет выбора, Джозеф. Мне нужно знать своего врага в лицо. — А какая моя роль во всём этом? — тихо спросил Джозеф, опуская взгляд. Макс открыл глаза и посмотрел на него прямо: — Это день семьи. Донованы собираются раз в году уже почти столетие. Но для меня они — не семья. А ты… — он едва заметно улыбнулся. — Ты мне важен. Я не позволю гостям диктовать правила в нашем доме. — В качестве кого я там буду? — сдержанно уточнил Джозеф. Макс пожал плечами, словно удивляясь: — В качестве самого родного для меня человека. Самого-самого. Джозеф растрогался. Макс ясно давал понять, что их отношения для него — нечто особенное. Никто прежде не смотрел на Джозефа так — с доверием. Он медленно наклонился и легко коснулся губами лба Макса. Температура, как всегда под вечер, была чуть повышенной — это нормально в послеоперационном периоде, но Джозеф чувствовал разочарование: от того, как долго длится восстановление, и от того, каким хрупким оставался Макс. — Люблю, — шепнул Джозеф и провёл рукой по спине Макса облачённой в старый свитер своего деда Питера. — Иди, — тихо сказал Макс, слегка подтолкнув его к двери. — Я ещё немного посижу.

***

В милой гостиной Донованов, где ещё вчера витал дух уюта и покоя, где Макс осторожно осваивал незнакомый для себя музыкальный инструмент, а Карагёз, растянувшись у камина, грыз налипший на лапы лёд, теперь собрались чужие. Напыщенные мужчины и сердитые дамы топтали своими ногами персидские ковры, небрежно трогали игрушки на рождественской ёлке, ломали хрупкие веточки благородного мирта. И даже их тихие голоса звучали неуместно — в них сквозило недовольство, застарелая обида, затаённое зло. Джозеф чувствовал себя некомфортно среди собравшихся в гостиной людей. А их было не менее сорока. На женщинах были черные платья, видимо в знак «траура» по Питеру, на мужчинах — смокинги. Нанятые девушки официантки сновали в форменной одежде и белых ажурных передниках. Телохранители были повсюду. Макс, по рекомендации Симона, воспользовался услугами Ульриха — давнего главы службы безопасности Питера. Вместе с парой проверенных людей Ульрих взял на себя охрану дома и координацию всего, что касалось безопасности вечернего сбора. Накануне ужина он провёл короткий, но строгий инструктаж для всех, кто находился в доме. Для Лукаса такие меры были обыденностью, для Макса — привычным делом. А вот Джозеф и Агнес чувствовали себя скованно. Ульрих подробно разъяснил, какие из официанток будут обслуживать членов семьи, к кому из охраны можно обращаться по тому или иному вопросу, чего следует избегать и какие зоны дома остаются закрытыми для гостей. Он также ознакомил Макса и новых членов семьи со списком приглашённых и краткой характеристикой каждого. Но Джозефу показалось, что в доме их гораздо больше, чем указано в списке. Как будто кто-то прибыл без уведомления — или без приглашения вовсе. Паула, как хозяйка, вела себя нагло и деловито. Она мастерски создавала видимость собственной незаменимости, при этом ничем по-настоящему полезным не занимаясь. Покрикивала на прислугу, и ещё и пыталась отдавать указания Николасу. Джозеф невольно сравнил бывшую женщину Лукаса со своей матерью. Да, Паула была старше, но даже через десять лет он с трудом мог представить Агнес располневшей, с лицом, злоупотребившим косметикой и услугами пластических хирургов. Платье Паулы выглядело претенциозно и безвкусно. Казалось, дизайнер, создававший его, умел угождать богатым дамам, щедро осыпая их наряды мехами, драгоценными камнями и кружевами. Это было дорого, но чрезмерно. Что касается Агнес, она ещё не успела обновить гардероб, а из имеющейся одежды ничего подходящего не было. Макс считал, что нет смысла покупать новое платье для нежелательного мероприятия. Лучше ещё раз подняться на чердак и поискать старое, но по-настоящему ценное. Когда Джозеф увидел Агнес, вышедшую к гостям, он понял, насколько Макс был прав. На ней было платье от Кристиана Баленсиаги благородного, приглушённо-голубого цвета с глухой круглой горловиной и в меру глубоким вырезом на спине. Платье было собранo с одного бока пятью изящными бантами. Это было настоящее платье, созданное для настоящей женщины, а не для манекена. Его сшили в середине XX века. Джозеф констатировал: Макс добился чего хотел — чтобы все увидели его любимую Агнес такой же красивой, какой её видит он сам.

***

Джозеф с лёгкой иронией признал в двух мажористого вида девушках названных сестер Макса. Ульрих описал их с педантичной точностью: старшая, более пышная, явно пошла в мать, а младшая, Зои — хрупкая и явно с проблемами с запрещёнными веществами, играла на рояле фоновую музыку Эрика Сати. Её исполнение было заученным и монотонным, повторяющиеся мотивы быстро надоедали. Что касается старшего названого брата Макса, которого Джозеф знал в лицо, Ульрих сообщил, его не будет: Питер добился судебного запрета на приближение того к дому. Это известие Джозефу очень понравилось. Столы накрыли в банкетном зале, который располагался в отдельной пристройке и использовался очень редко, а потому имел автономную от дома систему отопления и два камина. ​Макса пока не было, хотя пора было уже садиться за стол. В толпе раздавался недовольный шёпот. Джозеф понимал, что Макс бережёт силы — вечер обещал быть ни лёгким, ни коротким. Чёрный Николас достал из кармана старинные золотые часы на цепочке, быстро огляделся и незаметно исчез из виду.

***

Николас обнаружил Макса в спальне. Тот сидел всё в том же свитере, добытом из шкафа Питера. В нём было уютно. Спокойно. На кровати лежал смокинг, доставленный накануне из его дома на Мил-Крик. Но Макс не спешил переодеваться. Он чувствовал себя больным, разбитым, и строгая одежда только усилила бы это ощущение. Николас взял руку Макса в свои руки. Несмотря на жар мучивший молодого Донована, его рука была холодной. — Из всех отпрысков Донованов наиболее я привязался к тебе. Возможно, ты не поверишь, но мне нравилось ухаживать за тобой. Такой маленький малыш и такой осознанный взгляд… — Я чувствую себя сплошной рваной раной, такой уязвимой перед дикой сворой, — пожаловался Макс. — Не все из этой «дикой своры» против тебя. Но и немногие полюбят тебя по-настоящему, — сказал Николас. — А те, кто оказался здесь благодаря удачной женитьбе на Донованах, тебе никто. Будь с ними осторожен. Макс неохотно начал стягивать с себя старый, заношенный свитер, но Николас остановил его. — Не обязательно. Слишком много чести, Макс! — сказал он с уверенной усмешкой. — Выходи к гостям так, как тебе удобно. Только умойся холодной водой — соберись.

***

Макс столкнулся в коридоре с изрядно подурневшей и потускневшей Паулой. Та метнула в него испепеляющий взгляд и, было, попыталась пройти мимо, но не удержалась: ​— Когда я уже избавлюсь от этого бастарда? — процедила она сквозь зубы достаточно громко, чтобы услышали и Макс, и Николас. ​От неё повеяло привычным холодом — не бодрящим, зимним, а затхлым, могильным, как из древнего склепа. ​— И всё же ты почти не изменилась, Паула. Разве что стала уродливей, — спокойно бросил ей вслед Макс.

***

Джозеф попятился, когда увидел Макса. Тот явился на банкет, выглядя вызывающе неуместно: смертельно усталый, бледный, явно нездоровый и одетый совершенно не по случаю. Его появление вызвало шепот и косые взгляды со стороны чопорной публики. Взгляд Паулы светился злорадством, её дочери хихикали в кулак. Недоумение застыло на лице Лукаса… но именно он первым пришёл в себя: шагнул вперёд и крепко обнял сына, нежно хлопнув по спине, будто хотел приободрить. — Тебе идёт даже старая одежда Питера, — сказал он с лёгкой улыбкой. И не соврал. На Максе хорошо сидел свободный свитер цвета охры — уютный, потёртый, но благородный. Коричневые вельветовые брюки хоть и были великоваты, держались на ремне и не портили фигуру. На первый взгляд — простая, рабочая одежда из прошлых десятилетий. Но детали: фурнитура, лейблы, ручная отделка — говорили о дороговизне. Лукас отчётливо представил, как его отец в этом самом свитере разыгрывал святую простоту, пытаясь обольстить Фиону. Паула злорадно улыбнулась и представила Макса гостям с беспощадной прямотой. Она назвала его бастардом Лукаса от «женщины с низкой социальной ответственностью» — и даже не покраснела. ​Немного посетовала на тяжёлые времена, когда законным наследникам приходится тесниться из-за пригретых на груди выродков. Рассказала, как отрывала деньги от собственных детей, чтобы оплатить образование чужому отпрыску. Наверное перепутала капитал Питера Донована со своим собственным. Пожаловалась, что, несмотря на все её вложения, этот неблагодарный не научился в своих «Европах» ничему хорошему — лишь набрался гомосексуальных извращений. ​Присутствующие охотно верили Пауле. А главное — им было слишком выгодно признать Макса ничтожеством, чтобы самим претендовать на крохи от наследства Питера. Женщины вздыхали: влезет такая проститутка в семью, разрушит брак, испортит жизнь законным детям. Как потом жить? Как жить? Зал гудел. Макс молчал. А Паула, довольная, стояла посреди толпы. У Джозефа вспыхнули щёки — не от гнева, а от стыда. Оттого, как легко ложь может казаться правдой, если её произносят с уверенностью. Он хотел что-то сказать, но Лукас сдержал его, наклонившись к самому уху: — Никогда не ввязывайся в спор с женщиной. Макс не выглядел оскорблённым. Он слушал Паулу без напряжения, почти отстранённо. В её словах не было ничего нового. Всё, что она сказала, — правда. Да, его мать не была женой. Да, он гей. Ничего из этого не отнимало у него достоинства. Ни старая, чужая одежда, ни уставшее лицо, ни отчётливая бледность — ничто не делало его менее благородным. Он стоял спокойно, прямо. А вот те, кто делано осуждал, кто театрально вздыхал, кто искоса одобрял Паулу — теряли лицо. Один за другим. Макс занял своё место во главе стола. По правую руку от него, как того требовал этикет, восседала Паула. В отсутствие матери или законной супруги роль хозяйки вечера мачеха присвоила себе самолично. Она выдержала паузу, ожидая от Макса традиционной молитвы перед ужином, но тот поступил так, как считал нужным. ​Он представил себя как внука Питера Донована, сухо упомянув, что на этот счёт имеются подтверждающие экспертизы ДНК — специально для тех, у кого могло возникнуть желание оспорить этот факт. О дееспособности Питера Макс тоже напомнил: старик был в здравом уме и полном сознании, когда составлял завещание, что было официально засвидетельствовано профильными врачами. На этом он завершил свою короткую речь, холодно пожелав гостям приятного вечера, «если кому-то он всё ещё кажется приятным». За происходящим Джозеф наблюдал с другого конца стола. С галерки куда сослали всех «бедных» родственников. Место Агнес тоже было рядом с ним. Так работала старая система: внебрачные дети, любовники, непроверенные пассии, непризнанные — всегда где-то на задворках. Это была не явная обида и не демонстративное унижение. Это была тонкая форма презрения. Всё выглядело чинно. Но каждый в зале отлично понимал, что значит их место. Публика собралась пресыщенная, избалованная. Весь вечер они занимались тем, что мысленно инвентаризировали дом, сравнивая нынешнее скудное убранство с золотыми временами Питера. Макс кожей чувствовал их разочарование: по залу полз ядовитый шёпот, его обвиняли в плебейской жадности и отсутствии подобающего размаха. ​Накануне, когда Максу принесли на утверждение старое меню, он долго не мог осознать цифры. Питер только за один вечер спускал состояния, чтобы пустить пыль в глаза этой стае! Макс безжалостно вычеркнул всё: и суп из плавников вымирающих акул, и соловьиные язычки, и ласточкины гнёзда, добытые с риском для жизни где-то на скалах Востока. Он заменил этот ярмарочный блеск честными продуктами с фермы Фионы и огородов местных жителей. Таким образом, он дал шанс заработать своим. ​Стол ломился от свежести и мастерства поваров, но гостям было мало. Они кривили губы, не находя в тарелках привычного экзотического мусора — чего-то запредельно дорогого, кровавого и редкого. Для них отсутствие дефицитной «дичи» на столе было не вопросом вкуса, а признаком упадка. Они жаждали съесть чью-то уникальную жизнь, а им предложили просто вкусную еду. Шёпот за столом становился раздражающим. Макс понимал, что эти люди не просто его не уважают, а даже насмехаются. Насмешек он не любил больше всего. ​И тогда Макс поднял голос против родни. Встав со стула, он властно потребовал внимания. Даже в этом жесте он был абсолютно уверен и убедителен: — Это мой дом, леди и господа. И правила здесь теперь мои. Если кому-то они не по душе — я вас не держу насильно. Что касается еды, я против того, чтобы ради удовольствия людей лишать жизни редких и охраняемых животных. Чем мы, сапиенсы, эволюционно лучше других видов? Нас миллиарды, и мы точно не на грани исчезновения — в отличие от той же белуги-альбиноса, которую вы готовы стереть с лица земли ради крошечной порции икры. — Это возмутительно! — лысоватый мужчина с раздражением отодвинул стул. Он пришёл на ужин в компании ветреной, длинноногой спутницы. — Как пожелаете! — бросил Макс и невозмутимо потянулся к приборам. Высокая дама, внешне поразительно похожая на Питера, первой проявила солидарность. Она изящно наколола на вилку маленький, будто декоративный, плотный кочанчик брюссельской капусты и положила в рот, с удовольствием прожевала и проглотила: ​– Дамы, берите пример, если желаете такую талию, как у меня. И это в моём-то возрасте! ​Она весело подмигнула Максу. Тот невольно улыбнулся ей в ответ. Своё место на «галёрке» леди заслужила не зря Лысый уже почти вышел из банкетного зала, когда внезапно вспомнил о «неотложном деле», которое якобы хотел обсудить с новым владельцем состояния. Пришлось проглотить гордость и вернуться к столу. Самоуверенный идиот. Новый наследник уже решил, как поступать с навязчивыми, бесполезными родственниками — участь лысого была предрешена. Очень скоро его молодая пассия будет вынуждена искать себе другой кошелёк. После ужина гости разбрелись по дому — в гостиную, кабинеты, по всему первому этажу. И если бы предусмотрительный Николас не запер спальню Макса и Джозефа, любопытная толпа непременно добралась бы и туда. Младшая дочь Паулы решила поиздеваться над благородным роялем, вызывая раздражение у не лишённых слуха слушателей. К вечеру у Макса накопилась нервозность из-за отказа от некоторых препаратов. Ему казалось, что наглая девица вошла в состояние, близкое к истерике, постоянно наигрывая одну и ту же фразу, повторяя одни и те же ошибки. Макс больше не мог терпеть музыкальную пытку и отодвинул сестру от рояля. Он нервно разложил нотные листы на пюпитре. Эти листы были исписаны рукой Питера и принадлежали его авторству. Макс нашёл их в библиотеке и предполагал, что музыка была навеяна маршами из фильма «Звёздные войны». Питер был поклонником этой франшизы — не зря младшего сына назвал Лукасом. Макс играл темпераментно, даже яростно. Он едва касался края стула, умудряясь на весу ловить педаль ногой. Его руки стремительно скользили по клавиатуре, а закатаные до локтей растянутые рукава старого свитера мелькали перед глазами ошеломлённых слушателей. Успевшие заскучать гости вдруг оживились. Особо наблюдательные поняли: новый наследник с характером, так просто его не взять голыми руками. Внезапно марш прервался, и после паузы зазвучал тревожный «Реквием по мечте». В этот момент Макс заставил гостей почувствовать себя маленькими и ничтожными. Высокий потолок гостиной делал их ещё мельче. Личности многих присутствующих казались слишком незначительными для этого дома. «Реквием по мечте» — это по их мечте. — Как такое вообще возможно? — только и смогла выговорить высокая леди, похожая на Питера. Тончайшим ажурным платком она терла глаза, будто стараясь прогнать слёзы. Леди влюбилась с первого взгляда в талант Макса. Джозеф весь вечер не сводил глаз с Паулы. Её поведение казалось ему подозрительным. Паула бегала с подносом, словно официантка, что никак не вязалось с тем положением, которое она занимала в обществе. Она разносила гостям напитки, одаривая их своей ослепительной улыбкой. Обойдя часть гостей, Паула сменила поднос с оставшимися бокалами на другой, затем, высоко задрав голову, подошла к роялю, где Макс, помогая себе жестами, объяснялся с восторженной леди. Паула слишком настойчиво предложила Максу выпивку. Сначала он вежливо отказался, но терпение Макса давно уже не было безграничным, а Паула не собиралась сдаваться и продолжала настаивать. Она схватила его за локоть и резко повернула к себе. Макс, уже утомлённый и начинавший терять самоконтроль, ощутил напряжение, стоя между двумя женщинами. — Займись лучше гостями, Паула, — сказал он строго, — я не пью алкоголь. В суете Макс случайно задел её руку, и вино пролилось на её одежду. От усталости голова у него закружилась, и пролитая жидкость в его глазах словно окрасилась в алый цвет, как кровь. Одним резким движением он выбил поднос из рук мачехи. — Иблис! — вскрикнул он, — Что это? У тебя на руках кровь? Ты убийца! Макс ударил Паулу по щеке. Удар был не сильным, но достаточно резким. Она пошатнулась и упала демонстративно — с подчёркнутой грацией, как на сцене, будто специально для того, чтобы выставить Макса жестоким и неуравновешенным. Толпа, до этого гудящая, как улей, замерла. Зал окутала тяжелая тишина. Десятки взглядов уставились на Макса с ужасом и осуждением. Невоспитанность! Скандал! Какой позор! Незаконный внук Питера — и поднял руку на женщину при всех?! Ирония была в том, что многие из этих самых гостей не были чище. Кто-то бил своих жен или детей, кто-то позволял себе грубость с прислугой. Но всё это происходило за закрытыми дверями. Никто из них не позволил бы себе ударить женщину на виду у всех — тем более с таким высоким статусом, как у Паулы. Макс чувствовал спиной все эти колючие взгляды и молчаливое осуждение. Он медленно повернулся к публике, посмотрел спокойно и холодно — так, как когда-то смотрел Питер. В этом взгляде не было ни гнева, ни смущения — лишь ледяное превосходство. И большинство гостей, не выдержав его взгляда, опустили глаза. Макс молча вышел из гостиной. Джозеф поспешил за ним, не понимая, как тот умудряется так быстро отдаляться, не переходя на бег. Из другого коридора вдруг вынырнул Лукас и перехватил Макса — прижал к себе так крепко, что тот чуть не потерял равновесие. — Паула убила мою мать! — выдохнул Макс, голос срывался. — Это не аллегория, отец. Она убила её. Своими руками… Из его носа тонкой струйкой стекала кровь. — Чёрт, он бредит! — крикнул Лукас охраннику, что подоспел следом. — Срочно нужен врач. Психиатр! — Я не сумасшедший! — Макс захрипел, с отчаянием глядя на отца. — Я знал, что ты мне не поверишь… Ты всегда был на стороне Макклаев! Фиона, которую не допустили к гостям даже на галёрку, всё это время пережидала в библиотеке. И появилась как раз вовремя. Она не сомневалась ни в словах Макса, ни в нём самом — он не был сумасшедшим. — Тебе нужно прилечь, Макс, — мягко сказала она. — Утром всё станет не таким острым и болезненным. Всё, что было — уже давно поросло травой. — Бабуль, — Макс с трудом приподнял голову, — я хочу, чтобы вымыли весь первый этаж. Всё, до последнего угла, где ходили гости. И особенно там, где бродила она. Эти люди… будто изнасиловали мой дом. — Ну, неужели ты подумал, что я позволю тебе жить в осквернённом ими доме? — Фиона склонилась ближе и заглянула в глаза внуку. — Наверняка эти негодяи ещё и мирт испоганили? Она скорчила такую смешную гримасу, что Макс, пусть и натянуто, но всё же улыбнулся. Макса уложили в спальне Питера — подальше от шума и чужих глаз. Фиона помогала Джозефу аккуратно снять с него окровавленный свитер, стягивала оставшуюся одежду, не забывая при этом вытирать ему нос, из которого всё ещё сочилась кровь. — Это дар, Джозеф, — негромко сказала она, выжимая тканевый платок. — Знать правду — физически больно. Часто опасно для здоровья. Она взглянула на внука с тревогой и гордостью. — Макс сильный. Он справится. Привыкнет… Джозеф сам не понял, как провалился в сон. Он уснул в кресле рядом с кроватью, где спал Макс. Полусогнувшись, в неудобной позе, он то и дело вздрагивал во сне. Лёгкий толчок в плечо вырвал его из оцепенения. — Джозеф… Джо… зеф! — голос был тихим, но настойчивым. В отблеске уличного праздничного света Джозеф разглядел Лукаса. — Иди поспи, Джозеф. Гости уже разъехались. Я постелил тебе в библиотеке. — Иди… Я с ним побуду. — Он твердил, что Паула испачкана кровью. Что она собственноручно перерезала горло его матери, — Джозеф покачал головой, сам не веря в сказанное. — Не думаю… — Лукас задумчиво потёр подбородок. — Паула плохо относилась к Максу. Это правда. Может, какие-то детские страхи всплыли. Иногда память играет с нами злые шутки.

***

Высота библиотечных стен занимала два этажа. После гостиной это было самое просторное помещение в доме. Но если гостиная казалась уютной и тёплой, то библиотека дышала холодом. Джозефу плохо спалось: его тревожили внутренний балкон и потайная лестница, уходящая в неизвестность. Где-то поблизости доносились странные звуки, по стенам скользили тени, а в старом кресле мерещился человеческий силуэт. Он часто вздыхал, то вставал, то снова садился, брёл вдоль книжных полок, шуршал страницами, прикасался к расставленным на доске шахматным фигурам. «Это от выпитого вина, — подумал Джозеф. — Утром проснусь и окажется, что это всего лишь игра воображения. Ни кресла, ни шахматной доски вовсе нет». Джозеф проворочался добрую половину ночи и проснулся только к обеду. Сначала он не понял, что именно его тревожит, но вскоре ощутил пустоту рядом. Макса не было. За последнее время Джозеф привык к его присутствию в постели. Он огляделся. Кресло стояло на прежнем месте. Шахматная доска тоже. Всё выглядело так же, как в его сне. Джозеф тихо выругался и потянулся к одежде — и тут же нахмурился: вместо смокинга на спинке стула висели его домашние штаны и свитшот. Джозеф вышел из библиотеки. Тихо спустился вниз. На первом этаже ещё суетились сонные и уставшие работники клинингового агентства. Некоторые окна остались без занавесок, повреждённый мирт аккуратно подстригли, а рождественская ёлка, хоть и изменила свой облик, уже сияла сотнями разноцветных огоньков. Макс сидел в гостиной. Он выглядел удивительно спокойно, почти безмятежно — таким Джозеф не видел его очень давно. С лица исчезла болезненная напряжённость, а его тёмно-седые волосы стали окрашены в платиновый. Виновник преображения Макса сидел рядом с ним на диване — так близко, что не раз нарушал его личное пространство. Но Макс никак не реагировал на это безобразие. Джозеф знал, кто был единственным счастливчиком (кроме него, конечно), которому позволено так близко приближаться к телу — Рахмон! Чёртов мерзавец сидел рядом и кормил Макса фруктами. Макс не уворачивался, а ел с аппетитом, чего с ним давно не случалось. На коленях у него лежал огромный, невероятных размеров серый кот — обещанный подарок от Фионы. Всё внимание парней было сосредоточено на питомце, хотя о чём именно они говорили, Джозеф так и не понял. Разве что часто звучало имя «Питер» — или это ему просто показалось. _____ — Питер — это старый кот Рахмона. Вот уж кто действительно имеет девять жизней! — шепнула Джозефу Фиона, заглядывая в гостиную через его плечо. — Представляешь, Макс хорошо поел и ни разу себя не заставлял. Надеюсь, ты тоже не откажешься со мной пообедать? Фиона всеми силами хотела оставить Макса наедине с воспитателем. Она симпатизировала Рахмону. Джозеф был голоден и с удовольствием принял приглашение, но чувство ревности к Рахмону не отпускало его — он не собирался надолго оставлять эту парочку одних. За обедом Фиона заговорила о воспитателе. — Рахмон из славного пуштунского племени из Пакистана. Питер собирал на него информацию. В своей семье он — единственный такой роковой синеглазый красавчик, все остальные члены семьи — обычные. До подросткового возраста Рахмон толком не умел читать, но деньги считал хорошо. Неизвестно, чем руководствовался Рашид, приставляя его к Максу, но с заданием парень справился. Благодаря Рахмону Макс получил школьный аттестат и диплом колледжа в один год. У Питера хранятся копии переписки Рахмона с отделом образования и судебные решения. За пять лет этот парень сделал из просто умного мальчика желанного студента для любого учебного заведения. Не представляю, сколько сил и нервов ему это стоило. Фиона подала Джозефу рыбу и продолжила свой рассказ. — Рахмон много сделал для Макса. Он организовал доставку еды из Англии, потому что местную пищу Макс не мог есть. Поставил его на ноги — в прямом смысле слова. У Макса была серьезная травма ног, и если бы не Рахмон, он бы никогда не смог ни бегать, ни танцевать. Даже обувь Рахмон заказывал ему специальную на протезном заводе в Израиле. Другая не подходила. И во всём этом он никогда не сдавался. Заметь, Джозеф, между Рахмоном и Максом совсем небольшая разница в возрасте — они скорее братья, чем отец и сын. — Не верю ему, Фиона. Рахмон сохранил все чеки. Зачем? Чтобы выставить Максу счёт? — спросил Джозеф. — Ничего личного, — не согласилась Фиона. — Такая у него черта характера — любит порядок. Тебе может показаться, что Рахмона интересует только собственная красота и маникюр, но это не так. Забота о внешности — это напускное. Настоящий Рахмон расчётлив и предприимчив. Поверь, хоть он и молод, но сколотил хорошее состояние. При этом отлично знает, как быть незаметным для налоговой — где можно схитрить, а где нельзя. — Удачлив, — вздохнул Джозеф. — Я уже начинаю его недолюбливать. — Не стоит, Джозеф. Рахмон удачлив в бизнесе, но не в любви. В этом доме у стен есть уши. Может, это неправильно, но я с тобой поделюсь. У Рахмона в Канаде есть любовник. Макс его знает — Нейджел. — Чёрт… — выругался Джозеф. — Не ожидал, что у них это серьезно. — Ему понадобилось выпить воды, чтобы прийти в себя. — Что ж. Хороший выбор. Они оба достойны. — Макс так не считает. Он уговаривал Рахмона взяться за ум. У них с Рашидом на двоих четверо детей. — Не знал. Насколько я помню, у Рашида были проблемы с детьми. Что же изменилось? — Макс помог, — усмехнулась Фиона, — он создал для гей-пары детей в лаборатории. Где-то в Восточной Европе. Джозефа не обрадовала эта новость. Макс был гениальный, но ходил по очень тонкому льду. Он уже на первом курсе игнорировал медицинскую этику. Макс рисковал. Джозеф не сомневался, что детей для Рашида Макс создавал не брезгуя использовались недозволенные методы. — Он, что клонировал Рашида? — Ах… — всплеснула руками Фиона. — Какая чушь. Макс никогда до такого не опустится. Он бы не стал клонировать Рашида ни за что, — это и незаконно, и бессмысленно. Он любит сложные случаи. Я слышала, как они с Рахмоном говорили о ребёнке-химере. Минимум один из детей Рашида — генетическая химера. Такие бывают в природе — например, при слиянии двух эмбрионов. Макс просто решил использовать то, что природа уже придумала. Я тоже умею делать химеры, правда, в огороде. И ещё у нас теперь есть кот. Он играет с Максом — такой полосатый, дикий. Это настоящая химера: произошёл от двух яйцеклеток, имеет двойной набор ДНК. Смесь мейн-куна и дикого кота. Он не мяукает как обычные кошки — его звуки больше похожи на ворчание или какие-то… короткие щелчки. Очень необычное существо. — А Макс? Макс — тоже химера? — задумался Джозеф. — У него гетерохромия и он амбидекстр, одинаково владеет обеими руками. Такое иногда бывает у природных химер. — Я, право, не знаю, Джозеф, — пожала плечами Фиона. — Лучше спроси у него самого. Зная любопытство Макса, он давно уже провёл анализы. — Даже если так, это ведь ничего не меняет, — вздохнул Джозеф. — Лучше скажи, сколько эта парочка ещё будет занята друг другом? Я хочу побыть с Максом. — Я знаю, ты его ревнуешь, Джозеф, — сказала Фиона. — Но рассказываю я тебе всё это не для того, чтобы уколоть. Ты должен найти с Рахмоном общий язык. Он единственный, кого Макс слушает без споров. Даже если не согласен. Между ними особенная связь. Они не звонят друг другу, не ездят в гости… Но стоило Максу исчезнуть с инфополя — Рахмон бросил всё и примчался. — Знаю, Фиона. Макс выкладывает фото раз в три месяца. Одиннадцатого декабря он был в реанимации и не смог ничего опубликовать. Но сегодня двадцать девятое. Не сказал бы, что Рахмон слишком спешил… — Ошибаешься, Джозеф. Рахмон был в Канаде уже тринадцатого. Макса дома не застал — нашёл Симона. Тот ему всё и рассказал. Но в больницу Рахмона тогда не пустили. Вот он и переключился на любовника. Фиона цокнула языком. — Ну, такой уж он, восточный кобель. Что с него взять! Она развела огонь в маленькой печке — не для тепла, а ради уюта и настроения. Пламя тихо потрескивало, отбрасывая тёплый свет на стены. Джозеф задержался на кухне. Он решил дать Максу время — побыть с тем, кто ему действительно близок. Но это решение далось ему тяжело. Ревность жгла изнутри, не давая покоя.