ANGIAK

Фетальная хирургия — область, объектом которой является плод в утробе матери. Любое вмешательство связано с колоссальными рисками как для женщины, так и для её будущего ребёнка. Попасть в команду То́маса Фицпа́трика — удача даже для опытных специалистов, не говоря уже о резидентах. Джозеф оказался там почти случайно: в отделении остро не хватало анестезиологов. Он не рвался в фетальную хирургию — просто выбрал ротацию с более-менее предсказуемым графиком. Нормированный рабочий день, плановые процедуры (по большей части), выходные и праздничные дни — всё это соблазняло. А ещё — возможность потренироваться в тонкой настройке наркоза и научиться работать на грани допустимого. Это был совершенно особый опыт. Много раньше Макс тоже не пытался штурмовать эти вершины. В университетской клинике он проходил ознакомительную практику по узкой и сложной специализации — перинатальной хирургии. Профессор Фицпатрик сразу заметил потенциал в этом мальчишке и, вопреки протоколам, начал активно привлекать его к работе своей команды. Сначала обращал внимание на юный возраст и неопытность Макса по сравнению с более зрелыми коллегами, но затем — на цепкие, тонкие пальцы и острый ум. Макс, полный юношеского максимализма и со странным акцентом, задавал именитому профессору провокационные вопросы, пытаясь вывести его из равновесия. Фицпатрик терпеливо выносил эту игру. Пока однажды одно из его убеждений не рухнуло в прах. Он посмотрел в необычные глаза юного студента и решил: такого выскочку нужно любой ценой удержать в своей команде, пока его не переманили другие. Джозеф мало что знал о профессиональной среде, в которой вращался Макс, но почему-то считал, что, как и в годы учёбы, тот сталкивается с буллингом. Возможно, до него доходят колкие и неуместные замечания коллег. Но, скорее всего, Макс лишь философски улыбается в ответ и полностью погружается в свою работу, находя в ней убежище от внешних неприятностей. Фитцпатрик любезно представил Джозефа новому коллективу. Однако обычного оживления — той самой реакции, которую принято проявлять при появлении нового сотрудника, — не последовало. В этом коллективе любую реакцию нужно заслужить. Тогда Фитцпатрик добавил, что новый анестезиолог — ещё и партнёр Дахила Сафари. Джозеф вспыхнул от раздражения: «Чёрт бы побрал этого доктора! Один раз увидел меня рядом с Максом и уже начал строить догадки. Не обязательно переносить личные отношения в профессиональную сферу». Он не хотел, чтобы о нём судили через призму его партнёра. Ещё его преследовал страх оказаться на месте Макса — стать таким же объектом насмешек. На усталых лицах сотрудников появилось оживление, у некоторых даже мелькнула лёгкая улыбка. Мужчины в серых медицинских костюмах — удобных scrub-формах с лаконичным логотипом Университетской клиники Альберты — и женщины в белых халатах со стетоскопами на шее подходили к Джозефу, пожимали руку, интересовались здоровьем мистера Сафари, выражали надежду, что тот скоро восстановит свою уникальную чувствительность в руках. Без сомнений — Макса здесь уважали и ценили. Для Джозефа это стало настоящим открытием.

***

Джозеф быстро влился в новый коллектив. Средний возраст сотрудников здесь не превышал сорок лет — достаточно молодая команда. Уже в первый рабочий день доктор Фитцпатрик предложил Джозефу занять стол Макса на время его реабилитации. ​— Я сохранил за мистером Сафари его место, — пояснил Фитцпатрик. — Даже если функции рук не скоро восстановятся, мы найдём для него подходящее занятие. У нас сейчас поток пациенток с Востока, многие почти не владеют английским. Лингвистические навыки Дахила нам критически важны. На столе Макса лежал оставленный им рабочий ноутбук, в ящиках стола хранилась необходимая для работы медицинская документация. Джозеф сомневался, что фетальная хирургия — окончательная цель Макса. Всё же изначально тот был настроен на медицинскую генетику, и рано или поздно (в этом Джозеф был уверен) все его усилия переместятся в лабораторию. Голос Фитцпатрика заставил Джозефа вздрогнуть, вырывая из потока мыслей. Профессор протянул ему приглашение на форум, который должен состояться в Монреале. — Это для Дахила, — сказал он. — Он не пропускает публичных лекций по теме рассеянного склероза. Здесь это общеизвестный факт. — Даже не знал… — Джозеф озадаченно крутил в руках плотный картон. — Для меня новость, что Макс всерьёз нацелился на поиск терапии для РС. ​— Вряд ли его заботит терапия, — возразил Фитцпатрик. — Я заметил, этиология и стандартные протоколы лечения Дахила не интересуют. Он скорее пытается нащупать рычаги управления процессом, научиться манипулировать прогрессией. Такое чувство, что у него личные счёты с этим диагнозом. Будто он наблюдает эту болезнь у своего врага или друга. Кто знает… парень у нас совсем не простой. ​Фитцпатрик улыбнулся по-отечески, восхищаясь способностями своего гениального ученика. Джозеф отвлёкся на звонок от Фаизы — пока он был в операционной, накопилось немало пропущенных. Суррогатная мать, похоже, злоупотребляла своим положением. Пока Макс не мог навещать её из-за вируса, этим занимался Джозеф. И теперь он от неё изрядно устал. Постепенно он начал понимать отчаяние Макса — и насколько уязвимым оставался его будущий ребёнок. После работы Джозеф заехал в супермаркет, постаравшись учесть капризы Фаизы заранее, и потом поехал в Синевир. После визита Макса там многое изменилось: второй этаж запретили для неё — во избежание несчастных случаев. В доме усилили охрану, добавили ещё одну сиделку. Все медикаменты убрали с открытых полок. Те препараты, что были необходимы для поддержания беременности, ей теперь вводили строго инъекционно — под контролем персонала. Суррогатную мать Джозеф застал за странным занятием. Она, в облегающем до неприличия спортивном костюме, выполняла какие-то упражнения прямо посреди старомодной гостиной. Сиделка сидела тут же, уткнувшись в телефон, иногда отвлекаясь на непонятное кофейное пойло в высоком стакане. — Что здесь происходит, девочки? — спокойно, но с явным недоверием спросил Джозеф. Фаиза вздрогнула, не ожидая его появления, и резко выпрямилась — что было совершенно недопустимо на её сроке. Увидев Джозефа, она поспешно натянула поверх трико халат, прикрывая живот. Сиделка даже не отвела взгляда от экрана — только шумно втянула в себя ещё один глоток своей смеси и с ленцой произнесла: — У ребёночка неправильное положение. Женщина решила повернуть его. — Кто это позволил? — Джозеф, побледнев, уронил пакеты прямо на пол. Сиделка молчала, опуская глаза, а суррогатная мать начала огрызаться, собрав в кучу знакомые ей слова на английском и французском. — Вы со мной контракт не подписывали. Не смейте… так со мной разговаривать. Джозеф заметил, как странно овладела языками Фаиза. Она не понимала смысла фраз, которые он пытался ей донести, зато ловила то, что было выгодно ей. Сорок минут Джозеф пытался объяснить вред таких упражнений — и для ребёнка, и для самой Фаизы. — Миссис, с вашими диагнозами подобные упражнения категорически противопоказаны. Малышка может родиться раньше срока и не выжить, а если выживет — будет иметь проблемы со здоровьем. — Если не повернётся головкой, они будут резать. Там. — Фаиза сделала неопределённый жест в сторону низа живота. — Нельзя. Муж будет недоволен. Джозеф выдержал паузу, прежде чем ответить — спокойно и чётко, без раздражения. — Послушайте, насильно на операционный стол вас никто не потащит — без вашей подписи и согласия мы ничего не имеем права предпринимать. Но я должен называть вещи своими именами. Сейчас ребёнок лежит не совсем удачно, а учитывая ваши риски, я настаиваю на плановом кесаревом. Это не просто «удобно», это самый безопасный и предсказуемый путь. Мы исключим лишний стресс для вас и травмы для малыша. В нашей ситуации полный контроль — это лучшее, что мы можем выбрать. До родов оставалось ещё два месяца. Суррогатная мать становилась всё невыносимее. Джозеф начинал подозревать, что Макс попытается ускорить разлучение ребёнка с её телом — как только появится минимальный шанс, что девочка сможет выжить вне утробы без тяжёлых последствий. Но такое вмешательство в течение беременности — вне медицинских показаний — незаконно в Канаде. Макс рискует всем: и дочерью, и профессиональной лицензией. Даже состояние семьи Донованов-Палагнов в этом случае окажется слабым щитом. Выход нужен был иной. Джозеф нервничал. Надо было что-то придумать — до того, как Фаиза сделает непоправимое. Но после изматывающего дня в клинике мысли путались. Он всё больше склонялся к одному: нужна формальная договорённость. Такой документ, в котором женщина будет заинтересована в благополучном завершении беременности. Контракт, который ей будет выгодно не нарушать. — Это всё из-за тебя! — выкрикнула Фаиза и хлопнула себя по животу. Джозеф вздрогнул, будто удар пришёлся не по ней, а по нему лично. Он нечасто сталкивался с такими вспышками — его пациенты обычно лежали на операционном столе, спокойные, под анестезией. Они не кричали, не пытались навредить себе. По крайней мере, не до того, как приходили в себя. Глядя на Фаизу, Джозеф в полной мере оценил прелесть своей специализации: его подопечные не устраивают сцен, не лезут в драку и не шантажируют. Они просто лежат — тихо и бесконфликтно «Может, трахнуть её? Чтобы не была такой нервной». Джозеф скептически усмехнулся. Нет. На такую жертву он не готов. Он не Макс. Да и Макс запретил ей даже думать о сексе — появился риск преждевременных схваток. Под строгий запрет попала любовная литература, эротические фильмы и даже обтягивающая одежда. Возбуждаться Фаизе больше нельзя. — Осталось потерпеть всего два месяца, — пробормотал Джозеф. Её густые волосы были стянуты в две тугие косы. На висках и лбу торчали короткие пряди, не вошедшие в причёску. По всему лицу расползся тонкий пушок, особенно заметный над верхней губой — гормоны делали своё. «Да в этой женщине тестостерона больше, чем у половозрелого мужика. С её гормональным фоном точно нужно что-то делать», — подумал Джозеф, наблюдая, как она тяжело дышит и сверлит его глазами. — Миссис, покажите, пожалуйста, руки. Фаиза вытянула ладони. Те немного дрожали — не сильно, но достаточно, чтобы не остаться незамеченными. Беременность ей явно не шла на пользу. Ни телу, ни психике. — Если вы не перестанете постоянно рожать, — тихо, почти вежливо сказал Джозеф, — боюсь, вы рискуете ознакомиться с условиями содержания в психиатрической клинике. Он выдержал паузу и добавил: — Надеюсь, в вашей стране они достаточно комфортны. Глаза Фаизы испуганно округлились. Какие условия содержания в психиатрических клиниках — она не знала. Зато прекрасно помнила, как обращались с женщинами, которых её родное общество признавало сумасшедшими. Категоричность исчезла с её лица. Во взгляде появилась осторожность. И — впервые за вечер — готовность к диалогу. — Вот видите? Вы понимаете. Я это вижу по глазам, — сказал Джозеф и вытер пот со лба рукавом. — Теперь слушайте внимательно. Если вы попытаетесь причинить вред ребёнку — физический или психоэмоциональный — я этого так просто не оставлю. Мой ответ будет пропорционален ущербу. Вы меня понимаете? Фаиза уставилась на него, широко распахнув свои чёрные глаза, обрамлённые густыми ресницами. Может, она не уловила всех слов. Но она точно поняла: с ней сейчас не шутят. Джозеф достал из рюкзака две ампулы с успокоительным — незаконно вынесенные из клиники. Он понимал: решение противоречит правилам. Но вред от препарата был куда меньше, чем вред от истерики, в которую погружалась женщина, носящая ребёнка. Прошло ещё немного времени, прежде чем дрожь в теле несчастной угасла, а в голове наступило хотя бы временное просветление. Джозеф уложил её на диван, поправил подушку и укутал пледом. Потом сел рядом и осторожно обнял. Было странно приятно ощущать под рукой толчки малышки — своей двоюродной сестры. Пока Фаиза металась, делала запрещённые упражнения и теряла контроль, девочка молчала. Но теперь, когда всё стихло, когда тело матери стало тёплым и мягким, — ребёнок ожил. Под рёбрами завихрилась жизнь. Когда Фаиза уснула, Джозеф наклонился и осторожно коснулся лбом её живота. И в тот же миг почувствовал лёгкий толчок крошечной ножки.

***

Возвращаясь домой, Джозеф свернул на Милл-Крик, туда, где раньше жил Макс, а теперь там его дом. В этот раз Джозеф попал в помещение как хозяин через дверь, а не через подвал. ​В доме всё ещё чувствовалось присутствие прежнего хозяина. Кое-где оставались его вещи — аккуратно сложенные, будто он собирался вернуться в любую минуту. Джозеф планировал сдать особняк в аренду и мысленно прикидывал объем предстоящих работ. ​Он обошёл комнаты, осмотрел подвал и чердак, пока не наткнулся на неприметную дверь, скрытую от случайных глаз. Джозеф осторожно переступил порог. Внутри повсюду — на полках, на столе и даже стопками на полу — теснились книги и учебники. В углу — несколько микроскопов, а в небольшом холодильнике хранились биологические образцы. В ящиках и прямо на столах лежали тетради, исписанные рукой Макса, — некоторые уже успели пожелтеть от времени. Джозеф знал, что присутствие посторонних в этой комнате было нежелательным, но ему Макс никогда строго этого не запрещал. Он вынул из ящика стопку тетрадей и, устроившись на жёстком, неудобном стуле, принялся рассматривать записи. Листы были густо исписаны мелким, но абсолютно неразборчивым почерком — чувствовалась бережливость, экономия бумаги. Все записи были выполнены в зеркальном отражении — без зеркала не разобрать. Небольшое зеркальце Джозеф нашёл в ванной, среди бритвенных принадлежностей Макса. Но и оно мало помогло: большая часть текста была на немецком, с редкими вставками на латыни и арабском. — Сумасшедший… — пробормотал он, вчитываясь в стандартный медицинский термин на латинском, который в этом антураже напоминал чернокнижное заклинание. Джозеф ещё немного покопался в записях Макса и наткнулся на несколько пухлых блокнотов с расписанием: встречи, поездки, командировки за границу. Один блокнот охватывал один год. Он пролистал их наугад, погружаясь в чужую, почти стерильно организованную жизнь. В третьем блокноте, среди страниц, он обнаружил два банковских чека — один ближе к середине, второй — почти в самом конце. Оба — на очень крупные суммы. Джозеф повертел их в руках, сдвинул брови, пригляделся. Суммы показались до странного знакомыми. Он вытащил телефон, открыл банковское приложение и пролистал историю переводов. Через несколько секунд он застыл: это были именно те суммы. Тогда он предпочёл не задаваться вопросами. Джозеф резко открыл ящик стола, вытащил его и высыпал содержимое на столешницу. То же самое проделал с другим. Внутри — тетради с заметками, схемами, академические черновики, наработки. И ещё одна — тонкая, с синей обложкой. В ней были нарисованы упрощённые лица с подписями: «грусть», «злость», «радость», «удивление»… Кто бы сомневался. Конечно, у Теодора-Максимуса Донована были сложности с восприятием человеческих эмоций. И он честно пытался их преодолеть. Рука Джозефа наткнулась на что-то твёрдое. Он сразу узнал — это был телефон. Тот самый, что Макс дал ему на время, когда у Джозефа сломался свой. Пальцы, безошибочно вспомнившие жест, сняли блокировку — Макс, как оказалось, даже не потрудился её изменить. Когда-то, перед тем как вернуть устройство, Джозеф тщательно удалил свою личную информацию. Или думал, что тщательно. Потому что теперь всё выглядело иначе: либо Макс смог восстановить удалённое, либо Джозеф что-то упустил. В телефоне были следы всего: соцсети, мессенджеры, платежные системы, письма. Переписки, фотографии, скриншоты. У Макса был полный доступ. Все эти годы его жизнь лежала перед Максом как на ладони. Джозеф застыл. Потом медленно выдохнул и прошептал, почти беззвучно, с дрожью: — Чёртов Макс… Мелкий ублюдок… И внезапно всё встало на свои места. Он сжал кулаки, чувствуя, как медленно закипает кровь. — Так вот оно что! — прорычал он, швырнув телефон обратно в ящик. — Эта тварь блокировала мою карту, когда я пытался сделать покупки. Он издевался надо мной. Он несколько раз срывал мой отпуск! Джозеф со злостью бросил в стену тяжёлый фармацевтический справочник, который оказался под рукой, и бессильно опустил голову на стол. Тот Макс, что слегка наивен и неприспособлен к жизни, существовал лишь в его воображении. Настоящий был властным, всепоглощающим и удушающим. Дьявол. И дальше будет только хуже. В памяти всплыл момент, как он благодарил свою биологическую мать за денежные переводы, писал ей слова благодарности. Бедная женщина, наверное, подумала, что её несостоявшийся сын сошёл с ума. Последний раз он видел её около четырёх лет назад. Встреча произошла на День благодарения в доме деда. Она задала стандартный вопрос: «Джозеф, как дела?» и улыбнулась. Но рассказать о своих проблемах он так и не успел — мать сразу переключилась на индейку. Еда была для неё куда интереснее, чем переживания сына. Это была их последняя встреча. После ужина дед сделал несколько звонков Агнес, обвинив Джозефа в краже серебряной сахарницы. После инцидента он, не без некоторого облегчения, перестал посещать родню. А сахарницу Агнес нашла во время уборки дома — на своём привычном месте. Дед даже не удосужился извиниться.

***

По дороге в Ривердейл Джозеф всё больше терял самообладание. Войдя в дом, он застал Макса на кухне. Тот сидел за кухонным столом и под чутким руководством Фионы проводил учебную «операцию» на сыром курином яйце. Аккуратно надломив верхнюю твердую оболочку, он пытался наложить микрохирургический шов на тонкую мембрану с помощью атравматической иглы. Фиона стояла рядом, мягко поддерживая дрожащие пальцы внука, которые не слушались. Дела шли неважно — об этом говорила миска, полная треснувших и разбитых яиц. Пот выступал каплями на лбу Макса, а губа была прокушена до крови — явные признаки напряжения. Результат не устраивал ни его, ни Фиону. Макс хотел пожелать Джозефу доброго вечера, но, увидев его лицо, сразу почувствовал разочарование. — Я так понимаю, ничего хорошего меня не ждёт? — сторожно спросил он. Джозеф схватил его за плечо и потянул на себя. Все усилия Макса по хирургическому вмешательству на оболочке яйца потерпели неудачу. Но это наименьшее, что его сейчас волновало. — Не трожь его, — вмешалась Фиона. — У Макса почти получилось. — Ничего у него не получилось, — зло бросил Джозеф, — потому что у него повреждён нерв. Всё станет только хуже. Он никогда не будет таким, как прежде! Джозеф снова дёрнул Макса — резко, жёстко, с движением, полным раздражения и накопленного гнева. — Джозеф! — Фиона встала между ними, заслоняя внука собой. — Перестань. Не знаю, что с тобой случилось, но так нельзя. Поговоришь с ним завтра. Когда остынешь. У Макса пересохло в горле, в груди стало пусто. Глаза затуманились — он не моргал, просто смотрел, но будто ничего уже не видел. Руки бессильно опустились. Щёки налились румянцем — от обиды и унижения. Джозеф больше не верил в него. И это болело так, как давно уже ничего не болело. Надежды вернуться к перинатальной хирургии, к микроскопическим операциям — теперь казались бессмысленными. — Ты прав. Я слишком много о себе возомнил, — тихо сказал Макс, осторожно выскользнув из рук Фионы. — Пошли. Поговорим, Джозеф.

***

Гостевая спальня, не самая красивая комната в доме, была для Макса особенной — потому что именно там ему было хорошо с Джозефом. Он опёрся рукой о стену, чтобы не потерять равновесие. Глаза опустились в пол — он предчувствовал неизбежное. — Это подло, Макс, — тихо сказал Джозеф. — Как ты мог? Ты следил за моей жизнью, вмешивался… блокировал мои карты. Макс молчал. Он понимал, что поступил неправильно — но в чём именно, сам до конца не знал. Джозеф раздражённо хлопнул по его руке, которой тот опирался о стену, но Макс даже не пошатнулся. — Ты выставил меня дураком перед родителями. Я благодарил их за помощь, которой они мне не оказывали. Моя мать и так никогда не была высокого мнения обо мне… А теперь, наверное, думает, что я окончательно съехал с катушек. — Ты обвиняешь меня в том, что я помог тебе? — с трудом выговорил Макс. — И в том, что ты читал мои переписки. — Я не читал твоих личных сообщений… — пробормотал Макс. — Но ты всё равно мне не поверишь. — Что ещё, Макс? Что ещё я не знаю? Я знал тебя как старательного, замкнутого студента. А теперь?.. Кто ты вообще? — Успокойся, Джозеф. Я всё тот же. Просто ты не хочешь видеть меня таким, какой я есть. Мне не нужно было читать твои переписки, чтобы знать, что у тебя есть задолженность. Я увидел твое имя в списке у секретаря, когда ждал справку. — Чего ты этим добивался, Макс? Хотел взять меня под контроль? Макс больше не опирался о стену — теперь он прислонился к ней спиной. Его взгляд скользнул вверх, он смотрел на Джозефа из-под полуопущенных век. — А разве не нужно было? — спокойно произнёс он. — Номера в отелях, отдых два раза в год, шкаф набитый лишней одеждой… Признай, ты никогда не умел обращаться с деньгами, Джозеф. — Ты в меня никогда не верил… — глухо сказал тот. — Как можно жить с человеком и не верить? Он подошёл к шкафу, открыл дверцу, молча достал несколько рубашек — и аккуратно, почти демонстративно, положил их на кровать. — Я верю в тебя. В твой профессиональный талант. Как никто верю… Но, извини, в финансовом смысле ты… неграмотен, — сказал Макс, и сам понял, что этими словами только загоняет себя в угол. Он не знал, что сказать, чтобы Джозеф остался. Джозеф молча складывал вещи в рюкзак. Брюки, рубашки, свитеры, бельё — всё, что может понадобиться на первое время. — У меня был план по погашению задолженности… — Знаю, — перебил его Макс, в голосе сквозила злость. — Твой план — взять деньги из и без того скудного бюджета Агнес. Только там, Джозеф, тоже ничего не накапливалось! Джозеф прижал свой твёрдый кулак к лбу Макса, но тут же убрал. Он сдерживался, чтобы не сорваться на драку. Макс не сдвинулся с места и даже не повернул головы. — Это не твоё дело, Макс. Если бы не получилось погасить задолженность, я бы нашёл другую работу. Не всем быть дипломированными специалистами. — Согласен, — Макс наблюдал, как Джозеф впихивает одежду в рюкзак, и покачал головой. Затем достал из глубины кладовки чемодан и положил его на кровать. Он не мог позволить, чтобы его партнёр носил мятые рубашки. — А как же Агнес? Она столько лет работала по ночам, экономила, чтобы ты стал тем, кем есть. А будешь ещё лучше — я в это верю. Джозеф бросил в чемодан стопку рубашек, но Макс снова покачал головой. Он оттолкнул Джозефа и аккуратно сложил их, придирчиво разглаживая каждую складочку. — Ты аутист, Макс. Ты ненормален, — возмутился Джозеф. — Пытаешься казаться нормальным, но меня не проведёшь. Я знаю, ты заучивал эмоции на лицах, чтобы выглядеть обычным человеком. Макс схватил Джозефа за ворот свитера с такой силой, что швы на плечах разошлись, а часть воротника повисла на нитках. Он смотрел так, словно раненый зверь. — Неправда. Если бы это было так, я бы выбыл из генетической гонки по собственному желанию. Мне бы даже в голову не взбрело думать о детях, — Макс отпустил Джозефа и опустился в кресло. — Я не аутист. Генетически почти безупречен… если не считать кое-каких загадок, которые пока не могу разгадать. Его плечи слегка поникли, и он медленно моргнул, стараясь привести себя в порядок. — Я всегда различал эмоции. Не так хорошо, как другие, но… я не совсем эмоциональный инвалид. Это был тренинг — учился читать чувства своих клиенток… — Макс попытался улыбнуться, но получилась кривоватая гримаса. — А вот Агнес… Она к тебе так относилась. Это было странно. Я раньше ничего подобного не видел. — Значит, ты со мной из-за неё? — спросил Джозеф, внимательно глядя. — Нет, — покачал головой Макс. — Нет, не из-за неё. Просто… я хотел бы, чтобы кто-то относился ко мне так… как ты. — Он говорил тихо, почти шепотом, открываясь как никогда. — Любил… — подхватил Джозеф. — Ты хочешь, чтобы тебя любили. Макс замолчал, на мгновение потерявшись в мыслях. — Наверное. У меня нет оснований для этого… Но я следил за вами с Агнес. У меня тоже могло бы быть так… если бы мама хоть раз посмотрела на меня. Если бы она просто… — Она бы… Она бы… — с издёвкой повторил Джозеф. — Твоя мать не хотела тебя видеть, потому что ты — неудавшийся аборт! — Я знаю, Джозеф… — тихо прошептал Макс, почти теряя голос. Внутри него всё сжалось до нечеловеческой боли. Сердце словно разбивалось на куски, а в горле стоял ком. Он с трудом сдерживал слёзы, стараясь сохранить лицо, но в нём что-то рушилось. Некоторое время он боролся с собой, а потом сломался — боль прорвалась наружу. Сам не понимая почему, он резко дернул на себя чемодан, отняв у Джозефа возможность продолжать собирать вещи. — Скажи, что ты так не думаешь… скажи… — Макс смотрел Джозефу в глаза и, казалось, вот-вот заплачет. Но из его глаз не выкатилось и слезинки. — Забери свои слова. Пожалуйста… Не говори мне правду. Соври… Мне это нужно. Прошу. — Живи в реальном мире, Макс. Сначала разберись в себе, а не суйся в чужую жизнь… — слова Джозефа прозвучали слишком холодно, почти бездушно. Всё, что произошло дальше, Макс запомнил смутно — словно в тумане. Он то аккуратно расправлял вещи Джозефа в чемодане, то проверял, не забыл ли что-то важное, словно любимый уезжал в долгую командировку. Макс никогда ни с кем не расставался — просто потому, что ни с кем по-настоящему не сходился. Он не знал, как прощаться, не потеряв хотя бы каплю собственного достоинства. Ссора вышла за пределы спальни и переместилась в холл. Макс что-то просил Джозефа, не хотел отпускать, не хотел, чтобы тот уходил. В этот момент из комнаты вышел Лукас, чтобы узнать, что происходит. Он увидел униженного Макса, который стоял перед Джозефом, сжимая руки в нервном напряжении. Он посмотрел на сына полным презрения взглядом и молча скрылся у себя. Когда Джозеф скрылся за дверью, Макс бессильно сполз по стенке на пол. Несмотря на то, что в доме было полно людей: прислуга и медсестра Грейс тоже была, к Максу никто не смел подойти. Он долго сидел на полу, уставившись пустым взглядом на шатающуюся от ветра дверь, пока Фиона на вывела его из оцепенения, слегка погладив холодную щеку. — Мы с тобой не закончили Макс. Я принесла из кладовки ещё дюжину яиц. Максу казалось, что он не сможет больше ничего делать. Никогда. Но Фиона была настойчива. — Не всем суждено иметь пару, малыш. Лично мне нравится быть одинокой, — сказала она. Макс поднял бледное лицо на бабушку и схватился за сердце: — Больно… Мне так больно. И стыдно.