ANGIAK

Фиона оказалась права: Рахмон действительно положительно влиял на Макса, и Джозефу пришлось смириться с некоторыми вещами, которые были ему неприятны. Рахмон занимал в душе Макса особое место — ему позволялось больше, чем другим. Даже больше, чем самому Джозефу. Пришлось вовремя задавить в себе ревность, которая уже начала подниматься из глубины. А поводы были. Рахмон с раздражающей самоуверенностью вторгался в их пространство, будто проверяя, как далеко его пустят. В первый же вечер в этом доме он без тени неловкости вошёл в их спальню, улёгся за спиной Макса и спокойно обнял его. Макс не увидел в этом ничего странного, наоборот — расслабился, прижался к нему, как часто делал это в детстве, и задремал. — Дахил становится намного менее тревожным, когда синхронизирует своё дыхание с моим, — хитро поделился Рахмон, упорно называя Макса старым именем, и тот, казалось, не возражал. Джозеф решил не ввязываться в бесполезные споры с бывшим воспитателем и смиренно принял его нахальное присутствие в своей кровати. Ну, почти смиренно — он снял с себя всю лишнюю одежду и забрался под одеяло к Максу, туда, куда Рахмону нельзя. На шее у Джозефа мерцал изумрудный полумесяц, и Рахмон бросил на него недовольный взгляд.

***

Рахмон оказался единственным, кто был допущен к занятиям Макса с реабилитологом. Джозефу оставалось лишь нервно ждать под дверью спортзала. Когда Макс начал чувствовать себя лучше, занятия переместились в сауну — на самом деле, это был отдельный банный комплекс на территории особняка. Джозеф оставался в доме, пока длились занятия. Иногда они затягивались, и тогда Джозеф с тревогой поглядывал на часы. — Почему бы тебе не поплавать в бассейне? — подсказал Лукас. — Иди, разбей эту сладкую парочку! Ты не обязан с ними церемониться. Джозеф прислушался к совету Лукаса. У входа в комплекс лениво дежурили два охранника Рахмона. Они равнодушно окинули взглядом неуверенного Джозефа и не заметив в нём никакой угрозы, снова переключились на своё безделие. Реабилитолога нигде не было, видно уже давно справился со своей работой и ушёл. Макс был в парилке, абсолютно голый. Он сидел на деревянной лавке, застеленной полотенцем, и лениво подливал воду из ковшика на раскалённые камни. Капли шипели, вздрагивали и превращались в густые клубы пара. В воздухе витал приятный эвкалиптово-дубовый аромат. Увидев Джозефа, Макс радостно улыбнулся и сразу приложил палец к губам. Разговоры в бане запрещены — ещё одно из правил этого дома, которое он соблюдал безоговорочно. Он откинул голову назад, полуприкрыв глаза, и расслабленно смотрел на Джозефа. С распаренного тела тонкими ручьями стекал пот, а мускулистый живот чуть поднимался и опускался в ритме дыхания. — Ты такой красивый, — не сдержался Джозеф. Макс снова приложил палец к губам, напоминая о молчании. Но вид Джозефа, всё ещё в верхней одежде посреди горячей парилки, заставил нарушить правило. — Раздевайся и присоединяйся к нам, — прошептал Макс почти беззвучно. «К нам?» Внутри у Джозефа всё закипело. Эти двое парятся вместе? Абсолютно голые? Не слишком ли это интимно и возмутительно? Он зло сжал челюсти, но тут же поймал на себе расслабленный взгляд Макса. Возмутительным сейчас выглядел только сам Джозеф — одетый, потеющий и напряжённый посреди горячей парилки. Глупо отрицать очевидное: в бане не носят смокинги. Настоящая непристойность — оставаться здесь в одежде. Сдавшись, Джозеф круто развернулся и пошёл искать раздевалку. Планировка комплекса пока была ему незнакома. Одна из комнат напоминала кабинет: на тяжёлом деревянном стуле аккуратно лежала сложенная стопка одежды — вещи Макса. Джозеф разделся догола и положил свои вещи поверх. Потом прикрыл свою наготу полотенцем, которое отыскал в шкафу. Проходя мимо бассейна Джозеф увидел там Рахмона. Они встретились взглядами. Загорелый красавчик как раз вылезал из воды, придерживаясь за металлические поручни. Его тело было тщательно ухоженным: каждая группа мышц правильно проработанная, ни единого шрама, ни единой татуировки, смуглая кожа без единого волоска. Все волосы начисто удалены, даже в паху. Член не был впечатляющих размеров, но идеально гармонировал со стройным телом, был красивой формы и аккуратно обрезан. Джозеф перехватил поручни с другой стороны, блокируя выход наглому красавцу. Он глумливо посмотрел сверху вниз на мужское достоинство Рахмона. — Не впечатляет? — Рахмон на секунду опустил взгляд. Джозеф едва заметно кивнул — не впечатляет. — А ведь никто ещё не жаловался, Джозеф, — прошипел Рахмон, прищурившись. — Наверное, дело в том, что в отличие от тебя, я умею им пользоваться. Хочешь проверить? Джозеф не проронил ни слова. Внутри всё закипало — он злился на всё. На то, как безоружно Макс доверяет этому человеку. На то, с какой издевательской легкостью Рахмону давалась эта близость. На его непоколебимую уверенность. И — да, на его проклятую, выпестованную, вылизанную до совершенства красоту. Рахмон попытался разжать пальцы Джозефа, но безуспешно: его пальцы бессильно скользили по мокрому металлу, не в силах разомкнуть этот капкан. Джозеф даже не пошевелился — только чуть склонил голову, наблюдая, как тот тщетно старается. И ухмыльнулся. Рахмон замер. Несколько секунд смотрел на него молча — а затем медленно, не спеша, протянул руку к его бедрам. К тому месту, где край полотенца уже не прикрывал кожу. Но преже чем притронуться — остановился. Посмотрел в глаза. — Ты слишком напряжён, Джозеф, — тихо сказал он. — Это плохо сказывается на кровообращении. Особенно… в сравнении. — Удивительно, как при такой компактности ты умудряешься быть таким самоуверенным, Рахмон? — невозмутимо бросил Джозеф. — Что ж. Я тоже взгляну, что ты там прячешь, — усмехнулся Рахмон и прищурился. ​Ему пришлось приложить усилие, чтобы сдёрнуть тщательно накрученное вокруг тела полотенце. Сопротивления не последовало — Джозеф даже не шелохнулся, продолжая мертвой хваткой держать поручни. Он стоял перед Рахмоном абсолютно нагим, вызывающе спокойный, словно его нисколько не заботило, что враг лишил его последней защиты. ​То, что открылось взгляду Рахмона, показалось ему диким и необузданным, но при этом странно притягательным: член — достаточно крупных размеров, необрезанный, с головкой, почти скрытой под плотной плотью; в паху густела тёмная, коротко подстриженная растительность. Рахмон театрально присвистнул, изображая ужас. — Бедный Макс! Как он только терпит в себе всю эту штуку? — Тоже хочешь попробовать? — отзеркалил предложение Рахмона Джозеф с фальшиво дружелюбной улыбкой. Рахмон скорчил наигранную гримасу отвращения. Нет уж. Джозеф казался ему слишком… звероватым. Хотя… Громкий всплеск воды грубо оборвал их словесную дуэль, заставив обоих обернуться. Макс, словно не ведая ничего, вынырнул в центре бассейна, обдав соперников фонтаном брызг. В отличие от нагого Рахмона, на нём были тёмные шорты. Взгляд соперников пересёкся — в нём было напряжение, злость… и мгновенное перемирие. На время. Пока в поле зрения находился Макс. Джозеф медленно убрал руку, позволяя Рахмону выбраться. Тот не преминул пройти слишком близко, почти задев бедром. ​В парилке Рахмон забрался на верхнюю полку и оттуда наблюдал за соперником — хищно, ревниво, словно коршун перед броском. Хозяином здесь чувствовал себя именно он. Плевать на средний размер и мощь противника: Рахмон брал опытом и коварством. И Джозеф это остро чувствовал. Тонкие струйки пота стекали вдоль пульсирующей венки на виске Макса. Джозефу нестерпимо хотелось слизать их, но ледяной взгляд синих хищных глаз пригвоздил его к месту. Джозеф искоса глянул на Рахмона и прикрыл рукой некстати отозвавшуюся плоть — только после этого он смог хоть немного расслабиться. ​Макс подливал воду на раскалённые камни, и от густого пара становилось жарко. Когда стрелка термометра поднялась ещё на деление, Рахмон лениво сполз с верхней полки и сел рядом с Максом — слишком близко, чтобы это было случайностью. Он взял воспитанника за руку и медленно провел пальцами по шраму на запястье. Макс, обычно настороженно относящийся к прикосновениям, в этот раз сидел расслабленно. Рахмон прощупал пульс и, убедившись, что всё в норме, мягко подхватил Макса за локоть и толкнул его животом вниз на соседнюю лавку. ​Он отхлестал Макса веником. Воздух в парилке сделался вязким от пара и терпкого запаха ореховых листьев. Макс дрожал от жара, едва слышно подвывал, сжимая пальцы в кулаки. ​Джозеф молчал, но внутри всё сжималось от ярости и бессилия. Он понимал, на что засматривается Рахмон. Знал, к чему эта нарочитая медлительность — как тот задерживает движения, ведя веником провокационно низко. Он видел, как взгляд противника скользит по спине Макса, замирая на ямочках над поясом, словно метит территорию. ​Когда экзекуция была окончена, Рахмон взял Макса за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. Только после этого он покинул парную, оставив Макса Джозефу. ​— Этот Рахмон… Он что, пытается развести нас на тройничок? — поинтересовался Джозеф. ​Макс снова приставил палец к губам, напоминая о режиме тишины. Когда они встретились взглядами, Макс качнул головой. То ли в знак отрицания, то ли просто потому, что сам не знал ответа.

***

Джозеф стоял под душем, тщательно смывая с себя старую кожу. Телу становилось непривычно легко и хорошо. Рядом мылся платиново-блондинистый Макс. Его губы едва заметно вздрагивали в неуловимой улыбке, когда он смотрел на Джозефа. Где-то вдали слышался шорох шагов Рахмона и его тихие переговоры с охраной. ​Джозеф вышел из-под холодной струи и, прижав Макса к кафельной стене, жадно накинулся на него с поцелуями. Тот отвечал — страстно, слегка прикусывая зубами. ​— Нужно уединиться… — прошептал Джозеф, проводя большим пальцем по пульсирующей жилке на виске. ​— Так пойдём. ​— Там люди Рахмона. ​Макс пожал плечами. Он прожил среди охраны Рахмона и Рашида больше пяти лет. У него и своя тогда была. Как обвести телохранителей вокруг пальца — Макс мог бы давать мастер-классы. Но зачем? Их никто не побеспокоит. Нет у них такой задачи. Макс обернул бёдра полотенцем, другое бросил Джозефу. ​— Это всего лишь телохранители, а не школьные преподаватели по этикету, — усмехнулся он. ​Макс взял ладонь Джозефа в свою и повёл его по коридору мимо охраны — в комнату со стеклянной наружной стеной и видом на покрытый льдом декоративный водоём, спящий, занесённый снегом сад и туманный Эдмонтон вдали. ​— Иди ко мне. Я буду любить тебя здесь, — с выраженным немецким акцентом потребовал Макс, указывая ладонью на широкое ложе. Оно было застелено хрустяще-белым, натянутым по всем углам бельём. Джозеф не мог припомнить, чтобы у Макса когда-либо была постель другого цвета. Ни в общежитии, ни в его первом доме, ни здесь. Иногда на одинаково белых комплектах встречалась вышивка — тоже белыми нитками. Кожа Макса пахла приятной терпкой ореховой горечью и имела такой же горьковатый вкус. Он подставлял шею под поцелуи, терпел страстные, почти болезненные укусы Джозефа. Он снова хотел почувствовать его пульсирующую плоть внутри. Пусть даже через боль — он больше не боялся её. Джозеф опустился на колени и прижался лбом к горячему животу Макса. Тот не отстранился. Когда губы Джозефа коснулись чувствительной головки, Макс только положил руки ему на плечи — и, почти не нажимая, потянул к себе. Совсем немного. Осторожно. Сдержанно — будто боялся быть грубым. Джозеф втянул головку, и внутри Макса всё сжалось. Он хотел глубже. Хотел погрузиться, слиться, проявить себя — и, кажется, Джозеф был не против. Его вело от ощущения Макса у себя во рту, от напряжённых, но осторожных рук, перебирающих его волосы, как нечто бесценное. Макс медленно и осторожно вошёл так глубоко, что упёрся в горло — и сразу почувствовал, как Джозефа сжало спазмом. Следующий толчок он сделал мягче, но не до конца бережно. Он не хотел, чтобы тому было слишком легко. Он хотел, чтобы было так, как тогда — когда внизу был он сам. Та же глубина. Та же уязвимость. Та же боль, заставляющая сжиматься и издавать эти странные звуки — не то стоны, не то хрипы. ​Он повторял Джозефа. Почти дословно. ​Прикоснулся к его вискам. Чуть приподнял лицо. Захотел видеть. Смотреть в глаза в этот самый момент — когда дыхание сбивается, когда стыдно, но невыносимо хорошо. Лицо Джозефа покраснело, в глазах блестела смесь боли, возбуждения и чего-то похожего на благодарность. Макс знал это чувство. Он сам его переживал. Послышались уверенные шаги Рахмона где-то по коридору. Сначала глухо, вдали, потом — ближе. Они то удалялись, то возвращались, становясь всё отчётливее. Когда шум остановился совсем рядом с дверью спальни, Джозеф замер. Нет, он никогда не был против секса втроём. В той прошлой жизни, до Макса, это казалось нормальным. Возможно, даже с Рахмоном. Или с кем-то ещё. Главное — чтобы не при Максе. Никогда при нём. ​Макс был не просто партнёром — он был его. Джозеф не мог вынести мысли, что кто-то тронет Макса. Что чужие руки будут раздвигать его бёдра. Это вызывало почти физическую боль — до сжатия челюсти, до скрежета зубов. Джозеф вспомнил тот неясный кивок — «да» или «нет» — и задумался. А что, если Макс согласен? А если эти двое… сговорились? Если вдуматься — Рахмон куда лучше подходил бы ему: взрослый, рассудительный, опытный. Без истерик и депрессий. Без страха перед интимом. ​Но Джозеф любил Макса. Макс быстро уловил перемену в нём: насторожился, сжал пальцами плечи Джозефа, как бы спрашивая — «что теперь?» Джозеф поднялся с колен и развернул его спиной к себе. Макс, чтобы удержать равновесие, машинально упёрся коленом в кровать. Шаги Рахмона за дверью начали удаляться. Джозеф с облегчением выдохнул. ​Макс нервно схлипнул, как капризный ребёнок, слишком долго ждущий обещанное. Джозеф опустил ладонь между его ягодиц и почувствовал, как Макс затих, расслабился, затаил дыхание. Нет. Макс — его. Только его. ​Снова послышались осторожные шаги. В этот раз дверь чуть приоткрылась. Джозеф среагировал инстинктивно: заслонил собой Макса, прикрыл его телом. Он почувствовал, как у того бешено застучало сердце — и как судорожно напряглись мышцы под его руками. ​— Тсс, — прошептал Джозеф, склонившись к уху, — всё хорошо. Я здесь. Раздался тихий звон стекла о кафель. Дверь закрылась. Джозеф, всё еще придерживая Макса под грудь, обернулся и замер. На полу стояли две бутылки питьевой воды и флакончик с лубрикантом. Вся его ярость и ожидание атаки мигом улетучились. Рахмон не собирался врываться — он просто позаботился о водном режиме воспитанника. И о том, что Максу может быть больно, он тоже подумал. ​Джозеф аккуратно набрал на палец лубриканта и медленно проник в Макса. Он внимательно исследовал каждую складочку внутри — чувствовал тонкие изгиби и сопротивление мышц. Пальцем он легко коснулся простаты, и Макс тут же выгнулся, наполнившись дрожью, которая переросла в глубокий стон. Тело Макса жадно отвечало на каждое прикосновение. ​Джозеф толкнул Макса на кровать, и тот недовольно огрызнулся. Временная пустота внутри раздражала. Он отполз выше и втиснулся головой в подушку. — Расслабься… — велел Джозеф, прижавшись к нему всем телом. — Тише. ​Вошёл он в Макса осторожно, почти до конца. Джозеф ощутил, как мышцы сжались вокруг него. Он слегка прошёлся по простате, заставляя Макса окончательно сдаться. Джозеф попытался повернуть его лицом к себе, но тот ещё сильнее вжался в подушку. Тогда Джозеф просунул руку под его лицо и почувствовал лёгкий укус в ладонь. Горячее дыхание и тихие поцелуи разливались по коже, отзываясь низким гулом где-то внизу живота. ​Макс шевелился всё сильнее и кусался, тихий стон становился громче, пока не превратился в настоящий крик. Чтобы удержаться внутри, Джозефу пришлось быть немного грубее — он глубоко и ритмично проникал, выискивая тот самый угол, от которого Макс терял рассудок. Тот потянул руку вниз, но Джозеф мягко оттолкнул её. ​— У тебя всё получится, — шептал Джозеф. — Кончи. Макс проваливался в эту пропасть доверия, отдавая Джозефу право решать, когда наступит финал. Он подставлялся под каждое движение, ловя губами воздух. Когда казалось, что терпеть дальше невозможно, Макс кончил. ​В один момент Джозеф отпустил все преграды — с глухим, сдержанным стоном вдохнул, будто тонул, и, обхватив Макса крепче, дрогнул всем телом. Его накрыла волна — глубокая, тёплая, необратимая. Он задержал дыхание, замер, потом слабо выдохнул и, неохотно разжав руки, лёг рядом. ​— Ты такой тёплый… — прошептал он, уткнувшись носом в изгиб плеча. — Я бы мог так лежать вечно. ​Секс вымотал Макса. Обычно щепетильный к чистоте, теперь он даже не реагировал на липкость кожи. ​— Устал… Я немного полежу, и всё пройдёт… — пробормотал он, едва шевеля губами. ​Джозеф бережно прижал его к себе, устроив на своей груди, и промолчал.

***

Яркая луна проложила на полу серебристую дорожку к спящим. Чувство чужого присутствия кольнуло где-то внутри, и Джозеф проснулся. Насколько он помнил, в доме никого не было. Макс спокойно посапывал рядом — удивительно, что при всей своей чуткости он не пробудился. Джозеф осторожно поправил подушку под его головой, но навязчивое ощущение «чужого» не исчезало. Не включая свет, он накинул восточный халат Питера — из тех, что Макс называл «парчовыми». Зябко кутаясь в чужую вещь, он побрёл на слабое свечение настольной лампы из приоткрытых дверей кабинета. ​В центре комнаты в кресле-качалке мерно покачивался Лукас. ​— Никогда не любил этот банный домик, — произнёс он. — Отец таскал меня сюда, когда я приезжал на каникулы. ​— Зачем ты тогда здесь? — поинтересовался Джозеф. ​— Он сегодня почти не ел, — ответил Лукас, перестав качаться. ​— Ради этого ты сюда пришёл среди ночи? — возмутился Джозеф, устраиваясь на диване. ​— Мне пришлось усилить охрану суррогатной матери. Боюсь, придётся сделать то же самое и для Макса. ​— Насколько это обдуманное решение? Учитывая траты… ​Лукас встал, взял со стола планшет и присел рядом на диван. ​— Это слили на мою почту с анонимного адреса пару часов назад. Конечно, мне не составило труда вычислить отправителя. Это моя «бывшая», — Лукас умышленно выделил это слово интонацией. — Узнаёшь? ​Джозеф взглянул на экран и увидел крошечные детские ножки, больше напоминавшие вилочки с недоразвитыми пальчиками без ногтей. Лишь на большом пальце виднелось некое подобие роговой пластины. ​— Что это? — вздрогнул Джозеф. — Я не занимаюсь недоношенными младенцами. Лучше покажи это Максу, это его специализация. ​— Не спеши, — прищёлкнул языком Лукас, — не делай скоропалительных выводов. ​Картинка на экране сменилась: перед Джозефом предстал типичный горный пейзаж — мрачные скалы, редкие покорёженные сосны и несколько искривлённых лиственных деревьев с багряной листвой. Несмотря на осень, небо сияло холодным, морозно-голубым светом. ​На голом камне сидел ребёнок лет четырёх — вероятно, тот самый. Длинные светлые волосы спадали ниже плеч, а на худощавом тельце висел старый поношенный свитер тёмной расцветки. Коротковатые штанишки задрались, обнажая худые ноги. Холод, казалось, пронизывал до костей, но малыш его не замечал: он весело тыкал веткой в бегущий у ног ручей и напевал зловещую «Mutter» группы Rammstein. ​Niemand hat mir einen Namen gegeben — «Никто мне имени не дал»… Und dann werde ich sie im Fluss ersäufen — «А потом я утоплю её в реке»… ​— старательно выводил он. ​Малыш был удивительно артистичен: гордо вздёрнутый носик, лёгкая полуулыбка, а в глазах, прищуренных от яркого солнца, блестел живой интерес. Он небрежно взглянул в сторону камеры, будто ища одобрения у оператора, и тогда стала видна его уникальная черта — разноцветные радужки. За кадром ему радовались, и кроха отвечал безмятежностью, совершенно не понимая, как его невинный образ контрастирует с ужасающим текстом песни. ​— Это Макс. Взгляд тот же, — уверенно произнёс Джозеф. — Откуда эта запись у Паулы? ​Лукас пожал плечами — он и сам хотел бы знать, какая связь между маленьким Максом и его бывшей женой. ​— Этим вопросом сейчас занимаются Симон и Ульрих. Смотри дальше, Джозеф. Вторая запись была сделана раньше. Здесь тот же самый свитер был Максу слишком велик. О времени намекала погода — ранняя весна. На деревьях едва намечалась зелень, а из земли робко пробивалась молодая трава. На этот раз Макс послушно держался своей крошечной ручкой за широкую мужскую ладонь и с доверчивостью подставлял бледное личико весеннему солнцу. Он едва поспевал за взрослым, торопливо семеня по кривой лесной тропинке. Резиновые сапожки болтались на ножках, были велики и неудобны, но Макс будто не замечал — он привык. Он охотно откликался на вопросы взрослого, стараясь быть внимательным и серьёзным. Джозеф слабо знал немецкий, но смысл беседы был ясен: взрослый голос называл страну — Макс тут же выдавал столицу. Когда география закончилась, перешли к математике. Взрослый называл числа, а малыш, почти не задумываясь, возводил их в квадрат или извлекал корни. Мужской голос терпеливо учил Макса раскладывать каждое значение на простые множители, выискивать неделимую основу, проверяя пределы его способностей. ​— Если позволишь, я могу тебя взять на руки, — с уважением предложил взрослый. ​Макс кивнул и протянул к нему свои тоненькие ручки. На этом запись прервалась — снимать и одновременно держать ребёнка на руках оказалось неудобно. ​— Он ему доверял… — тихо сказал Лукас, отведя взгляд. — а потом… что-то случилось. Один фрагмент Лукас смотреть не позволил, оберегая Джозефа. Там был Макс: пугающе чистый, с волосами, вымытыми до скрипа, в хрустящей обнове. На его мертвенно-бледной шее и ключицах проступали свежие синяки. Знакомый голос с поучительной интонацией «пастора» методично вскрывал психику ребёнка, пытаясь скормить ему собственное преступление. Но ужасала не подлость взрослого, а ответная реакция. Четырёхлетний мальчик отвечал ледяными, выверенными фразами, словно под детским обликом скрывался расчетливый старик. Это была дуэль двух монстров, один из которых просто был маленьким. ​— Что ты от меня скрываешь? — спросил Джозеф, чувствуя, как внутри всё заледенело. ​— Это записано незадолго до его побега. Не нужно тебе это видеть… — Лукас тяжело вздохнул. — Но есть то, что ты должен знать. ​Он снова передал планшет Джозефу. На экране мелькнули совсем недавние кадры — явный признак слежки. Макса сняли в день похорон Питера: ракурс был сбоку от кладбища и слегка сверху. И ещё в мотеле «Гензель и Гретель» — с двух разных углов. Тогда они были вдвоём с Джозефом. И, наконец, серия снимков из больницы. ​— Почему ты продолжаешь с ними заигрывать, Лукас? — грубо спросил Джозеф. — Зачем провоцируешь их на гадости? Нет такого закона, который заставляет терпеть бывшую жену и тем более её совершеннолетних детей! ​— Я не могу просто вышвырнуть Паулу. Это значит испортить отношения со всей семьёй… со всем обществом, — глухо признался Лукас. ​— Твоя родня этим блестяще пользуется, — отрезал Джозеф. — Они изгадили дом, сломали твой мирт — и это только начало. Дело в уважении, Лукас! Какая выгода Максу от этих людей? Хоть один из них прислал ему открытку на Рождество? Хоть кто-то пригласил к себе на ужин, пока он перебивался кормом из отделов для животных?.. ​— Я пытался, Джозеф… накормить его. Когда он приходил в мой ресторан… — виновато объяснил Лукас. ​В комнату вошёл Макс. Собеседники не заметили его сразу — они были слишком увлечены спором. ​— Смотрите кино с моим участием? — негромко спросил он. На нём не было ничего, кроме лёгких шорт. ​Лукас невольно задержал взгляд: к старым, побледневшим шрамам на теле сына добавились новые «метки» — багровые засосы, укусы и отпечатки пальцев Джозефа. Это выглядело вызывающе, на фоне только что увиденных архивных кадров. — Мне тоже прислали пару «серий», — бросил Макс, ничуть не заботясь о том как выглядит. — Думаю, пора напрячься. Макклайи не просто угрожают — они всегда исполняют свои обещания. ​— Ты точно уверен, что Паула причастна к тому, что с тобой произошло? — Лукас всё ещё пытался нащупать почву для сомнений, боясь называть вещи своими именами. ​— Это не «произошло», — оборвал его Макс, и в его голосе прорезался тот самый мертвенный холод из видеозаписи. — Кевин подрезал меня на трассе умышленно… ​Макс полоснул отца взглядом, не давая вставить ни слова. ​— Я очень хочу жить, Лукас, что бы ты там ни думал. И хочу, чтобы жили мои близкие. Но по факту — я не могу гарантировать безопасность никому за пределами этого дома. Особенно Агнес. ​Ушедший в иной мир Питер повторял, как заклинание: беда Лукаса в том, что он упорно недооценивает Макклайев. Это семейство — хищный паразит, мечтающий стать телом своего хозяина. Им нужно всё: наследство Донованов, их имя, их прошлое. У Макклайев никогда не было своего лица — только маски, прираставшие кровью. Они хотят стать Донованами, но для этого им нужно уничтожить оригинал. До последнего носителя. Они пугающе последовательны в своей подлости и плодовиты, как крысы. ​— Макс… — прошептал Лукас. — Симон и Ульрих уже занялись этим. Суррогатная мать под защитой, в поместье. Там безопаснее. ​— Я не доверяю Ульриху. Симону — тем более. Эта старая шавка Питера подыгрывает Макклайям, — отрезал Макс.— Я с ними никогда не сработаюсь. ​— Зря ты так. Симон много лет ведёт наши дела и не раз доказывал полезность. Он не на стороне Паулы. Но она всё ещё носит фамилию Донован, и её безопасность входит в наши протоколы.

***

​Вечером следующего дня семья вновь собралась за праздничным столом — встречали 2019 год. Проблемы Макса на время отошли на второй план: теперь ими занимались телохранители и Симон. ​Рахмон, решив провести этот вечер с воспитанником, оставил своего спутника Найджела. Фиона была довольна: атмосфера получилась по-домашнему уютной. Гостиная утопала в мягком свете свечей. У камина мирно посапывал Карагёз. На коленях у Рахмона свернулся в клубок огромный серый кот с дьявольски умной мордой. Рахмон рассеянно гладил его, наслаждаясь моментом. Была у него слабость к кошкам — то ли из-за их гордой отстранённости, то ли из-за бессловесного понимания. ​Стрелки напольных часов приближались к полуночи. Все затаили дыхание. Когда часы начали отбивать двенадцать, наступила полная, сосредоточенная тишина — как вдох перед прыжком… ​— Всё проходит, всё меняется. Вот и этот год стал прошлым… — пробормотала Фиона, разливая шампанское. В этот раз она проигнорировала возражения Макса и наполнила его бокал. — Вот так и нас через много лет за этим столом сменят другие, а мы будем наблюдать за ними из тонкого мира и удивляться их суете. ​— Иншаллах, — подтвердил Рахмон. ​— Да будет так, — согласилась Агнес. ​— Пусть будет хорошо нашему роду: и тем, кто уже ушёл, и тем, кто ещё придёт. И той малышке, что уже в пути, — Фиона посмотрела на Макса, а потом заискивающе на Рахмона. — И твоему славному роду, Рахмон, процветания…