ANGIAK

Макс закончил все дела с Симоном раньше, чем рассчитывал, и теперь бесцельно бродил по библиотеке. Он успел принять душ, переодеться и, не зная, чем себя занять, лениво раскрыл старинный учебник по биологии. Некоторые устаревшие сведения и наивные схемы вызвали у него добродушную усмешку. Взгляд зацепился за знакомую книгу — ту самую семейную Библию, что раньше лежала в спальне Питера. После реставрации она выглядела по-прежнему, даже чуть свежее. Макс сел в кресло и осторожно пролистал страницы. На последнем развороте, в списке имён для поминания здравствующих, он заметил новую строку — аккуратно, чётко, узнаваемым почерком Николаса было выведено: ​Theodorus Maximus Etwellus Donovan-Palagn. ​Сомнений не было — это его имя! За маленького Teo первенца Питера, упоминали в другом списке — in memoriam. ​Чуть ниже под своим именем Макс увидел имена Джозефа Алена и Агнес Кински. А ещё ниже, едва заметно, тонким карандашом было упомянуто имя некой женщины тридцати четырёх лет от роду с краткой припиской: «о благополучном родоразрешении и здравии младенца». Макс счастливо улыбнулся и, устроившись в кресле Питера, положил книгу себе на колени. Сам того не осознавая — вероятно, от скуки, — он принялся чернильной ручкой выводить на полях витиеватые, ни к чему не обязывающие вензеля. Прошло немного времени, и у книжного Ноя появилась спутница — испуганная девица без одежды, с пышными, выразительными формами. Макс изображал её тело с анатомической точностью, старательно располагая группы мышц на каркасе скелета. Особое внимание уделил волосяному покрову в промежности, вульгарно прорисовывая там каждый волосок. Он так увлёкся, что не заметил как за его непотребным занятием кто-то наблюдает. — Очень целлюлитная женщина. Не в моём вкусе, — раздался слегка насмешковатый голос Николаса. — Мне больше нравятся такие, как Фиона: с формами, но подтянутые. У-х-х-х! Макс не удержался и перекривил его: — У-ф-ф-ф… Да ты бабник, Николас! Заглядываешься на женщину Питера, старый развратник? — Разве что заглядываюсь, — вздохнул Николас с явным сожалением и чуть театрально опустил плечи. — Такие гордые, как Фиона, меня всегда игнорируют, — голос его приобрёл гротескную жалобу, словно он герой какой-то мелодрамы. — Правильно делают. Зачем им такой старый хрыч? — поддержал гордых женщин Макс, слегка ухмыляясь. Николас нахмурился — Макс был с ним слишком груб. — А ты, смотрю, решил подпортить семейное имущество? — поинтересовался Николас, когда перестал дуться. — Прости, — Макс стыдливо прикрыл ладонью своё художественное творение. Николас забрал раскрытую книгу у Макса с колен и положил её на стол так, чтобы лучше рассмотреть рисунок. Женская фигура была изображена с беспощадным соблюдением законов физики: грудь подчинялась силе притяжения и не тянулась сосками к небу, как на идеализированных гравюрах Доре, а покорно смотрела вниз. В каждом штрихе чувствовался почерк хирурга. ​— Реалистично. Слишком, как на мой вкус. Дерзко, — констатировал Николас. — Но ты не оригинален. Он с шумом вырвал испорченную страницу и развратная женщина заметно сморщилась под натиском жилистых мужских рук. ​— Зачем ты так с книгой? Её можно было спасти. Это же семейная Библия! — Макс забрал из рук Николаса измятый лист и попытался его расправить, наивно надеясь приладить обратно, чем вызвал у старика приступ безудержного смеха. ​Не переставая смеяться, Николас вытащил из кармана ключ и открыл один из нижних шкафов. Там, в полумраке, хранилось около десятка таких же Библий разной степени сохранности: от потрёпанных временем фолиантов до почти новых томов. Поверх них лежала достаточно пухлая стопка вырванных страниц. ​— Я же говорил, Макс, — ты не оригинален. Это всё гены, — Николас фыркнул, вытирая выступившие от смеха слёзы. — В роду Донованов не водилось таких, кто хотя бы раз не «наследил» в семейном Писании. Страницу заменить проще, чем перевоспитывать зарвавшихся щенков. Действительно — ничего нового Макс не изобрёл. Вот, например, отец Питера пририсовал Еве в руки блестящую сковородку — явный месседж эмансипированным женщинам о кухонной дисциплине. Щёки у Евы от этого только раздулись, взгляд стал злее, а сковородка в её руке — угрожающе воинственной. Дед Питера добавил дочерям Лота маленькие копытца и весело изогнутые свиные пятачки. Назидание получилось примитивным, но в чём-то эффектным. Но настоящий шедевр принадлежал маленькому Тео. На одной из страниц он вывел дрожащей, но настойчивой рукой: «АПОЖ». Слово было написано в зеркальном отображении, все буквы плясали, и только обведённая жирной линией «Ж» гордо сияла посреди хаоса. Но, наверное, Тео этого показалось недостаточно. Чуть ниже появилось слово: «каК-каК», — тоже задом наперед и так же упрямо. И чтобы уже ни у кого не оставалось сомнений в художественном замысле, Тео взялся за илюстрацию. На соседней странице появился кривобокий человечек, сидящий на чем-то похожем на перевернутое ведро. Линии были упёртые, с сильным нажимом, как у ребенка, который знает: что будет скандал — но делает. — Ну, этот хотя бы знал, на какой странице хулиганить, — вздохнул Николас. — Хоть не на «Послании к Римлянам»… — Повезло, что не «Откровение», — тихо вставил Макс. — А то бы и правда скандал вышел. — Это всего лишь книга, — спокойно заметил Николас. — К тому же, не такое уж редкое издание. Просто старая. Хотя с гравюрами Гюстава Доре… Я, между прочим, предвидел — и прикупил ещё три экземпляра на аукционе в Брюсселе. Будет где твоим детям самоутверждаться. Он достал перьевую ручку, аккуратно обмакнул в чернильницу и, старомодным жемчужным почерком, соблюдая все изгибы, нажимы и эстетику прописей начала прошлого века, вывел в углу вырванной страницы дату и полное имя Макса. Затем дунул на чернила, подождал, пока подсохнут, и аккуратно положил лист в шкаф, к остальным страницам «для семейной истории».

***

Библиотека интриговала Джозефа больше всего в доме. Здесь хранилась не просто память — в лабиринтах стеллажей жила история чужого рода. В этом месте Джозеф никогда не чувствовал себя одиноким. Ему казалось, будто старые тени неустанно бродят между полок, перелистывают страницы и незримо вплетают прошлое в жизнь нынешних обитателей особняка. ​Джозеф не мог осознать весь спектр своих чувств, но, вопреки здравому смыслу, это явление не пугало его. Оно просто никак не вписывалось в его упорядоченный и логичный мир. Он открыл дверь, и ему в лицо сразу же повеяло прохладой. Макс сидел за столом в одиночестве, сосредоточенно вчитываясь в бумаги. Николас передал ему домашний бюджет — ничего особенного: счета за отопление и водоснабжение, расходы на текущий ремонт, зарплаты персоналу, счета за загородное поместье, где сейчас жила будущая роженица. Дом в Ривердейле и загородное поместье принадлежали исключительно семье Донован-Палагн и имели особый правовой статус: их нельзя было продать, заложить или передать третьим лицам. Право собственности могло переходить только по наследству или, в исключительных случаях, передаваться другим родственникам по крови — генетическим наследникам семьи Донован-Палагн. Для содержания этой недвижимости был открыт отдельный счёт с целевым назначением, юридически отделенный от основного капитала семьи. Средства на этом счёте использовались исключительно для нужд домов — ремонта, уплаты налогов и оплаты персонала, и не подлежали изъятию или перераспределению. Кроме того, у семьи была другая недвижимость по всему миру, которая не входила в этот особый семейный фонд и могла свободно отчуждаться, передаваться или использоваться по усмотрению её владельца. Макс выискивал в ровных столбиках цифр лазейку, чтобы уменьшить сумму расходов, но хитрый Николас, а может, и Питер, не оставили малышу Максу ни единого шанса. Всё продумано — никаких лишних трат. Джозеф не мог оторвать глаз от Макса. Рубашка, в этот раз, с короткой планкой и воротником-стойкой подчёркивала каждый изгиб его сильного тела. Закатанные рукава обнажали мускулистые руки — руки, которые казались Джозефу совершенными, идеальными. В этих руках была сила и нежность одновременно, и сердце Джозефа забилось чаще, от лёгкого волнения и тайного восхищения. Макс почувствовал, что он не один в помещении, и торопливо сделал несколько нужных пометок, прежде чем спрятать все счета и документы в стол. На встречу Джозефу он не пошёл, а остался сидеть на месте, смотря поверх очков в никуда. Он давал Джозефу возможность насмотреться на него вдоволь. — Тебе идёт эта рубашка, — наконец произнёс Джозеф. — Я не планировал обсуждать свой гардероб. По крайней мере, здесь. Но если ты так хочешь… — Да уж, меня очень волнует тайна ваших с Лукасом рубашек. — Большинство из них Рахмон заказывает для меня в ателье в очень живописном городке в Италии. Это недорого, доступно даже для твоих доходов… — Ты намекаешь на мой более скромный статус? — обиделся Джозеф. — Конечно нет, — не обратил внимания на обиду Джозефа Макс. — В любом статусе есть свои плюсы. Ты сейчас стоишь на верном пути. Правда, пока только в его начале. А мой статус, как ты заметил, приносит некоторые неудобства для тебя и меняет твою жизнь. Ты уже не можешь жить так, как раньше. — Меня устраивал тот образ жизни… — Ипотека, долги… К тридцати пяти ты сможешь закрыть некоторые базовые потребности. К сорока — задуматься о ребёнке. — Мне не нравится, как глубоко ты копаешься в моей жизни. На щеках Макса вспыхнул слабый румянец стыда. Ему самому не нравилось там «копаться»: — И всё-таки я надеюсь, что наш разговор не перерастёт в ссору. — Я тоже надеюсь, — довольно грубо ответил Джозеф. — Я лишь хочу, чтобы ты не попал в финансовую пропасть, если меня не окажется рядом, — безэмоционально, почти машинально, выделяя каждое слово, произнёс Макс. — Квартира, которую вы с Агнес взяли в ипотеку, хоть и остаётся ликвидной, но сейчас правильнее будет, если я выкуплю твою долю. Тогда Агнес станет единственным владельцем. — Так ты обо мне заботишься или хочешь сделать меня бездомным? —не до конца понял Джозеф. — Ты же понимаешь, что нет, — Макс вздохнул. — Я не хочу оставить тебя без жилья. Я предлагаю выход: ты освобождаешься от долгов — и получаешь в собственность мой таунхаус в Ричи. Его дешевле содержать, он не обременён ипотекой, и при необходимости его можно продать или сдавать. — Но я не хочу ничего менять, — тихо, но с нарастающим упрямством сказал Джозеф. — Я выплачиваю ипотеку. Забочусь о матери — потому что я мужчина, Макс. Это даёт мне ощущение достоинства. А ты хочешь превратить меня в мальчика на содержании. Ты же младше меня! Я не могу вот так просто зависеть от пацана. — Сможешь, Джозеф, — спокойно, но твёрдо сказал Макс. — Наша ситуация не оставляет пространства для гордости. И ты, и Агнес — вы оба должны иметь устойчивое положение. Если у неё не сложится с моим отцом, она должна иметь возможность уйти в свою квартиру. И с финансовой свободой. — Ты говоришь так, будто я беспомощный. Будто я ничего не стою. — Стоишь, Джозеф. Ещё как стоишь. Ты же не думаешь, что я бы смог заинтересоваться кем-то пустым? — голос Макса чуть смягчился. — Но я несу ответственность. Я обязан обеспечить вам защиту — в том числе юридическую. Схема простая: я выкупаю твою долю в квартире в пользу Агнес. Она получает жильё без долгов. А ты — мой дом в Ричи, полностью в своей собственности, без кредитной нагрузки и с правом распоряжения. — То есть ты просто вычеркиваешь всё, к чему я шёл? — Ни в коем случае. Это не отмена твоих усилий — это следующий шаг. Ты просто переходишь на другой уровень. И все твои знания, вся твоя практика останутся с тобой. Но тебе придётся привыкнуть, что у нас теперь другой статус. Другие правила. И требования к безопасности — тоже другие. Но об безопасности с тобой поговорит Ульрих. Он считает что тебе нужно пересмотреть свои правила передвижения и сменить машину на новую… В тот вечер они всё-таки поссорились. Джозеф не мог смириться с тем, что в его собственных глазах — и, возможно, в глазах окружающих — он теперь выглядел содержанцем. А Макс никак не мог понять, почему проявление заботы вызывает у его партнёра такую болезненную реакцию. Наверное, он просто забыл, как сам однажды стеснялся принимать помощь — ту самую тарелку еды от Джозефа. Забыл, как торопился покинуть дом деда до того, как прислуга накроет на стол. Потому что тяжело есть чужой хлеб. За ужином оба сидели молча, насупившись, как два упрямых сича, бросая друг на друга исподлобья колкие взгляды. — Гордость мешает жить? Да, Джозеф? — вдруг спросил Лукас, не глядя ни на одного из них.

***

Как ни пытался Макс этой ночью сблизиться с Джозефом — всё было напрасно. Он неловко тянулся к нему, осторожно, почти несмело прикасался губами к его плечу, проводил ладонью по спине, будто извиняясь без слов. Пальцы мягко скользили по волосам, задерживались у затылка, но Джозеф не отозвался ни словом, ни движением. Он лежал на боку, отвернувшись, и, казалось, дышал ровно, будто спал. Макс знал — нет, не спал. Просто не хотел откликнуться. Макс долго не убирал руки. Он надеялся, что тепло прикосновения хоть немного растопит обиду. Но ночь прошла в молчании, а между ними осталась тонкая, напряжённая тень. Рано утром, едва часы пробили пять, Макса разбудил звонок. На экране высветился номер суррогатной матери. Он нехотя вылез из тёплой постели — злой, невыспавшийся, с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем. На него посыпался поток жалоб. Беременной женщине надоело чувствовать себя оторванной от жизни: без магазинов, без свободы передвижения, под постоянным надзором охраны. Макс справедливо злился — будто до беременности у женщины был доступ к магазинам и миру. Он потратил целый час, объясняя женщине, что нужные вещи можно заказать, а её оторванность от мира не такая глобальная — она может приглашать к себе кого пожелает, и вдобавок любоваться красивыми зимними пейзажами тоже может. Макс не мог понять, что именно так выбило из равновесия суррогатную мать. Женщина знала, на что шла. У неё уже были собственные дети, она не понаслышке знала, как тяжело бывает в беременности — физически, психологически. При подписании контракта она чётко осознавала, что на время вынашивания её тело перестанет полностью ей принадлежать. Она соглашалась на контроль, на ограничения. Всё было прописано и оговорено. Тогда в чём причина этого раздражения, истерики, отказа слушать? Разговор затянулся. Макс бессмысленно блуждал по дому, перемещаясь из комнаты в комнату с телефоном у уха, стараясь говорить мягко, подбирая слова, ищя хоть какой-то компромис. Он пытался быть уважительным, терпеливым, гибким. Но чем больше он говорил, тем сильнее ощущал: женщина не слышит. Она была на грани — нервной, усталой, раздражительной — и не принимала его аргументов. Ничто её не устраивало. Макс настолько был поглощён попытками уладить ситуацию, что даже не заметил, как Джозеф успел собраться и уйти. Он очнулся лишь от громкого звука закрывающейся двери. У Макса сжалось сердце. Джозеф ушёл на работу так и не попрощавшись. В течение дня суррогатная мать звонила ещё несколько раз, то жалуясь на безвкусную еду, то на неаккуратно убранную комнату. Макс всё больше мрачнел, а Лукас, наблюдая за ним, едва заметно улыбался — без злорадства, с полным пониманием. Он знал, что это такое. Сам прошёл через подобное трижды, и впервые — будучи совсем молодым, гораздо моложе, чем Макс сейчас. Вечером после работы Джозеф вручил Максу документы на квартиру, чтобы тот передал Симону. На его лице затаилась обида. Максу стало не по себе и очень стыдно. Он решил реабилитироваться этой же ночью, сделать всё что пожелает Джозеф. Всё, только бы он остался доволен. Макс сидел на краю кровати и внимательно следил движениями Джозефа, в надежде прочитать в его глазах желание. Джозеф непродолжительное время посидел за ноутбуком, сделал несколько звонков по работе, неторопливо допил чай прямо в спальне и ушёл в душ, не сказав ни слова. Большой кот с человеческим лицом, любезно получивший от Рахмона имя — «Фарук», ткнул носом в колено Макса. — Даже ты, кажется, понимаешь больше, чем я, — шепнул Макс, поглаживая его за ушами. Пока Джозеф был в душе, телефон Макса дважды проявил признаки жизни, вибрируя коротко и требовательно. Макс не стал смотреть, просто отклонил оба вызова. Он всё ещё сидел на кровати, поглаживая кота, когда Джозеф, вытершись насухо, вышел из ванной. — От того, что ты не ответишь, — спокойно заметил он, — проблема ведь не исчезнет. Ты загоняешь себя в угол. Макс опустил глаза, потер ладонью висок. — У неё, кажется, что-то с гормонами… — выдохнул он тяжело. — Всё не так, всё не то. Ничем не угодишь, — тяжело вздохнул Макс. — Я не хотел этой ситуации… Я… не люблю свою дочь. Макс имел такой несчастный и потерянный вид, что Джозефу стало жалко его. — Не смей становиться таким, как твой отец, — тихо сказал Джозеф, присаживаясь рядом, очень близко. — Я получил его набор генов, — усмехнулся Макс с горечью. — Каким мне ещё быть? Он помолчал, будто выбирая слова, а потом заговорил с мрачной уверенностью: — Представь себе флешку, на которую записывается весь опыт твоего рода. Такая себе генетическая база. Любовь к потомкам, которая веками была эволюционным преимуществом, в какой-то момент перестала давать результат. Возможно, детей стало выживать больше, чем нужно… Природа начала экономить. Отец больше не обязан был любить всех — только лучших. Самых перспективных. От женщин с правильными признаками. И вот — отцовская привязанность стала выборочной. Модифицируемой. Нам понадобится ещё несколько поколений, чтобы эта опция выключилась. Или хотя бы перестала влиять на нас вот так. — Если позволишь, я буду любить твою дочь за тебя, — предложил Джозеф, обнимая Макса и утыкаясь носом в ложбинку у основания его шеи. — Поверь, я умею любить. Повторный звонок заставил Макса вздрогнуть. — Возьми… — мягко велел Джозеф, едва заметно подтолкнув его к столу, где лежал телефон. На этот раз суррогатная мать горько плакала, жалуясь на тянущую боль внизу живота. Хотелось махнуть на всё рукой, довериться медсестре, а самому остаться рядом с Джозефом. Но чувство ответственности взяло верх. — Может, мне поехать с тобой? — предложил Джозеф. Макс покачал головой. Ему не хотелось оставлять его, но завтра Джозефу предстоял двенадцатичасовой день в операционной. Ночные поездки точно не пошли бы на пользу — ни анестезиологу, ни пациенту, который окажется на столе.

***

Макс впервые посетил своё загородное поместье в Синевире. Именно здесь, за толстыми стенами родного, семейного гнезда впервые увидели свет все отпрыски Донованов — все, кто пришёл в этот мир, начиная с конца девятнадцатого века. Только Макс не входил в число тех счастливчиков. Вся территория сияла огнями, встречая нового хозяина. Свет лился из фонарей и окон, скользил по шершавому камню, очерчивая изгибы крыши и мощные стены старого дома. Ульрих следовал по пятам навязчиво, словно тюремный конвой. — Ты всегда такой молчаливый, Ульрих? — бросил Макс через плечо. — Честно, я до сих пор не уверен, умеешь ли ты вообще говорить. — Меня наняли охранять, а не трепаться, — спокойно ответил Ульрих. — Для разговоров есть эскорт. Макс усмехнулся: — Глупый совет с твоей стороны, учитывая, что он только добавит тебе работы. Ну ладно, Ульрих, сегодня я в твоих услугах не нуждаюсь. Можешь ехать к семье, я побуду здесь до утра. На секунду он задумался, а потом с лёгкой издёвкой добавил: — Хотя, если вдруг захочешь поговорить со мной о раннем модерне как о новаторском стиле времён постройки этого поместья — я не возражаю. Захватывающе, правда? — О стиле можно поговорить, — спокойно отозвался Ульрих, словно обсуждение архитектурных направлений входило в круг его штатных обязанностей. — Правда, не все постройки здесь выдержаны в духе ар-нуво. Я бы назвал это донованским стилем. На краю, у леса, есть дом, который вообще ни в какие стили не вписывается. Там жили ваши предки — ещё до того, как появились поместье и дом в Ривердейле. Николас бережёт его как бесценную семейную реликвию. Он сделал небольшую паузу. — В остальном — эклектика. Мебель, текстиль, живопись. Часть предметов относиться к позднему историзму, кое-что к романтизму. Есть и элементы сецессии. В целом это жилой дом, а не демонстрация стилистической чистоты. — О, так ты сецессию от романтизма умеешь отличать? — присвистнул Макс с нарочитым удивлением. — Признайся, вас там, на курсах телохранителей, теперь обучают истории искусств? Или это новая опция — как в эскорте? — И этому тоже, сэр, — вежливо ответил Ульрих. — Хотя, полагаю, в вашем случае базовых знаний будет достаточно. Макс вошёл в дом. Бегло огляделся: просторный холл, высокие окна, тяжёлая мебель, под ногами — ковры с вытертыми узорами. Над головой свисали кованые люстры, излучающие яркий свет… Она сидела наверху, на лестнице, покрытой красной дорожкой. Макс давно припас для неё пару колких, не самых приятных фраз… Но, увидев усталое лицо беременной женщины, её потухший взгляд, тонкие руки, обнимающие колени, промолчал. И почувствовал, как в груди защемило что-то неловкое, стыдливое. Он поднялся по ступеням и сел рядом. Очень близко. Ближе чем позволяли его личные правила по отношению к чужим людям, но не к пациентам. Настолько близко, что нечаянно коснулся щекой её тяжелой черной косы. Волосы женщины пахли восточными пряностями и хной. — Вас можно называть Франческой? — спросил Макс. — Женщина едва заметно кивнула, опуская глаза. — А какое у вас мусульманское имя? — Фаиза… — Значит, «Победительница», — прошептал Макс, придвинувшись к ней ещё ближе. — не плачьте, так, пожалуйста… У вас очень красивое имя. Фаиза бегло вытерла рукавом крупные слёзы и, успокоившись, спросила: — Вы хорошо говорите на пушту, только не пойму, на каком наречии? — Мой воспитатель из Пешавара… — Никогда не была в Пешаваре… Мой муж оттуда. — А я ездил в Пешавар в гости к его родне. Макс прислонился ухом к животу женщины и тут же получил сильный толчок. Очень сильный: — Она строптивая и, кажется, уже недолюбливает меня… — улыбнулся он. — Ну что, вы… Дети любят своих родителей. — Враньё. Я никогда не любил своего отца. И он меня тоже… — Не верю. Я видела, как он к вам относится… Он вас очень любит. Наверное Фаиза имела какого-то другого отца, совсем не Лукаса, но говорить об этом не стал. Тем более женщине, которая и без того чувствовала себя некомфортно из-за его дочери. — Нужно потерпеть, Фаиза. Малышке ещё рано в этот мир… — Макс ещё раз прислонил ухо к животу женщины, в этот раз малышка была более благосклонна к своему отцу и в ответ слабо шевельнулась. — Сейчас тоже тянет низ живота? — поинтересовался Макс. — Нет. — Вы позволите провести осмотр? Или вам будет комфортнее, если это сделает другой специалист? Фаиза пожала плечами. Молодой врач, будущий отец ребёнка, казался ей слишком юным для того, чтобы быть в таком близком контакте с её телом. Всё же она была взрослая женщина, и это вызывало у неё внутреннее сопротивление. Макс не настаивал. Он лишь внимательно смотрел на неё, давая пространство для решения. Часть его надеялась, что она откажет — тогда он сможет передать пациентку коллеге и поехать домой. Но Фаиза медленно кивнула, давая согласие. — Можно я схожу в душ? — спросила она, явно чувствуя себя неловко. В третьем триместре беременности плод сильно давил на мочевой пузырь, и даже незначительная нагрузка вызывала частые позывы. — Конечно. Делайте, как вам удобно, — спокойно ответил Макс. — В вашем положении это совершенно нормально, не переживайте. Он осторожно помог ей встать. На позднем сроке походка Фаизы стала тяжёлой: она медленно переступала, чуть отклонившись назад и придерживая живот обеими руками. Широкие восточные тапки едва держались на ногах и могли соскользнуть в любую секунду. ​Подоспевшая сиделка взяла её под руку. Макс недовольно кивнул на обувь Фаизы, давая понять: в таких тапках легко споткнуться, особенно на лестнице. ​Он мысленно пересмотрел своё расписание — надо самому отвезти её в молл. Без знания языка Фаиза не справится с интернет-заказами и таблицами размеров, а на сиделку надежды не было. Ей нужны были нормальные, удобные вещи, пока её прогулки не закончились падением. Пока Фаиза была в душе, Макс задержался у портретов в гостиной. Вглядываясь в суровые лица предков, он думал о ней — о её страхах и той беззащитности, что сквозила в каждом жесте. Как врач он уже видел: с ребёнком всё в порядке, а боли Фаизы вызваны лишь её тревогой. Ей просто не хватало внимания. Что ж, сегодня она получит его сполна.

***

Макс выставил сиделку за дверь. Он знал, что нарушает протокол: мужчина врач не имеет права осматривать пациентку без медсестры. Но Фаиза не была просто пациенткой. Она была контрактом. Женщиной, носившей в себе его дочь. ​Она лежала на кушетке, кутаясь в короткий халат, который почти ничего не скрывал. Дискомфорт от внимания молодого врача — еще неопытного, но слишком старательного — заставлял её затаить дыхание. ​Макс осторожно коснулся пальцем фиолетовой растяжки на её животе и приступил к пальпации плода. Фаиза не шевелилась; прошлые беременности научили её терпению, но деликатность этого мужчины сбивала с толку. — Вы единственная жена своего мужа? — спросил Макс, стремясь установить доверительный контакт. Фаиза неуверенно пожала плечами. Муж ничего ей не говорил, а задавать подобные вопросы она не имела права — в их культуре так не принято. Макс всё понял без слов. — Если ваш муж продолжит использовать вас в качестве суррогатной матери, — тихо сказал он, — вы рискуете не увидеть, как вырастут собственные дети. — Но если я ослушаюсь его… я тоже рискую их не увидеть, — так же тихо ответила она. — В таком случае, да, — согласился Макс. — Выбор невелик. Он опустил глаза и приступил к осмотру, зная, что ничего нового не узнает: ягодичное предлежание, нестабильная шейка матки, отчетливые следы прошлых контрактов на изношенном теле. Всё это создаст проблемы, но позже. Сейчас он не видел ничего, что могло бы вызвать у Фаизы такую острую, почти истерическую реакцию. ​Макс подумал, что решение сделать крупное пожертвование отделению неонатальной реанимации было чертовски верным. Это не была благотворительность — он покупал для своей дочери право на лучший кювез и внимание топовых специалистов. Он чувствовал — через кожу, через напряжение мышц — как его дочь в теле чужой женщины страдает. Она была так же не ко времени, так же ненужна, как когда-то он сам. Макс почти ничем не мог ей помочь — она находилась полностью в чужой власти. Её безопасность, развитие, даже настроение зависели от женщины, с которой её не связывали ни родство, ни фамилия. Ни малейшая материнская заинтересованность. Он продолжал держать палец внутри, хотя медицинских причин для этого уже не оставалось. Просто не мог заставить себя отстраниться — ещё секунду, ещё одно дыхание. Как будто через это прикосновение он мог передать дочери: я здесь. Я не брошу тебя. В той позе, в которой сейчас находилась Фаиза, было невозможно не заметить кое-что ещё… Желание. Подобные конфузы не были редкостью в практике Макса, и он всегда знал, как на них реагировать — спокойно, без неловкости. Медицинскую этику он не пропускал, хоть и считал её иногда скучной. Да и обычно рядом был куратор — тот, кто мог вмешаться в любой момент. Но сейчас он был один. И это меняло всё. Нет, Макс не хотел эту женщину, хотя она безусловно была привлекательна. Он хотел, чтобы его малышка не была так одинока. Чтобы она почувствовала, что рядом есть родной человек. Макс слегка приложил палец к передней стенке влагалища и женщина поджала губы, чтобы окончательно не выдать свои чувства. — Вы хотите того же, что и я? — это был не вопрос, а скорее утверждение. Он медленно отнял руку, расстегнул пару пуговиц на рубашке и встретился с её взглядом. Всё произошло на той же кушетке и совершенно неожиданно для Фаизы. Она плохо контролировала себя — впервые испытала оргазм сразу, как только почувствовала твёрдый член Макса внутри себя. Было в этом молодом человеке что-то поразительное — не только его внешность, но и то, как он безжалостно держал ситуацию под контролем, умело находил самые чувствительные точки на женском теле и при этом умудрялся доставлять удовольствие, не причиняя боли. Его глаза — холодные, но манящие, словно он знал о своей власти и принимал это как должное. Фаиза ещё несколько раз почти достигала пика, пока они оба не кончили одновременно. Макс заботливо прикрыл её полами халата и сам прилёг рядом. Фаиза уловила тонкий ореховый аромат его кожи, и с каждой секундой до неё всё яснее доходил ужас случившегося. Там, откуда она родом, подобное могло стоить женщине жизни. А виновник происходящего сейчас лежал рядом, его волосы щекотали её шею, как ни в чём не бывало. Она пошевелилась, собираясь встать — нужно было смыть из себя его следы. Но твёрдая ладонь сдавила её бедро, не давая двинуться. — Лежи, — сказал он, не повышая голоса. Но в тоне не осталось ни мягкости, ни сомнений. — Ты сделаешь это, когда я разрешу. Он обхватил её рукой за талию, прижал ближе. — Прижмись ко мне… Вот так… Этой ночью Джозеф так и не дождался Макса в своей постели. Не оказалось его там и наутро.