ANGIAK

— Сеньйорита, это ваша вторая беременность? — спросил Макс, заранее зная, что услышит в ответ. ​— Нет, третья, — откликнулась женщина. Она лежала на кушетке на левом боку, с подложенным под поясницу валиком. ​Её живот — круглый, тугой — был исполосован глубокими фиолетовыми растяжками. Английский она почти не понимала, с французским было чуть лучше, но тоже не слишком. ​— И сколько лет вашим мальчикам? — поинтересовался Макс, хотя в действительности этот вопрос его совершенно не занимал. Он лицемерил — беззастенчиво и намеренно. Пользовался старым, грубым, но безотказным приёмом Рахмона: женщины «оживали», когда кто-то интересовался их детьми, невзначай преуменьшал их возраст или — классика — ошибался в количестве беременностей. Это обезоруживало и располагало. Нужную информацию он знал назубок, даже не заглядывая в медкарту. ​— Старшему шесть, а младшему четыре, — услышал он в ответ, — они сейчас с отцом отдыхают на Карибах. ​Уже родившиеся дети не вызывали в нём ничего, кроме сухого профессионального интереса. Но Макс делал вид, что внимательно слушает об особенностях развития этих двух «самых красивых в мире» мальчиков. Он смотрел на женщину участливо, хотя мыслями давно был не здесь. Там, в матке абсолютно случайной женщины, находилась его генетическая дочь. И он пока не испытывал к ней ровно никаких чувств — как и ко всем прочим плодам своих клиенток. ​Макс скользнул взглядом по экрану УЗИ-аппарата. Всё шло штатно. ​— Малышка сильно толкается? — поинтересовался он скорее из личного любопытства, чем по необходимости. ​— Нет, не очень. Почти не беспокоит. ​Макс повернул монитор от неё. Всё, что происходило на экране, больше не имело к ней отношения. Он был убеждён: лишняя привязанность только вредит делу, особенно когда человек перед тобой — не мать, а контрактный носитель. ​— Хочешь послушать её сердцебиение, Лукас? — в этот раз он обратился к отцу, затаившемуся в полутени кабинета. ​Лукас кивнул, сохраняя сосредоточенное выражение лица. Эмоций было немного: речь шла о продолжении рода, и ребёнок обязан был быть безупречно здоров. ​Макс слегка прибавил громкость. Сердце забилось ритмично и чётко. Лукас подался вперёд, прислушиваясь. На экране виднелась тень ребёнка — сплюснутая под углом, но вполне различимая. Макс зафиксировал нужные параметры и сделал запись в блокноте. ​— Это её профиль, — спокойно пояснил он. ​Лукас сделал полшага к свету и вгляделся внимательнее. Макс не мешал. ​— Пальчики пересчитывать будешь? — иронично спросил он, не отрываясь от записей. ​— А что, есть повод? — насторожился Лукас. ​— Нет. Просто часто спрашивают, — Макс выдал дежурную улыбку. — В топе самых популярных родительских тревог. ​— Может, не стоит? Если всё нормально — зачем лишний раз беспокоить девочку? ​— Согласен… Хотя, знаешь, пока ни один ребёнок не жаловался мне на беспокойство. ​Лукас знал о малышке всё с первого дня переноса эмбриона, не пропуская ни одного отчёта. Но теперь, когда доступ к данным получил Макс, только он имел право распоряжаться этой информацией. ​Лукас смотрел на расслабленные плечи сына, тщетно пытаясь уловить хоть тень отцовской нежности. Тщетно. В холодном взгляде Макса не было ничего похожего на тепло. Парадоксально, но именно Лукас чувствовал к этой «тени» на экране больше привязанности. Как когда-то — к детям Паулы. ​Он понимал: для отцовства Макс ещё слишком молод. Он либо не готов, либо просто не создан для этого. Его Макс — когда-то сам нежеланный ребёнок — теперь станет отцом такой же, по сути, нежеланной девочки. Эта мысль огорчала Лукаса по-настоящему. ​Питер, кажется, не питал иллюзий. Он знал, что внук добровольно на это не пойдёт, и потому заставил. Прибегнув к шантажу, в котором был мастером. ​Завершив диагностику, Макс достал салфетки и аккуратным, почти механическим жестом помог женщине вытереть живот. ​— Сеньорита, вас, вероятно, информировали о подготовке к родам при ягодичном предлежании. Это сложный процесс, — он осторожно прощупал её отёкшие лодыжки. — Прошу вас серьёзно отнестись к здоровью и не рассматривать деторождение как регулярный источник дохода. Повторные нагрузки могут стать фатальными для вашего организма. ​Женщина с трудом повернулась. Она чувствовала себя истощённой развалиной, хотя ей отчаянно хотелось казаться привлекательной в глазах этих красивых мужчин. Она хотела сказать, что ей нужны деньги, чтобы поднять сыновей, что ей никто не помогает… Но это были стандартные оправдания, и она лишь тяжело вздохнула. ​Макс понимающе кивнул. ​— Думаю, уже в апреле вы обнимете своих детей. Может, даже раньше. Дети моего рода всегда спешат появиться на свет.

***

Макс быстро восстанавливался, буквально упиваясь ощущением хлынувшей на него свободы — целым морем, бескрайним океаном свободы. Теперь он мог позволить себе роскошь, о которой годами не смел даже мечтать: спать сколько угодно, заниматься чем заманется или же просто часами не делать ничего. И он пользовался этим как мог. ​Когда Джозеф уходил на работу, Макс уезжал в город. За годы, проведённые в Эдмонтоне, он так и не успел по-настоящему узнать его. Теперь он неспешно открывал для себя уютные кофейни, музеи, лавочки с аборигенскими сувенирами или крошечные европейские магазинчики. ​Самостоятельно садиться за руль врачи пока запрещали, так что он пользовался услугами водителя, которого настойчиво рекомендовал Симон. Вообще, «свобода» Макса не была безграничной: Симон добился, чтобы охрана Питера во главе с Ульрихом осталась при нём. Единственной уступкой стало то, что Ульрих всё же подобрал для него сопровождающих — очень тихих, почти невидимых и не задающих лишних вопросов. ​Фиона решила остаться с внуком до весны, пока он окончательно не окрепнет. Об этом она сообщила ошарашенному Максу тоном, не терпящим возражений. ​Вместе с ней он осваивал новый для себя щипковый инструмент, заодно восстанавливая чувствительность пальцев. А в дни, когда лень побеждала, просто наблюдал, как бабушка колдует на кухне. Её присутствие действовало на него умиротворяюще. Вечерами Макс учил Агнес танцевать танго под звуки бандуры — Фиона виртуозно подыгрывала им, чутко подстраиваясь под их ритм. Это продолжалось до тех пор, пока Лукас или Джозеф не возвращались домой. ​Свободное время Макс посвящал разбору завалов в библиотеке Питера — хотя Лукас едко напоминал, что теперь это его собственные завалы. ​Чтобы не утонуть в семейных архивах, пришлось призвать на помощь угрюмого Николаса. Теперь Макс знал всё: когда отелилась корова его пра-пра-прадеда и в какое именно дерево на окраине Перемышля ударила молния. Он изучил, кого брали в жёны молодые Донованы-Палагны, и как звучала его фамилия в XVI веке, ещё до переселения с гор. Он даже выяснил обстоятельства падения с лошади ворчливого Петруся Темнюка — настоящего ментального двойника Питера Донована. Скрупулёзность, с которой предки вели записи, поражала и умиляла одновременно. ​— Кто они, все эти люди, так бережно сохранившие память о себе? — спросил однажды Макс. ​— Свободные и грамотные люди. В основном строители, архитекторы, подрядчики… Довольно предприимчивые, — отозвался Николас. ​— Вольные каменщики? Масоны? — Макс отложил в сторону старинную рукопись и снял специальные тонкие перчатки. ​— Есть и такие данные. Адам Темнюк вступил в ложу в Вене. Теодор — позже, в Кракове. Это было нормой для их круга: уважаемые специалисты с влиятельными связями. ​— А Макклайи? Какая их роль в нашей истории? ​Николас презрительно хмыкнул: — Да какие они Макклайи? Шелупонь. Мусор, не имеющий никакого отношения к тому славному роду. Одним словом — каннибалы. Они извели настоящих Макклайев, украли их фамилию, лицо и историю. Но остались записи — и ещё много чего, что никогда не позволит этим ничтожествам стать Макклайями. Или нами.

***

Несмотря на внешнее благополучие, Макс оставался тревожным. Он уставал, плохо спал, иногда подолгу смотрел в потолок, словно ища что-то в пустоте. Внутри него, в самых глубинах сознания и тела, ворочалась тяжёлая тень страха. Она медленно опутывала его, не давая спокойно дышать. Это был страх за отношения с Джозефом, ставшие для него главной опорой, за безопасность семьи и даже за будущее маленькой дочери, хотя сам он пока не до конца это осознавал. ​Иногда ему казалось, что весь мир держится на тонкой ниточке, которую он может в любой момент нечаянно оборвать одним лишь неверным движением мысли. Джозеф старался быть рядом, утешал, обнимал, говорил спокойно и просто — но не понимал, что именно терзает Макса. А Макс не знал, как объяснить то, для чего не находил слов. ​— Мне страшно… — выдохнул Макс, не глядя ему в глаза. — Страшно проснуться однажды и не найти тебя рядом. Что ты уйдёшь, решишь, что я слишком проблемный, слишком неудобный. Не такой, как тебе нужно. Я всё время боюсь сделать что-то не так… ​Джозеф нежно провёл рукой по его волосам. Он хотел, чтобы у них было всё по-настоящему — надолго, навсегда. Но между ним и Максом пролегала невидимая пропасть. Они были слишком разными — по статусу и по происхождению. ​Джозефа унижала сама мысль о жизни в доме, за который он не платил. Он, конечно , зарабатывал, в перспективе станет не бедным человеком, но вряд-ли когда-нибудь достигнет уровня Донованов. Это совершенно другой масштаб. Жить с Максом значило, подчиниться его правилам. Быть частью его семьи, не имея своей. Жить в его доме, не имея своего. Любить его детей, зная, что собственных не будет — из-за чужих семейных предрассудков. Когда Джозеф переехал в особняк, его поначалу пугала сама природа этого пространства — безмолвная, сдержанная, застывшая в холодном мраморе, в изящной ковке перил, метлахской плитке Левинского и тяжёлых витражных абажурах ламп Тиффани. ​Он вырос в другой реальности. В его памяти навсегда отпечаталась старая кровать, на которой они с приёмной матерью спали вдвоём — просто потому, что второй не было. Осталась и кочевая жизнь: от одной убитой квартиры к другой, из социального жилья — в съёмное. Агнес делала всё, что могла. Но даже обратиться за помощью не имела права: по документам Джозеф числился у родной матери, и любые попытки претендовать на опеку привлекли бы опасное внимание. Ей просто не позволили бы стать матерью для ребёнка собственной сестры. ​Но злиться на мать, которая его родила, Джозеф не имел права. Без тех нескольких крупных переводов от её имени он, возможно, никогда не смог бы получить медицинское образование. Деньги приходили без объяснений — падали на счёт внезапно, но всегда кстати. Суммы были значительными; в целом они соответствовали всем тем выплатам, которые она получала на него в детстве. Джозеф верил: у неё просто проснулась совесть. ​Тогда он написал ей короткое сообщение с благодарностью. Она не ответила. И Джозеф решил: как только сможет — вернёт всё до последнего цента. С тех пор он больше не пытался связаться с кровной семьёй. Решение поговорить с Максом о деньгах далось Джозефу трудно. Он долго собирался с мыслями, подбирал слова. Тема была для него болезненной, почти постыдной, но замалчивать её дальше становилось невозможно. ​Он выплачивал ипотеку за квартиру, в которой почти не бывал. Агнес, оставив тяжёлую нелюбимую работу, больше не могла вносить свою долю. Расходы на машину, бензин, лекарства, помощь по дому — всё это списывалось со специальных счетов, которые, как Джозеф начинал догадываться, не были бездонными. Макс числился на больничном и получал пособие по нетрудоспособности, но оно вряд ли покрывало и малую часть трат на реабилитацию, охрану и прислугу. Особняк продолжал свою роскошную, но ненасытную жизнь. По факту в семье зарабатывали лишь двое — он и Лукас. ​— Макс, — начал он неуверенно, — ты говорил, что у Питера не было миллионов… Прости, мне трудно об этом говорить, правда… — Он опустил глаза и сцепил пальцы. — Просто… прислуга, охрана, эти званые ужины… Я боюсь, что однажды мы просто выбьемся из бюджета. И нам нечем будет оплачивать твою реабилитацию. ​— За кого ты меня принимаешь, Джозеф? — в голосе Макса скользнула обида. — Разве я похож на человека, который сорит деньгами? Охрана, водитель — это не каприз. ​— Я не это имел в виду, Макс… — Джозеф потянулся к нему, но тот вывернулся, избегая прикосновений. Макс умел становиться невыносимо далёким, когда чувствовал себя загнанным в угол. ​— Наших заработков не хватит, — тише продолжил Джозеф. — Дом, безопасность, скрытые расходы… На всё нужны миллионы. А у нас их нет. ​— Почему ты вообще решил, что должен тратить свою зарплату, Джозеф? — Макс удивлённо вскинул брови. — И о каких миллионах ты всё время твердишь? ​Он усмехнулся с явным самодовольством. ​— Что в наше время миллион? Я бы не стал менять фамилию ради пары миллионов. Оставаться мистером Сафари куда приятнее — никаких обязательств перед семьёй, которая годами на меня забивала. ​Макс ненадолго замолчал, а затем добавил уже мягче: ​— Ты чересчур неточный в суммах. Миллион и миллиард — это не одно и то же. ​Он посмотрел на Джозефа, задержав взгляд на его профиле, на высоком округлом лбу — этом зримом знаке острого ума. ​— Ну, ты же анестезиолог. У тебя не бывает приблизительных цифр. ​Джозеф присвистнул от изумления, начиная догадываться, к чему тот клонит. ​— Питер? Миллиардер? — переспросил он, не веря собственным ушам. — Этот старый скряга? Этот скупердяй, заставивший собственного внука нищенствовать? Джозеф покачал головой, пытаясь сопоставить услышанное с образом, который давно сложился в его голове. Питер никогда не производил впечатления богача — скорее напоминал обедневшего аристократа. Вечно в старомодном твидовом пиджаке, сухой, саркастичный, сдержанный до жестокости. Ни намёка на показную роскошь. ​— Но Питер не делил свои миллиарды с теми, кого считал неготовыми, — тихо заметил Макс. — В том числе и со мной. ​Он говорил это без злобы. Питер слишком хорошо знал цену слабости и до последнего боялся вырастить из внука второго Кевина. Макс стал неловко оправдывать деда, сбиваясь, касаясь Джозефа то за руку, то за ворот. В этой растерянности было что-то обезоруживающе трогательное. Джозеф невольно улыбнулся, всматриваясь в его округлившиеся бездонные глаза. ​— Зайдёшь завтра перед ужином в библиотеку? — осторожно спросил Макс, словно ставя точку. — Нужно будет поговорить. ​— Почему завтра? — Джозеф усмехнулся, ощутив себя школьником на ковре у директора. ​Макс ответил одной из своих характерных улыбок — сосредоточенных, с глубокими ямочками на щеках. ​— Зачем люди делают минет? — спросил он внезапно. — Для размножения ведь не обязательно. ​Джозеф притих, но не удивился. У Макса не бывает случайных вопросов. ​— Это приятно, — объяснил он спокойно. — Обычно для обеих сторон. А ещё… это может быть игрой во власть. ​Макс, не отводя взгляда, провёл кончиками пальцев по воротнику его рубашки. Слегка потянул ткань, затем опустил руку ниже, к поясу. И медленно опустился перед ним на колени. ​— Ты хочешь контроля? — почти шёпотом уточнил Макс. ​Он положил ладони на живот Джозефа, чувствуя каждое напряжение его мышц. Медленно, почти робко стянул брюки ниже. И замер, будто перед прыжком в бездну. ​Джозеф опёрся спиной о холодную стену и подался вперёд, облегчая доступ к телу, которое Макс так жадно хотел исследовать. В его дыхании сплелись предвкушение и абсолютное доверие. ​Макс наклонился, обхватил его губами и втянул в себя, продвигаясь настолько глубоко, насколько позволяло горло. Гортань задрожала от усилия. Он жадно втягивал воздух носом, до боли сжимая пальцами бёдра Джозефа, чувствуя, как тело над ним тяжелеет, полностью поддаваясь желанию. ​Джозеф всем своим естеством давал понять: останавливаться нельзя. И этого хватило, чтобы Макс покорно остался внизу — не отстраняясь от удушья, от давления, от момента, когда дышать стало почти невозможно. Он держался. ​Толчки Джозефа стали сильными, болезненными, он уже не сдерживал стон. Внезапно он замер, и Макс почувствовал — сейчас произойдёт то, что его пугало. Он попытался отстраниться, но настойчивые руки Джозефа не отпустили, удерживая с силой, лишая шанса уйти. ​Джозеф наполнил рот Макса густой, тёплой спермой. Макс боролся с рвотным рефлексом, доверяя ему до конца — даже когда страх сжимал горло, а тело дёргалось в непроизвольных толчках. Лишь когда дыхание стало рваться судорожно, а грудь сдавило спазмом, Джозеф наконец отступил. ​Макс не сразу смог сглотнуть — плотная субстанция застряла в горле. Паника подступила к самому сердцу, и лишь с усилием, почти с болью, он справился. В этой жёсткой близости сплелись власть и подчинение, предельное напряжение и беззащитность. ​Макс опустился на ковёр, прижав ладони к горлу. Шея пылала, дыхание сбивалось. Джозеф сел рядом и неторопливо, большим пальцем размазал тёплую каплю по его нижней губе. ​— Как ты? — спокойно спросил он. Это был первый раз, когда он позволил себе кончить ему в рот. ​Макс не ответил. Лишь закрыл глаза и снова сглотнул. Он не знал, чего в нём сейчас больше — остатков паники или той странной покорности, от которой уже никуда не уйти.

***

Следующим утром Макс, кутаясь в тёплую зимнюю куртку, провожал Джозефа на работу. Было ещё темно и холодно. Можно было пройти подземным коридором к гаражу, чтобы не мёрзнуть, но Джозеф предпочёл прогуляться — хотел окончательно проснуться, да и Макса немного размять. Тот шагал рядом, чуть покачиваясь, ставя ноги шире обычного — прошедшая ночь напоминала о себе. Джозеф сразу это подметил. Ему льстило видеть на Максе следы своей власти, своего желания. Снаружи — всё такой же тихий, сдержанный, даже скромный. Но прошлой ночью… Прошлой ночью Макс извивался под ним, как распалённая шлюшка, сам подставлялся, срывался на стоны — дикие, неконтролируемые. Джозефу до сих пор стоило усилий не утонуть в этих воспоминаниях. У машины он притянул Макса ближе, обнял за талию и, склонившись к уху, прошептал с хрипотцой: — После того, как ты стонал у меня в руках… Как, чёрт возьми, я теперь должен думать о работе? Макс подождал, пока за Джозефом не сомкнулись автоматические ворота. Сегодня он собирался поработать с Симоном, но до его визита ещё оставалось время. Решив воспользоваться этой паузой, он вышел в парк — прогуляться в предрассветной тишине. Холод был пронизывающим, но не резким. Дорожки уже аккуратно вычистили от снега. Макс шагал неспешно, вглядываясь в приглушённые краски зимнего сада. Тёмно-зелёные ели и стройные туи сохраняли свою плотную хвою, словно вовсе не замечая морозов. Между ними виднелись раскидистые кусты можжевельника с сизыми ягодами, а рядом — заботливо укутанные агроволокном кустарники, на которых всё ещё висели промёрзшие, но так и не опавшие гроздья калины. ​У одной из аллей вспыхнул ярким пятном куст рябины — её ягоды, будто стеклянные бусины, отражали скудный зимний свет. Чуть поодаль белели жемчужины снежноягодника, а на фоне тёмных ветвей одинокого боярышника пронзительно алели плоды. ​Макс остановился, задерживая взгляд на этой картине. Всё здесь было живым, упрямо сохраняющим форму и цвет посреди белой, почти беззвучной тишины. Он почти не знал садовника, который продолжал ухаживать за этим местом даже после смерти старого хозяина. Но, казалось, именно благодаря ему сад оставался не просто аккуратным, а живым — будто отказывался впадать в спячку. Макс сошёл с дорожки — и его ботинок тут же провалился в снег, ломая цельный, девственно гладкий покров. Белая поверхность треснула под его шагом, как тонкая корка льда, и нога утонула в мягкой, пушистой глубине. Это ощущение — нарушить нетронутую гладь — было странно приятным, почти интимным. Он машинально поправил голубую куртку с меховой оторочкой, застёгнул верхнюю кнопку — и медленно завалился назад. Спина погрузилась снег мягко и нежно. Над ним нависали тяжёлые, белёсые тучи. Столетние хвойные ветви покачивались от лёгких порывов ветра, на лицо опадали пушистые снежинки. Он не чувствовал холода. Не чувствовал тела. Только лёгкую тяжесть в груди — как перед сном. Он прикрыл глаза, и пространство отступило. Перед глазами всплывали картинки из прошлого дома, мигали и гасли, как в снах: дамы в шёлковых перчатках, мужчины в строгих пиджаках, дети, собаки, крики, музыка, столы, банкеты, огни, переливчатый смех… Они крутились, как карусель. Голос Питера звучал издалека, гулко, как будто из другого века. Макс замерзал. Тихо. Красиво. Без сопротивления.

***

— Сэр… Проснитесь, сэр… — чужие руки настойчиво трясли его, растирали лицо снегом, хлестали по губам, ставшими синими от холода. — Сэр, умоляю… ​Голос становился всё яснее — обретал форму, ритм, смысл. Макс медленно открыл глаза: темнота окончательно отступила, рассеиваясь в лучах холодного зимнего солнца. Человек, склонившийся над ним, с облегчением выдохнул, продолжая крепко держать его за плечи. — Ох уж эта молодежь… Совсем не бережёт себя. Макс вспомнил его. Кажется, это был тот самый таинственный, неуловимый садовник. Именно он ухаживал за парком и круглый год снабжал дом живыми цветами. ​Ранней весной в вазах появлялись подснежники и крокусы, за ними следовали тюльпаны, пионы, сирень и жасмин… Позже наступал черед роз и гортензий. Сменялись букеты, менялись вазы, но суть оставалась прежней: свежие цветы всегда стояли на каминной полке в библиотеке и в центре стола в столовой. ​Недавно строгие белые хризантемы и поздние розы, спасённые от первых заморозков, уступили место веткам ели и охристым гроздьям калины. — Давайте я помогу вам подняться, мистер Тодор… — Садовник протянул свою морщинистую руку, и Макс без колебаний принял помощь. Он окинул мужчину быстрым взглядом, прикинул возраст и не стал поправлять своё имя. Пусть будет так. Память со временем уходит — именно этого так боялся Питер: что вместе с телом неизбежно дряхлеет и мозг. ​Садовник аккуратно отряхнул с него налипший снег и, чуть смутившись, предложил: ​— Пойдёмте ко мне, отогреетесь. Я живу здесь же, в доме для персонала, — сказал старик, указывая на край участка, где в гуще вековых сосен прятался уютный двухэтажный флигель. — Ваш дед, Питер, иногда захаживал ко мне перекинуться в шахматы. Меня зовут Якуб Гоффман. ​Макс сильно продрог — он уже почти не чувствовал ног — и не стал возражать. Молча, прихрамывая, он побрёл за своим новым знакомым. — Раньше здесь жили повар и кое-кто из слуг, — продолжал Якуб. — Сейчас только я… и… — он запнулся, не договорив. — Конечно, если у нового хозяина появятся другие планы на этот дом... Флигель изнутри оказался просторнее, чем выглядел снаружи. Построен он был почти на полвека позже главного особняка — об этом Макс знал из старых записей, найденных в библиотеке. ​Пока он осматривался и стягивал с себя промёрзшую куртку, Якуб успел принести тёплый халат и свежее полотенце. ​— Горячий душ тебе не повредит. Иди отогрейся, — распорядился он без суеты. ​— Можно? — спросил Макс чуть растерянно. — Я… могу чувствовать себя как дома? ​— Ты и есть у себя дома, — раздался за спиной высокий женский голос. ​Из кухни вышла дама в длинном, до самого пола, белом переднике. Макс сразу узнал её — одна из дальних родственниц Питера, кажется, кузина. Он помнил её по тому дню семьи: она так забавно предлагала гостям брюссельскую капусту и гордилась своей тонкой талией. ​— Здравствуй, Теодор… ​Макс подошёл ближе и вежливо ответил на её рукопожатие ​— Макс. ​— Как скажете, сэр, — с улыбкой ответила она, приседая в лёгком, почти комичном реверансе.

***

Пока Макс грелся под горячими струями воды, Якуб тихо спросил: ​— Как он тебе, Элен? ​— Что тут скажешь… В мать пошёл. Красивый байстрюк получился от немки. Породистый. ​— А я считаю, он больше похож на Донованов. Тео — из наших, — возразил Якуб. — Не верю я в «чистую немецкую кровь» предков его матери. Я интересовался этим делом. Под конец войны в тот приют, свозили детей со всей Европы. Главное условие — правильные физические параметры. Жаль только, что все архивы уничтожили. ​— Мне кажется, он чувствует вину за своё происхождение, — вздохнула Элен. — Было бы хорошо реабилитировать Теодора в его собственных глазах. Не хочу, чтобы он эту вину неосознанно перенёс на свою дочь. ​Якуб молча кивнул. Он почти всегда соглашался с Элен.

***

​Макс мылся, казалось бы, недолго, но за дверью его уже ждал Николас с комплектом одежды. Слуга что-то недовольно ворчал себе под нос, пока Макс, усмехнувшись, не скинул халат и не встал перед ним абсолютно нагим. ​— Бесстыдник! — возмутился Николас. — Могли бы постесняться пожилого человека… Вся шея искусана. Живого места нет! ​— Ниже… Смотри ниже, Николас… — с абсолютно серьёзным лицом произнёс Макс. ​— Что ниже?.. — Николас подозрительно прищурился, замирая. ​— Он меня укусил... В области паха. И за задницу тоже… кусал. Многократно, — пожаловался Макс с напускной трагичностью. ​Николас шумно выдохнул и прикрыл глаза, что-то яростно шепча себе под нос. Послышалось лишь: «Мартовские коты… Превратили почтенный дом в театр абсурдных страстей». ​Макс натягивал джинсы, которые никак не хотели идти на компромисс с влажной кожей. Ткань цеплялась, неприятно стягивала бёдра, но он упрямо тянул их вверх. ​— Понапридумывают идиотской моды… — ворчал Николас, наблюдая за этой борьбой. — Как в этом вообще можно дышать, не то что ходить? ​— Они удобные, Николас, — улыбнулся Макс, наконец втиснувшись в плотный деним. ​— Да-да. Особенно когда их приходится натягивать едва ли не щипцами, — фыркнул тот. ​Он подошёл ближе и принялся поправлять воротник на рубашке Макса с видом лекального перфекциониста: ​— Стой ровно. Если уж наряжаетесь, то хотя бы выглядите пристойно. ​Макс повёл носом, уловив густой аромат кофе, доносившийся из кухни. ​— У Якуба чудесно пахнет кофе, Николас. Давай напросимся? ​— Нет, — строго отрезал тот. — Вам нужно поспешить домой к завтраку, а не таскаться здесь в чужих халатах. ​— Понял, — Макс всучил Николасу пакет с мокрыми вещами. — Ступай, Николас. Я приду позже.

***

​Элен уже сняла передник и сидела за столом рядом с Якубом. Вокруг них суетилась юркая горничная; заметив Николаса рядом с Максом, она поспешила принести ещё один прибор. ​— У моей прислуги есть собственная прислуга, а у моей охраны — своя охрана… — вполголоса пропел Макс, иронично подмигнув девушке. Та кокетливо улыбнулась, но тут же наткнулась на уничтожающий взгляд Николаса. ​В обществе Элен Максу было легко. Её манеры напоминали деда, но в них не было его ледяной колючести. Она коротко рассказала о себе: детей нет, замужем была не раз — сколько именно, уже не помнит, семейная жизнь её не впечатлила. Видимо, слишком поздно обратила внимание на Якуба. Перед Максом стоял поднос с бутербродами. Нежные ломтики хлеба были густо покрыты творогом, растёртым с маслом, чёрным перцем и луковым соком. Сверху — тончайший край ветчины, долька яйца, томат и свежая зелень. ​— Я слышала, ты не ешь свинину, но, кажется, ошиблась, — заметила Элен, торжествующе глядя на Николаса. ​— Обычно я не ем мясо млекопитающих. У птиц и рыб нервная система примитивнее, — ответил Макс, но тут же впился зубами в бутерброд. — Но сегодня я нарушу все правила. ​Он был зверски голоден после ночи с Джозефом и ледяного сна в саду. Николас злобно косился на них, прихлёбывая обжигающий чёрный кофе. Его бесила эта фамильярность. ​— Не сверли меня взглядом, старый чёрт, — усмехнулась Элен. — Думаешь, если залить бороду краской, то и годы назад отмотаются? Люди шепчутся, ты и волосы в радикальный чёрный красишь. Правда? ​Макс не удержался и хихикнул, коснувшись своих платиновых прядей. ​— А ты чего скалишься, молокосос? — огрызнулся Николас. — Помню, как ты визжал, когда тебя в первый раз подстригли. Слёзы в три ручья лил. Ишь, взрослого из себя строит. ​В столовой повисло тяжёлое молчание. Макс вспыхнул, лицо покрылось пятнами. Насмешка при свидетелях ударила наотмашь. Он отложил в сторону недоеденный бутерброд. ​— Тео, ты не должен терпеть подобное, — жёстко отрезала Элен. — Здесь, в своём доме, ты всегда хозяин положения. ​— Теодор умер много лет назад, мадам… — сдержанно поправил Макс. — Меня зовут Макс. Или Дахил — если вам так удобнее. ​— На данный момент я — старшая в роду Донованов, — спокойно произнесла Элен. — И кому, как не мне, знать, какие имена мы давали детям с такой особенностью, как у тебя. Питер — имя первенца. А Теодор — имя, которое всегда носил ребёнок с гетерохромией. Это наше наследство. ​Она сделала глоток, глядя прямо на него. ​— Лукас, к примеру, не пользуется своим первым именем с десяти лет. Маленькие Донованы имеют право выбрать себе имя из доступных после первого причастия. Ты ведь был на нём, Теодор? ​— Какое теперь это имеет значение? — резко возразил Макс. — Я мусульманин. Моё имя — Дахил. Приёмный отец дал его мне… и оно — моё.