ANGIAK

— Что за чёрт?.. — Лукас недоумённо щурился, всматриваясь в экран телефона, будто от этого цифры могли измениться. Со зрением у него всё было в порядке. А вот с личным счётом происходило что-то нелепое. Деньги исчезали. Испарялись. Словно кто-то слизывал их языком прямо с баланса: Сорок пять долларов — махровые тапочки из органического хлопка. Сто пятьдесят — бельё из натурального шёлка, «дышащее и не стесняющее увеличивающуюся грудь». Колготки — десять, двадцать пять, пара за тридцать, несколько — на сотню: «поддержка вен, эстетика и бесшовные технологии нового века». Кофе с круассаном? Нет. Дегустационный сет на двоих: эфиопский лунго, круассан с пыльцой апельсинового цветка и чиа на миндальном тесте. Следом — ароматические свечи с лавандой, чтобы «регулировать сон и тревожность». Косметика — исключительно гипоаллергенная. Подушка для беременных в форме подковы — $130. Простыни из тенсела, плед из бамбукового волокна, увлажнитель воздуха с функцией ионизации. Бессмысленные платья? Нет. «Мягкие туники без пояса, не раздражающие психику и тело в третьем триместре». Платки — «необходимая защита от сквозняка и общественного мнения». Кремы от растяжек. Шёлковая повязка на глаза. Массажёр для ступней. Органические чаи — с липой, мятой, морошкой и бог знает чем ещё. Он смотрел, как списания текли одно за другим — ровно, спокойно, без стыда. Будто кто-то откровенно развлекался за его счёт. Как будто ленивый демон беременности, сев в позу лотоса, читал инструкцию «Как создать младенцу идеальную утробу» — и всё это оплачивал Лукас. — Николас! — заорал Лукас. — Да чтоб тебя мышь забодала! От кого ты там прячешься?! — взвыл он, метаясь по дому. Николас обнаружился в библиотеке. С невозмутимым видом он раскладывал по страницам старого альбома детские рисунки Макса. Когда-то их прислали Питеру вместе с копией аттестата, характеристикой и фотографиями. Рисунки давно пылились среди прочих бумаг, но лишь теперь до них дошли руки. — Чего разорался, Лукас, будто тебя ограбили? — спокойно спросил он. — Ограбили?! Да меня разоряют! Надо вызвать полицию, пока на счетах хоть что-то осталось! — Не мелочись, ты так… — Николас медленно поднял один из рисунков к свету. — Ну, угостил малыш женщину кофе. Это прям тебя разорило? Он задумчиво повертел лист в пальцах. — Всё-таки, Лукас, — твой сын плохо различает цвета. А семейный доктор уверял, что гетерохромия не влияет на зрение… Грустно. — Абайя! — резко вскрикнул Лукас. — Семьсот канадских долларов. — Что такое — абайя, Николас?! На кой чёрт этому засранцу понадобилась абайя? Он что, Джозефа в ней собрался соблазнять?! — Не исключено, — задумчиво отозвался Николас, не отрываясь от альбома. — Хотя Джозеф — не та аудитория. — Николас, ты хоть что-нибудь понимаешь?! — голос Лукаса сорвался на истерику. — Понимаю, — спокойно ответил тот. — Понимаю, что если ты сейчас не сядешь, не сделаешь глубокий вдох и не дашь мне закончить эту страницу — тебя и правда разорит не Макс, а инфаркт. И поверь, абайя тут будет ни при чём. — Но почему он гуляет за мой счёт? Как у него вообще это получается?.. — Лукас наконец сел, уже без прежней ярости, но с обидой в голосе. — А как ты думал? Миллионы, вложенные в образование, обязательно принесут плоды, — отозвался Николас, не поднимая глаз. — Думаю, Макс не впервые так ломает систему. — Он покачал головой, откладывая один из рисунков в сторону. — Это же надо… Семьсот долларов за абайю… Она что, из золота? — Учти, моих семьсот долларов… — буркнул Лукас. — А ты считаешь, свои должен тратить? — Николас усмехнулся. — Не забывай, это ты втянул его во всё это. Макс хотя бы честен: он не ворует, а грабит тебя открыто — с отчётами, чеками и чувством своего права. Он коротко хмыкнул: — Милый мальчик. — Да уж… милый, — пробормотал Лукас и потянулся к стопке рисунков. — Дай такую опцию Пауле или её детям — мои счета опустели бы в мгновение ока. Он медленно перебрал несколько листов, задержался на одном. — И правда… Макс плохо различает красный и зелёный. А я-то думал, это художественная уловка — зелёные блики на гроздьях рябины. — В более поздних работах он уже понял свои ошибки, — заметил Николас и вытащил из стопки рисунок с маковым полем, где зелёное было зелёным, а красное — красным. — Я красиво закреплю. Пусть у мальчишки будет память. Лукас вдруг посерьёзнел. — А может, лучше спрятать эти рисунки? У Макса было не то детство, о котором хотелось бы вспоминать. — Лукас взял в руки акварель с хмурым зимним пейзажем за школьным окном. — Я не хочу, чтобы то, что случилось в спальне Питера, повторилось. Возможно, этот рисунок тоже связан с чем-то плохим. Может, он нарисовал его на каникулах, когда остался один в школе. Знаешь, каково это — остаться в пустом корпусе, когда все уехали? — Перестань упрекать, Лукас. — Николас вздохнул. — Ты оставался в школе всего один один раз. Погода была нелётная, помнишь? Он посмотрел на Лукаса, без тени иронии. — И потом… мы не имеем никакого права распоряжаться в доме Макса. Я просто приведу эти вещи в порядок. А потом верну всё в детскую — туда, где им и место. — Но если он сам туда не заходит? — Тем более. Значит, они будут ждать его. Как и всё остальное. Николас аккуратно взял рисунок с полем маков, выровнял углы, прижал ладонью. — И да. То, что случилось в спальне Питера, — больше не повторится.

***

Джозеф, опустошенный и потеряный, молча выбирал самые мягкие куски баранины и кормил ими под столом Фарука. Раньше этим занимался Макс, теперь его место пустовало, и в столовой будто чего-то не хватало. Джозеф нервничал. Дрожь в пальцах он пытался скрыть, но Лукас, сидевший напротив, всё видел. После ужина Джозеф не пошёл в спальню, а устроился с ноутбуком на диване в гостиной. Без Макса было странно пусто. Недавняя ссора теперь казалась мелочью — обидой, недостойной внимания. Он уже пожалел, что тогда, ночью, отвернулся от Макса и проигнорировал его отчаянные попытки помириться. Лукас бесшумно вошёл в комнату и, не говоря ни слова, заботливо укрыл Джозефа тонким пледом. Сам устроился в другом углу дивана. Некоторое время листал что-то в телефоне, изредка бросая взгляды на Джозефа. Потом вдруг сказал: — Ты бы уже отбросил свою гордость и позвонил ему… — Да не в гордости дело. Я звонил. Ульрих взял трубку. Хуже цепного пса. — Понятно… — Лукас помедлил, заметно подбирая слова. — Слушай, у меня один вопрос… довольно интимный. Что у вас с ним в постели? Ну… в плане секса. Джозеф сразу понял, что именно тревожит Лукаса. Он устало улыбнулся, внутренне приготовившись к очередной порции стандартно-нелепых вопросов, которые обычно задают людям «другой ориентации». — Он старается… Привыкает. Ты же знаешь, как ему приходится себя ломать, чтобы принять себя. Я не вижу повода для тревоги. — А я — вижу, — тихо возразил Лукас. — Я беспокоюсь, что ты ему просто задницу порвёшь. — Не стоит. Макс — медик, плохо себе не сделает. Сейчас он особенно внимателен к своему телу. И потом… у нас не всегда анальный секс. Есть много способов доставить удовольствие — без этого. — Но почувствовать себя мужчиной ты ему не даёшь? — Нет. Пока нет. Рано. — А с другими… до Макса… можно было? — Да, — кивнул Джозеф. — С ними — да. Но они были взрослее. И дело не в возрасте. — А теперь ты сидишь один в гостиной, потому что твой блудливый партнёр решил почувствовать себя мужчиной на стороне? — Он не блудливый. Эта женщина носит под сердцем его дочь. Которую, между прочим, он у тебя не просил. Джозеф отложил ноутбук, тяжело вздохнул и с головой укутался в плед. Он был слишком измотан после работы, чтобы сейчас ворошить личное — даже с Лукасом, которому, как ни странно, он испытывал симпатию. В ту ночь Лукас не ушёл к себе. Он остался в гостиной, рядом с Джозефом. Принёс два пледа: один оставил себе, а другим — укрыл Джозефа поверх первого. Ему было грустно. Он лёг на другом краю дивана и решил дожидаться сына здесь — рядом с тем, кто, похоже, ждал его так же. Спалось Лукасу плохо. Его беспокоили тени, которые, казалось, бродили по дому. Он потянулся за телефоном и решил перечитать забытую книгу. Повернулся спиной к Джозефу, чтобы свечение не мешало тому спать. Читал рассеянно — слова не задерживались в памяти, скользили мимо. Иногда он впадал в странное состояние между сном и бодрствованием, где всё казалось зыбким и не до конца реальным. Под утро за окном дрогнул свет фар. Послышались мужские голоса, шаги. Лукас сразу сел, затем поднялся и вышел навстречу сыну. Макс выглядел так, будто всю ночь занимался земляными работами. На нём была чужая куртка — как минимум на два размера больше. Лицо усталое, под глазами тени. Одежда испачкана глиной, к обуви прилипли тяжёлые комья грязи. — Макс? — Лукас мягко коснулся его руки. — Нет… Мне нужно в душ. А потом — поговорим, — отозвался Макс, почти не глядя на него, и отстранился. — Там… Джозеф. Он спит в гостиной, — прошептал Лукас и неуверенно махнул рукой в ту сторону. Макс молча кивнул. Снял с себя грязные ботинки и, не раздеваясь, прошёл в гостевую ванную — прямо в верхней одежде. Лукас пошёл следом, надеясь, что услышит хоть какие-то объяснения. Но Макс захлопнул дверь перед его носом. Лукас остался снаружи и начал бесцельно ходить взад-вперёд по коридору, нарочно шаркая домашними туфлями, скрипя половицами — лишь бы Макс знал, что он рядом. Наконец дверь приоткрылась, и Лукаса впустили внутрь. Макс успел снять с себя только куртку. Она валялась смятой грудой полу. — Мне правда нужно смыть с себя всё это… Я не игнорирую тебя, — лицо у него было такое, словно он только что пережил нечто страшное, о чём Лукас не решался спросить. Он стянул с себя рубашку и бросил поверх куртки. Потом, будто что-то вспомнил, наклонился к куче и вытащил из неё мятое фото. Аккуратно положил его на подоконник и продолжил раздеваться, бросая вещи в ещё одну бесформенную кучу. Такая небрежность была Максу несвойственна — он словно брезговал одеждой, которую только что снял. — Что это за фото? — спросил Лукас. — Вот ты мне и скажи, — ответил Макс. Лукас взял лёгкий, ажурный стул и придвинул его к подоконнику. Он знал эту фотографию. На ней Паула — только что родившая Кевина, довольная, счастливая — позировала рядом с кузеном. В то время её беспокоил раздавшийся до неудобства бюст, но лицо было необычайно милым и даже красивым. Между той Паулой и нынешней Лукас больше не видел ничего общего. Это были два разных человека. Кузен на фото не обладал классической макклайевской внешностью, но по характеру — настоящий Макклай. — Это был приём в честь рождения Кевина. У нас так принято — приглашают самых близких. Гости приносят подарки и младенцу, и матери. Обычно — украшения, деньги, ценные вещи, обязательно сладости… чтобы жизнь ребёнка была сладкой. Хорошее тогда было время. Мне нравилось быть отцом. Лукас перевёл взгляд с фотографии на сына. Тот тщательно намыливался, будто хотел смыть с себя нечто большее, чем просто грязь. Лукасу внезапно показалось, что он сказал что-то лишнее. Гордиться своим счастливым отцовством при Максе, возможно, не стоило. Слушать такие слова могло быть для сына неловко. Он не знал, что для Макса неловкость была почти постоянным состоянием — настолько частым, что стала нормой. Макс убавил напор воды — чтобы лучше слышать, что говорит отец. — Она демонстрирует руки, усыпанные перстнями и браслетами. Часть из них наши — фамильные, часть подаренные гостями. Питер тогда ещё прилюдно оскорбил Паулу, назвав «обезьяной». Был скандал. Макс улыбнулся с некоторой горечью, услышав имя Питера. Ему не хватало того старика — единственного человека, рядом с которым он мог позволить почувствовать себя маленьким. — Это неважно, Лукас, что вы там праздновали и что сказал мой дедушка. Кто тот мужчина в кадре? — Это её кузен, — ответил Лукас. — Совсем незначительный. — Меня интересует его имя… — Оливер Макклай-младший. Он кузен Паулы по отцу… Макс упёрся ладонями в кафельную стену и перевёл дыхание. Лукас видел как напряглись мышцы на его породистом теле. — Никогда бы не подумал, что он из рода Макклайев, если бы не это фото. Что за птица, этот Оливер-младший? — Обычный неудачник. Слабый духом: профессии нет, жены нет, детей, которых бы он признал своими — тоже нет. В старину таких, как Макклайи, называли приютными. Фиона много рассказывала о них. Оливер — самый яркий пример. Приютные не занимались подсобным хозяйством: не держали огород, скотину, не имели никакого прибыльного дела. Стены их обветшалых хибар клонились от безхозяйственности, а дворы заростали сорняками. Жили они на подаяния и мелкие кражи. В селах к ним относились снисходительно, иногда с жалостью, но не любили. Обычно ближе к холодам они перебирались в дома добрых соседей или родственников, так как сами не заготавливали дров. Детей имели много, но всех пристраивали в другие семьи на воспитанние. В церковных книгах — а у тебя есть к ним доступ — сохранились записи о случаях каннибализма в приютных семьях во время голодных лет. Судя по написанному, тотального голода тогда не было — просто перебои с продовольствием. Но даже незначительная нехватка еды обнажала их сущность. Род Паулы носил прозвище — Каннибалы. Это было задолго до того, как они украли честное имя у Макклайев, предварительно уничтожив сам род, почти до основания. Не знаю почему, но при каждом разговоре с Оливером Макклайем возникает странное чувство: будто он — тот самый приютный, родовой мутант. Как будто всё его существо пропитано этой наследственной гнилью. Маргинал — и точка. — Плохо ты его знаешь, Лукас… Оливер очень даже «примечательный». Можно сказать, популярный в своих кругах, — Макс оглянулся по сторонам, ища полотенце. — Ты его знаешь лучше? — удивился Лукас. В ванную заглянул заспанный Николас для того, чтобы оставить чистую одежду для Макса. Ничего не сказав, он положил аккуратную стопку на столешницу и вышел. Отец с сыном удивлённо переглянулись и продолжили разговор. — Я знаю Оливера Макклайя, — Макс подошёл к зеркалу и пристально посмотрел на своё отражение. — Дом у него есть. Жена — тоже. Причём не одна. А вот с детьми у него всё куда сложнее. Коэффициент инбридинга в роду Макклайев высок. Мне неизвестно, сколько его детей пережили детство. Знаю лишь то, что минимум одного его генетического ребенка воспитал Ты. Лукас мгновенно догадался, что Макс говорит о Кевине. Но эмоций не было — его уже давно не удивляла вся эта мерзость, исходящая от бывшей жены. — Первые свои годы жизни я провёл в доме Оливера Макклая. Его называли Магнусом. А я звал его отцом… Эти слова прозвучали для Лукаса неожиданно и болезненно. Он прижался лбом к оконному стеклу, а руки непроизвольно сжались в кулаки. — Я думал, что быть настолько подлым невозможно. Видимо, ошибался, — Лукас сделал шаг назад и брезгливо отпрянул, наступив на кучу грязной одежды. — Макс? Откуда вся эта грязь? Надеюсь, ты никого не убил, ведь все живы? Да? — Нет. Есть два мужских трупа, но я ни при чём, — Макс заморочился с тонким лонгсливом, натягивая его на влажное тело. Непослушные руки пытались расправить противные складки, но получалось плохо. Лукас терпеливо ждал, когда Макс продолжит. — Я обнаружил старую нелегальную могилу в заброшенном насыпном погребе в лесу. Могила была неглубокая — странно, что её до сих пор никто не нашёл. Макс ещё раз склонился над брошенным тряпьём и выудил из кармана куртки несколько снимков. В этот раз — «Polaroid». — Не знаю, смогу ли я с этим когда-нибудь смириться. Это тяжело видеть… Нужно настроиться, Лукас. Лукас взял ещё один стул и жестом предложил Максу сесть рядом. — Я готов… Макс выложил три фотографии достаточно хорошего качества и сохранности. Лукас взял одну из них, внимательно посмотрел и отложил в сторону. Его психика была крепче, чем у Макса, но сдержаться всё равно было непросто. Лежавший на каменной кладке лицом вниз труп был сильно изувечён. — Это Тео. Правда, его смерть несколько отличается от официальной версии? — сказал Макс, вставая позади Лукаса. — Что ты знаешь о гибели первой семьи Питера? — То же, что и ты. Питер мне ничего не рассказывал, а после того, как я связался с Паулой, о семейных делах перестал со мной говорить вовсе. — Тео похитили — его не было в машине со всеми, когда случилось несчастье, — Макс положил руки на плечи Лукаса. — Малыша убили раньше. Питер лично нашёл его. Макс перевернул две другие фотографии лицевой стороной вверх. На них было то же, что и на первой, только крупным планом: посиневшие, связанные за спиной руки — на одной, и разбитые стопы — на другой. — Кто-то очень хочет, чтобы мы повторили судьбу Макклайев. Настоящих Макклайев, а не этих каннибалов, — Макс сжал ладонями плечи Лукаса. — А ты всё живёшь в стране розовых пони? Был в одной постели с врагом, приглашал убийц к себе за стол, пожимал им руки. Даже не постыдился унизить перед ними свою любимую женщину. Хватка ослабла, пальцы Макса разжались, и он отстранился от отца. Он показал ему ещё одно фото, теперь на своём телефоне. На нём тоже были изуродованные стопы. Только это был другой ребёнок — постарше. — Это снял Рахмон. Это мои стопы… Мои… А всё потому, что у нашей семейки короткая память и слишком много самоуверенности. Как ты мог спать с мразью, от которой воняет трупами? Лукас попытался встать со стула но Макс железной хваткой заставил его сесть обратно. Лукас не переставал удивляться, насколько сильным может быть его сын. И мальчишка не шутил, он злился. — Я не знал ничего о Макклайях… — признался Лукас. — Каннибалах. Каннибалах, Лукас! Они не имеют права на человеческое имя. — Как пожелаете, сэр. Я с пяти лет жил в Европе, — оправдал себя Лукас. — Дома бывал лишь на каникулах. Питеру, видимо, и в голову не могло прийти, что Макклайи найдут меня в школе. Я гордился, когда знаки внимания мне стала оказывать взрослая женщина. Я женщин мог видеть лишь на картинках, не считая одной тучной преподавательницы по вокалу… Не думал, что женщины беременеют с такой скоростью. — Запах… Запах, Лукас. Я каннибалов чувствую по запаху, — прошипел Макс. — Я даже сейчас этого не слышу. Хотя Николас говорил, что это так. Что нам теперь делать, Макс? — Не знаю… Бороться. Или признать себя слабыми и уйти в небытие. Не забывай, Лукас: род Паулы неплохо разжирел на останках Макклайев. И на наших костях тоже. Многое из того, что принадлежало нашей семье, теперь у них. У Каннибалов есть ресурсы. Есть деньги. Есть связи. Им есть чем воевать. Макс слегка отстранился от Лукаса, отодвигая стул: — Что ты выкопал в лесу? — спросил Лукас. — Два мужских скелета… Убийц. — сказал Макс. — Я их обнаружил в том месте, где ранне нашли Тео. На останках нет кистей рук и стоп. Скажи мне, Лукас, а кто отец Паулы? — Он пропал за несколько месяцев до её рождения. Поехал отдыхать в компании своего дяди на озёра, и оба не вернулись. Думали, что они утонули, но с их счётов были сняты все деньги в Америке. И машину нашли там же. Считается, что мужчины сбежали. Оба не ладили с женами… За окном окончательно рассвело. С кухни доносился шум — там суетилась прислуга. Выспавшиеся Карагёз и Фарук важно семенили к завтраку, громко цокая когтями по полу. — Я хочу вернуть останки убийц их семьям. Хочу, чтобы Паула, наконец, похоронила отца, а её мать — мужа, — сказал Макс. — Этим мертвым не место в моём лесу. — Это будет трудно. Макклайи не слишком заботятся о своих покойниках. Паула даже не знает, где похоронены её ближайшие родственники. Может, её мать займётся похоронами? Она ведь не урождённая Макклай, но уже немолода. — Да… — согласился Макс. Он не спал почти две ночи, и усталость давала о себе знать. — Ты выглядишь очень уставшим, — заметил Лукас. — Пойдём, позавтракаем прямо на кухне, а потом ты ляжешь спать. Макс посмотрел на отца так, будто тот предложил ему нечто невозможное: — После того, что я видел… Я ещё долго не смогу есть. Лукас обнял сына, и тот не сопротивлялся — безвольно положил голову ему на плечо. — Нет, — мягко сказал Лукас. — Больше ты не будешь отказываться от еды. Ты позавтракаешь в постели. Имеешь право. Тёплый бульон с ржаными сухариками — самое то.

***

Макс ни за что бы не смог съесть хоть что-то в таком состоянии — казалось, его сразу вывернет. Но уговоры Лукаса подействовали. Он уснул с неожиданным ощущением тепла и лёгкой сытости внутри. Проснулся ближе к ночи — во рту пересохло. Появился Джозеф с кувшином морса, накрытым пёстрым тканевым петушком. Закрыл за собой дверь ногой, так как руки были заняты — и улыбнулся широко: — И снова клюквенный морс! Похоже, ты подцепил какую-то гадость. — Плохо это, Джозеф… — Макс сделал пару глотков, поморщился, горло тут же обожгло болью. — Я не смогу следить за суррогатной матерью. Для неё вирус — опасная штука. — Да ты сам еле живой, куда тебе за кем-то следить, — фыркнул Джозеф. — Про раскопки могил я вообще молчу. Лукас сказал полиции, что это он якобы нашёл останки. Симон пообещал: имя Питера трепаться в прессе не будет. Он сел рядом, мягко коснулся пальцем кончика носа Макса. — И ещё… Прости, что тогда отказал тебе. Глупо получилось. Просто мне до сих пор тяжело смириться с тем, что какой-то мальчишка пытается рулить моей жизнью. Я же так мечтал быть самостоятельным… — Жаль, что мне не понять твоих стремлений… Недавно говорил с Хезер. Она считает, что нам необходимо составить что-то вроде брачного контракта — обсудить, что нам подходит, а что нет. Я всё ещё путаюсь в этом, и, кажется, слишком часто нарушаю твои границы… Макс замолчал, сбившись с мысли. — Ты стал мужчиной?.. У тебя была связь с этой женщиной? — тихо спросил Джозеф, чуть сжав губы. Он не мог не ревновать — хоть и понимал, что Макс имел на это право. Более того — он гордился им. — Я этого не говорил… — Странно, но я почувствовал. Я никого не чувствую — а тебя чувствую. — Это очень хороший эмбрион, Джозеф, — сбивчиво пояснил Макс. — Моя дочь не унаследует мою гетерохромию. А суррогатная мать… теперь в некотором смысле одна из нас. Фетальный микрохимеризм. Фрагменты ДНК плода уже циркулируют в её организме. Поэтому она… отчасти я. И часть моей дочери останется в ней надолго. — Как и других детей, которых она вынашивала, — заметил Джозеф. Макс кивнул. — Да, — он сложил ноги по-турецки, устраиваясь поудобнее, и признался: — Эта женщина сопротивляется. Она не хочет носить в своём теле чужого ребёнка. Я почти уверен: она постарается избавиться от моей дочери раньше срока. Для нас важна каждая неделя — каждый день критичен для её развития. Фаиза нарочно носит тапочки на несколько размеров больше. В доме крутые лестницы — она понимает, что делает, но ей хочется избавиться от моей дочери любой ценой и вернуться к своим. Не столько к детям, сколько к мужу. Она не дура — прекрасно знает: пока она здесь зарабатывает, у неё дома уже живёт другая женщина. — Эта женщина — монстр. Как ты вообще мог ею заинтересоваться?.. — Джозеф обнял Макса со спины. — Она не монстр. Это часть её культуры. Ты не знаешь её народа. Женщины в её племени больше заинтересованы в своих мужьях, чем в детях. Для них дети — не ценность, а скорее собственность мужей. Её предыдущие суррогатные беременности закончились трагически для новорождённых. Я добился от неё правды. — И ты подумал, что если она влюбится в тебя, то не захочет так быстро избавиться от плода? Чтобы подольше побыть с тобой? Макс кивнул. А в его голове появилась странная мысль: если он будет близок с Фаизой, может быть, его дочери там, в утробе, будет не так одиноко. — В ванной я нашёл таблетки, которые должны предотвратить преждевременные роды: токолитики и прогестерон. Она спрятала их там, где сиделка точно не увидит. Игнорирует только то, что жизненно важно для малышки, а всё, что поддерживает её собственное здоровье — принимает. — Это страшно… Я бы не стал церемониться и пригрозил судом. — Судом? Когда твой ребёнок — её заложник… — Мне нравится, что для тебя малышка — не просто эмбрион, не плод, а настоящий ребёнок. Такой ты мне нравишься — любящий отец. — Джозеф крепко обнял Макса и нежно поцеловал в висок, словно пытаясь передать ему свою поддержку. — Я всегда хотел, чтобы ты хотя бы раз попробовал с женщиной, — тихо сказал он. — У меня до сих пор чувство вины за тот вечер… когда я пьяным набросился на тебя с поцелуями. Мне просто важно, чтобы у тебя был выбор. Чтобы было с чем сравнивать. Но это нечестно… Ты должен был переспать с симпатичной девушкой своего возраста, а не… — Мне ещё с кем-то нужно заняться сексом? — Макс резко отстранился и посмотрел ему в глаза. — Чтобы ты остался доволен? — Мне бы польстило, если бы сравнение было не в её пользу, — усмехнулся Джозеф, почти не скрывая горечи. — У меня уже было несколько безрезультатных попыток отношений с женщинами. Первых мне приводил Рахмон. Один раз я пытался познакомиться через приложение. Мне стыдно тебе об этом рассказывать, но, к сожалению, у меня тоже есть физические потребности. Джозеф, я больше гей, чем того бы мне хотелось! Макс тяжело выдохнул и откинулся на спину. Джозеф медленно наклонился над ним, одной рукой упёрся в матрас рядом с его плечом, другой — легко провёл по груди, будто проверяя, можно ли быть так близко. — Фиона раскидала горох, — поделился Джозеф с улыбкой. — Это такое гадание. Она не увидела у меня в будущем никого, кроме тебя. Но когда раскидала на тебя, очень расстроилась. Сказала только, что ты — однолюб. Не знаю, что тебе там внушили в восточных гаремах — но настоящая любовь на троих не делится. Это будет первое правило в договоре, о котором говорила Хезер. — Доверим его Симону, — мягко улыбнулся Макс и опустил ресницы, чувствуя тепло рядом. Джозеф смочил пальцы слюной и медленно, почти с благоговением, ввёл их в Макса. Тот дернулся, сжав губы, но не отстранился — только глубоко вдохнул, приподняв грудную клетку, и закрыл глаза. Он был таким тёплым, узким и живым. Джозеф чувствовал, как тело Макса напряжено, как оно борется — с болью, с собой, с желанием быть хорошим для него. Он уже знал, как другие напрягались в эти моменты. Но у Макса это было иначе. Его реакция… волновала. Он не просил пощады, не отталкивал. Он будто знал: за болью придёт что-то большее. Он подался ближе, выгнулся навстречу, сжал бёдра, словно искал точку, где напряжение превратится в сладость. В нём не было пассивности — только доверие. — Тише, — прошептал Джозеф, не отрываясь от него, — я с тобой. И продолжил — медленно, вдумчиво, так, будто нащупывал в нём мелодию, которую знал только он один. Макс открыл глаза и посмотрел на него пристально, с обожанием. В этом взгляде не было ни страха, ни колебаний — только согласие. Молчаливое: можно. И тогда Джозеф вошёл в него до конца. Макс напрягся, затаил дыхание, выгнулся навстречу и крепче сжал простыню пальцами. А потом выдохнул — медленно, глубоко, с тем самым странным, тихим восторгом. Ему было хорошо. По-настоящему. Спокойно. Правильно. Как будто его наконец-то нашли… Джозеф аккуратно вынул свой член, и немного спермы вытекло наружу. Макс получил то, чего желал, и скоро уснул — спокойно, почти счастливо, в его объятиях. А Джозеф лежал без сна, поглаживая его по спине, и думал: что же такого увидела Фиона? Что в том горохе расстроило её до глубины души?.. Что она почувствовала — и не осмелилась сказать вслух?