ANGIAK

Начало марта 2019 года не отличалось астрономическими событиями — не было ни солнечных, ни лунных затмений, ни парадов планет или вспышек на Солнце. Погода в Эдмонтоне соответствовала обычным холодным мартовским нормам: в ночь на первое число температура опустилась примерно до −25 °C, а днём немного потеплело — до около −17 °C. Такая стужа была привычной для этого региона в конце зимы, и город погрузился в типичный для поздней зимы морозный климат. Фиона не любила март. Кривая с косой в этот месяц особенно щедро собирала свой урожай. Донованов она тоже не жаловала — это подтверждали архивы и надписи на могильных плитах. Большинство дат имело в себе зловещее «.03». В пятницу, в первый день марта, Фиона пришла на утреннюю службу. Людей собралось немного — рабочий день, да и мороз. В церкви дрожали тёплым светом свечи, витал запах ладана, звучало тихое бормотание отца Серафима. Но что-то было не так. Что-то в этой привычной какофонии звуков показалось Фионе неправильным. Она не услышала знакомого шарканья костлявых ног в стоптанных башмаках по каменному полу. Мудрую женщину не обманешь — если уж «эта с косой» притихла, значит, замышляет нечто недоброе. Не в этом, так в следующем марте она возьмёт своё сполна. «Что случится? Война? Голод? Чума? Что?..»

***

В особняке между мужчинами царила напряжённость. Макс не доверял отцу и остро тосковал по Джозефу. Лукас недолюбливал Николаса, но мучительно стремился сблизиться с сыном. Джозеф, хоть и был теперь по ту сторону порога, оставаясь невидимой тенью в доме: он не доверял Максу — считал его нестабильным, опасным, — но к Лукасу относился с уважением и даже пониманием. С женщинами всё было иначе. Фиона и Агнес быстро нашли общий язык — между ними установились мир и тихое, безоговорочное взаимопонимание. За окном стоял третий день весны. На улице потеплело до минус семи градусов по Цельсию. Макс, навестив Якуба и Элен, не спешил возвращаться в дом. Было раннее утро — слишком рано даже для завтрака. Карагёз, в тот день составивший ему компанию, тоже не торопился внутрь. Он выкатил из-под лавочки свой мяч и толкнул его к ногам хозяина, приглашая поиграть. Макс не отказался. Он улыбнулся своими красивыми ямочками и ловко увёл мяч от пса. Его волосы, отросшие и снова вернуашие свой пшеничный цвет у корней, развевались на ветру — так же, как и густая шерсть Карагёза. За происходящим в огромное решетчатое окно наблюдали двое — Фиона и Агнес. На кухне они были одни. В тот день никто из мужчин не пришёл к завтраку: Лукас проспал и решил поесть уже в «Вишнёвом Аромате», Николас попросил принести ему кофе с бутербродами в библиотеку. Что до Макса — с момента расставания с Джозефом у него почти не было аппетита. Он ел через силу, потому что надо. Фиона, впрочем, была уверена: Элен сумела уговорить Макса съесть хоть пару бутербродов. Она стала готовить их всё чаще — и всё больше. Вот и сейчас, пожав плечами, Фиона поставила на стол блюдо с такими же бутербродами. Точно такими. Но почему дома он их не ел? Будто не замечал. Тем утром Фиона учила Агнес квасить свёклу для борща. — Впервые вижу свёклу белого цвета, — заметила Агнес, очищая от кожуры длинный корень. — Это будет белый борщ… — Меня Лукас угостил однажды обычным, красным. Мне не понравилось. Будто прокисший суп с хрустящей капустой. — Обещаю, что капусты в белом борще не будет. Как и картошки: смотрю ты следишь за своей фигурой, — улыбнулась Фиона, — Тут главное бульон. Я его готовлю из свежих и копчёных свиных ребер. — Макс не ест свинину, — напомнила Агнес. Фиона приподняла край гардины, чтобы лучше разглядеть Макса за окном. — Будет есть. Его организм очень ослаб за время болезни. Куриная грудка и рыба не удовлетворяют его потребности. Он уже это понял. Агнес внимательно следила за действиями Фионы и, повторяя за ней, принялась нарезать свёклу пластинами. — Особой технологии тут нет, — спокойно пояснила Фиона. — Кто-то квасит свёклу целиком, кто-то режет на четыре части. Я предпочитаю нарезать пластинами — так потом удобнее шинковать её соломкой, когда придёт время варить борщ. Невестка слушала Фиону вполуха — её внимание уже давно было приковано к Максу. Он весь сиял молодостью. Его тело было гибким, движения — по-кошачьи точными и безукоризненными. Природа щедро наделила мужчин рода Донованов благородной внешностью, но в Максе было нечто особенное, чуждое их кровной линии: светлые волосы, яркие глаза, лицо — более живое, открытое. Фигура у него ещё мальчишеская, и светлые джинсы сидели на нём так… хорошо, что Агнес неосознанно вздохнула. Наверняка его мать была настоящей красавицей, раз смогла подарить миру такого сына. Агнес задумалась. А вдруг на её фоне она выглядит серой мышкой? Не броской, не той, что остаётся в памяти. Может быть, Лукас, раздевая её, всё ещё вспоминает ту женщину? Неосознанно. Мельком. Вспышкой. И каждый раз сравнивает. — Нет. Он не думает о других женщинах, когда рядом с тобой, — пробормотала Фиона. — Ты о Лукасе? — О нём. Я видела мать Макса. Лукас неоднократно привозил её в синевирское поместье. Донованы в те времена были публичными людьми — водить шлюх по гостиницам и съёмным квартирам было опасно. Сама понимаешь. — Фиона высыпала нарезанную свеклу в фаянсовый полосатый бочонок. — У этой несчастной девочки была слишком короткая линия жизни. Не знаю с чем это связано, родилась она с такой судьбой или зависть злых людей сделала своё дело, но взрослой, старше двадцати пяти лет, я её не видела, какой бы дорогой она не свернула. Думаю, она отрабатывала грехи своего рода. Нет никаких письменных свидетельств, кем были настоящие её предки. Были они украденные и вывезенные от своих матерей или рождённые от нацистских преступников? Все документы сожжены. Знаешь, — голос её стал тише, но глубже, — даже спустя поколения я вижу это. Проклятие. Вот здесь… Фиона подняла руку вверх и провела ею назад, к плечу. — Самое странное: дети и внуки самых страшных палачей — чисты. А потомки обычных людей, тех, кто просто верил своему вождю, — изъедены, как червивый гриб. И это проклятие обязательно сработает. Если не в этом, то в следующем поколении. — Почему так?.. — благоговейным шёпотом спросила Агнес. Фиона вздохнула и медленно вытерла руки о полотенце. — Потому что справедливости нет. Точнее — она есть, но не такая, какой её себе представляют. Люди неправильно её толкуют. Преступники знают, на что идут. Они готовы. Они успевают договориться — с совестью, с судьбой, с нечистым, в конце концов. А вот те, кто им помогает… простые, ослеплённые верой люди — они принимают всю вину на себя. Добровольно. Как крест. — На Максе тоже проклятие от матери? — испугалась Агнес. — Нет. Он чистый от проклятий. А его мать. Ей просто пришлось заплатить, но неизвестно за что. — Она была красивая? Мне далёко до неё? Скажи! — с тревогой спросила Агнес. — Зачем тебе это знать, доченька? — мягко произнесла она. Агнес затаила дыхание — «доченькой» её не называла даже родная мать. — Лукас выбрал тебя. Другой у него не будет. Он, может, сам этого ещё не понял — но я знаю. Фиона поставила бочонок со свеклой в мойку и налила туда обычной воды. — Вот и всё. Теперь оставить в тёплом месте на четыре дня и можно готовить. Некоторые добавляют соль, но я этого не делаю. Свекольный квас можно использовать ещё и как напиток — дело привычки, — Фиона накрыла салфеткой бочонок и спрятала за печь.

***

В марте произошло одно, значительное для Макса событие. Два тела найденные им ранее и идентифицированны как отец и близкий родственник Паулы, были наконец захоронены. Для Макса это имело принципиальное значение, он не хотел, чтобы сгнившие останки каннибалов оскверняли землю Донованов-Палагнов. Он сам сообщил Пауле о времени похорон. Женщина оживилась, и, немного помедлив, спросила, можно ли упокоить её родных на семейном участке Донованов-Палагнов. Макс был непреклонен. Он не просто отказал — он категорически запретил Пауле хоронить их не только на фамильной земле, но и на поселковом кладбище. Макс аргументировал отказ просто: он не мог с уверенностью утверждать, кому именно принадлежали найденные останки. Это могли быть жертвы — а могли быть и убийцы. Или самоубийцы. Уже не узнать их лиц, а отец Серафим не признаёт генетическую экспертизу как доказательство. Макс напомнил Пауле, что её дети считаются законными, а церковный брак с Лукасом действительным только потому, что она когда-то подкупила отца Серафима. Если «святой отец» вдруг признает, что безликие тела — это Макклайи, вся её конструкция рухнет: брак станет недействительным, а дети — незаконнорождёнными. Паула была возмущена. Она громко и зло клеймила предрассудки, из-за которых убийцам, самоубийцам и прочей «нечисти» отказывают в праве быть похороненными на конфессиональных кладбищах. Макс выслушал её спокойно, а затем хладнокровно напомнил: — Именно благодаря этим самым «предрассудкам» ты, Паула, сегодня считаешься порядочной женщиной и законной женой. А твои дети — не бастарды, а приличные люди. Конечно… если ты хочешь повернуть всё вспять — можешь попробовать. Только не забудь, кто первый заговорил о традиции. Паула даже не собиралась рисковать. Она хотела остаться законной, признанной церковью женой Лукаса Донована. Конечно, подсунуть своих покойников Донованам — давняя мечта всех Макклайев. Мечта втереться, пустить корни поглубже, слить свою мрачную, заляпанную кровью историю с биографией уважаемого семейства, которое поколениями занималось добропорядочными делами — строительством, благотворительностью, связями с мэрией. Но цена, которую ей предложил юный наследник, оказалась слишком высокой. Отказ от брака? Потеря легитимности детей? Нет. Паула была хитрой. Она найдет другой способ. Потише, изнутри. Без открытых конфликтов, без похорон. Она ещё сумеет смешать смешаться с их родом — просто иначе. Тела захоронили на городском кладбище за счёт муниципалитета. Закопали в одну яму, тихо, без священника — записей о крещении или принадлежности к какой-либо конфессии не нашлось. На процедуре присутствовали коронер и судебный пристав, Симон и — что страннее всего — Фиона. В руках она держала унылый и удивительно безвкусный букет: грубые герберы вперемешку с весенними тюльпанами. При ней был и саквояж — из выцветшего ковра. Ворс на его углах давно истёрся до основания, обнажив грубую нитяную сетку. Когда копатели начали засыпать могилу землёй, Фиона подошла ближе и молча швырнула его в яму, саквояж ударился о крышку гроба с глухим, пыльным звуком, от которого судебный пристав невольно поморщился. Но никто не сделал ни шага, чтобы остановить её. Все хотели лишь поскорее закончить эту неприятную церемонию и убраться восвояси. Уже в машине, рядом с Симоном, Фиона заговорила: — Там, в саквояже, — сказала она спокойно, — недостающие части тел этих преступников. Их прятала моя предшественница. Она была знахаркой в Синевире ещё до меня. Зачем она это делала? Никто не знает…

***

Макс тосковал по Джозефу. Порой ему казалось, что он задохнётся, если будет думать о нём. А не думать не мог. Ему отчаянно не хватало сильных, а порою грубых и агрессивных объятий Джозефа, его дыхания рядом, его веса, его тепла. Макс перебрался в свою детскую под чердаком. С каждым днём он становился подвижнее и уже свободно передвигался по всему дому, не ограничиваясь одним этажом. Оставаться в своей с Джозефом спальне ему было невыносимо. Каждую ночь, укладываясь спать, Макс мысленно накрывал Джозефа одеялом и шептал ему: «Спокойной ночи». Потом сам сворачивался калачиком в старом кресле, где чувствовал себя чуть в большей безопасности, и погружался в беспокойную дремоту. Спать в кровати он больше не мог. Нормальный сон исчез в тот момент, когда Джозеф ушёл. Самое тяжёлое — просыпаться утром. Тело Макса отчаянно жаждало физической близости, банального, утешительного секса. Желание, которое он с таким трудом усмирил в подростковом возрасте, теперь вернулось — сильнее, чем когда-либо. Каждое утро он тянулся к телефону. Хотел позвонить Джозефу и попросить… нет, не секса. Он бы не осмелился. Хотел обратиться к нему как к врачу. Как к специалисту по боли. Чтобы тот помог справиться с этим — унять жгучую, изматывающую похоть. Чтобы подобрал лечение, по которому чувства замрут, как при наркозе. Чтобы осталась только работоспособность — и хоть какая-то тяга к жизни. Но Макс знал: такой схемы не существует. Невозможно точечно отключить одно чувство, не притупив остальные. А главное — как забыть то, что дарило блаженство? Как стереть из памяти твёрдый, горячий член Джозефа, упирающийся в самую чувствительную точку его тела? Разве что ввести себя в кому.

***

Десятое марта выдалось сырым и морозным. Дул пронизывающий ветер, который с каждой минутой только крепчал. Макс с тревогой поглядывал то в окно, то на экран телефона, раз за разом перечитывая метеосводки. Согласно данным гидрометеослужбы, ухудшения погоды не ожидалось — и Макс с облегчением выдохнул. Он боялся погодных сюрпризов: беременная его ребёнком женщина жила в часе езды от ближайшего медицинского центра. В тот день Макс не хотел ехать к Фаизе, хотя навещал её почти каждый вечер. Сегодня был день рождения его отца, и ему хотелось провести вечер с семьёй. Лукас, уважая желание сына, не стал устраивать пышного торжества — ограничился тихим семейным ужином. Тихо поужинать не получилось. Паула решила испортить праздник. Она вознамерилась воспользоваться своим «правом жены» и устроить адский визит своему церковному мужу. О её намерении Лукас узнал, когда машина Паулы уже стояла у ворот особняка. — Если тебе неприятно видеть Паулу, я её прогоню, — предложил Лукас Максу. — Ты здесь хозяин и имеешь полное право не пускать в дом нежелательных гостей. — Ну уж нет, отец, — усмехнулся Макс. — Не доставлю тебе такого удовольствия. Я хочу увидеть весь этот аттракцион! У Агнес испортилось настроение — ей совершенно не хотелось сидеть за одним столом с Паулой. — Она обмазала дерьмом мою машину, — напомнила Агнес. — Лично. Своими руками… — Я не брезглив, Агнес, — пожал плечами Макс. — Мне нечего надеть, — не оставляла надежды Агнес. — Пошли, — сказал Макс и взял её за руку, потянув в сторону спальни. — Твоя гардеробная здесь? — он коснулся одной из дверей. Агнес кивнула: — Да. Наша с Лукасом гардеробная. Макс толкнул дверь и молча шагнул внутрь. Окинул гардеробную внимательным взглядом. С верхней полки он снял пару старых Levi’s 501 — плотных, потёртых, с расслабленной посадкой. Очень удобных. Агнес давно перевела их в разряд домашних. Он копался в шкафу, когда за спиной раздалось: — Я в них буду выглядеть как дура. Джинсы в такой день — это вообще ни к чему, — голос Агнес был на грани каприза и вызова. — Я ведь в них толстая, да? Макс выпрямился, обернулся. Его взгляд скользнул по её талии. Ниже. Выше. — Ты серьёзно? — спросил он, чуть приподняв бровь. Он вытащил светло-серую рубашку Лукаса — пахнущую старым деревом и дорогим мылом — и подошёл ближе. Очень близко. Приложил ткань к её плечу, прикинул к лицу, дотронулся до ключицы — пальцами, мягко, но с уверенностью. — Вот, — сказал он почти шёпотом. — К лицу. Он задержал руку дольше, чем нужно. Его взгляд тоже задержался. — Будь хорошей, Агнешка… Надень. Прошу тебя. Я хочу это увидеть. — Агнес… Агнес, я… Не смей коверкать моё имя, — шутливо пригрозила пальчиком женщина. — Слушаюсь, мэм, — покорно отозвался Макс. Он обнял её — легко, но с непонятным намерением. Затем, склонившись ближе, почти касаясь губами её уха, прошептал: — Мужчин возбуждают дамы в мужских рубашках…

***

К вечеру ветер усилился и тяжёлые ледяные снежинки бились в окно. Макс с грустью смотрел как Якуб с помощниками чистит снег машинами. Силы в схватке людей с природой были явно не на стороне первых. Паула явилась с Кевином, блистая самодовольством и бриллиантовым колье. Оба были при полном параде. Кевин не поленился надеть смокинг и снисходительно-ехидно улыбался — будто чувствовал себя здесь хозяином, а не просто гостем. Паула с момента последнего визита заметно похудела — вероятно, в отчаянной попытке втиснуться в обновлённую версию самой себя. Безусловно, она старалась. И даже, возможно, верила, что старается не зря. На ней было платье известного «дизайнера». Название модного дома никто не запомнил, но фасон явно стремился напомнить о том самом платье от Balenciaga, в котором Агнес блистала в День семьи. Это было ошибкой. Платье Паулы казалось неудачным переводом с оригинала: формально слова те же, но интонация фальшивая. Ни безупречной посадки, ни породистых линий, ни благородства ткани — сплошная претензия. В этом была вся Паула: вечное «почти», которое всё равно «мимо». Она так отчаянно цеплялась за элегантность, что превратилась в рыночную копию — с едва уловимым душком дешевизны и нелепым желанием подражать той, кто ей категорически не по зубам. Лукас встретил бывшую жену в простых, но аккуратных серых брюках и тонком синем пуловере — одежде, в которой он выглядел одновременно буднично, и вполне дорого. — С тех пор, как в нашем доме поселился твой крысёныш, ты совсем потерял чувство стиля, любимый, — Паула протянула Лукасу коробку с галстуком яркой расцветки. — Кто это, «крысёныш»? — с любопытством поинтересовалась подошедшая Агнес. Она щеголяла по дому в джинсах и свободной рубашке, явно взятой с плеча Лукаса. Создавалось впечатление, что Агнес уже успела поздравить изменника… причем настолько горячо, что верх её одежды куда-то загадочно испарился. Видимо, в пылу страсти она решила, что рубашка — это лишнее, и без долгих церемоний «одолжила» ту, что висела на плечах у Лукаса. Агнес нежно улыбалась и влюблённо смотрела снизу вверх на Лукаса. Это было слишком! Слишком интимно — ну, по крайней мере, так думала Паула, с лёгкой ноткой раздражённой зависти. — Макс — хозяин дома, в который вы так нагло вторглись. Прошу проявить уважение, — сделала замечание Агнес. — Ха! — фыркнула Паула, вскидывая брови. — Ты смотри, и это уже тявкает! Как же осмелела наша тупая продавщица — стоило чуть-чуть поработать уборщицей в приличном доме, и вот уже с достойной дамой спорит… Паула не успела закончить свою реплику — слова застряли у неё в горле. Что-то чужое, тяжёлое, словно прошило её насквозь. Тёмная энергия вошла сзади — прямо в затылок — и, пронзив всё тело, вышла через пятки. Паула громко икнула. Её передёрнуло. Взгляд, давящий, вязкий, продолжал невыносимо тяжело лежать на голове и плечах, как мокрое покрывало. И Паула прекрасно знала, кому он принадлежит. Так испепелять без оружия могла только Фиона. Свекровь появлялась редко — и никогда просто так. Её присутствие само по себе было дурным предзнаменованием. А уж если она смотрела вот так — не отрываясь, немигающе — ничем хорошим это не заканчивалось. Позади Фионы стоял Макс, лениво наблюдая за гостями с выражением не то любопытства, не то досады. Он тоже был не в смокинге, а в простом повседневном твидовом костюме. Паула мгновенно ощутила, насколько неуместно выглядят они с сыном в этом антураже. Ужин был накрыт в малой столовой — рядом с кухней, а не в банкетном зале или парадной гостиной, где обычно собиралась семья. Никакой торжественности, никаких свечей в канделябрах и струнных квартетов. На этом фоне скромное полушерстяное платье Фионы в «гусиных лапках» выглядело куда уместнее, чем наряд Паулы и её сына. Даже старый фрак Николаса — выцветший, со следами моли на отворотах — смотрелся здесь куда более естественно. Максу выпало сидеть рядом с Кевином — по каким-то нелепым правилам рассадки, восходящим, по всей видимости, к доисторическим семейным традициям. Поняв, что ему придётся провести вечер буквально локоть к локтю с человеком, которого он едва терпит, Макс поднялся, чтобы пересесть на более удобное для себя место. ​— Сядь, Макс. Ты будешь сидеть там, где положено сообразно твоему статусу, — ровным, ледяным тоном произнес Лукас. — Кевин всё еще мой законный сын. ​— Даже несмотря на то, что он — неудавшаяся копия Каина? О каком статусе мы говорим? — не сдержался Макс. ​— «Братоубийца» — это не статус, это приговор, которого еще нет, — жестко отрезал Лукас. — Если у тебя есть обвинения — излагай их полиции. А не устраивай разборки за семейным столом. ​— Да, сэр, — Макс коротко кивнул и сел, глядя прямо перед собой. Кевин самодовольно ухмыльнулся, почувствовав привычную поддержку от Лукаса. Он всегда знал, что найдёт слабое место в этом мягком человеке, заменившем ему отца. Дети ведь не виноваты в грехах родителей. По крайней мере, так считал Кевин, но только по отношению к себе. Чувствуя своё превосходство и полную безнаказанность, Кевин весь вечер ядовито поддевал сводного брата. Он старался делать это тонко, но выходило топорно и грубо — ему элементарно не хватало аристократичности для светских пикировок. Кевин методично прощупывал почву, выискивая ту самую болевую точку, удар по которой заденет Макса сильнее всего. ​— Хорошо тебя натаскали в детстве, Макс. Знатно ты тогда сопли размазывал — видишь, как пригодилось? — тихо, почти ласково бросил Кевин. ​Он бесцеремонно постучал черенком вилки по массивному основанию канделябра из золоченой бронзы. Ударил прицельно — прямо по тому месту, где сквозь старую патину проступал свежий след дорогой ювелирной пайки. Звук вышел резким, неуместным. ​— Бережливый… — Кевин скривил губы в подобии улыбки. — Это правильно, Макс. Ты обязан сохранить моё наследство. Правда, весь этот фамильный хлам достоин разве что помойки, но… — он сделал паузу, глядя брату прямо в глаза. — Я ведь спрошу с тебя за каждый цент. Понял, рваный ублюдок? Паула напряглась. Хоть сама она редко стеснялась в выражениях, сейчас невольно подумала: не слишком ли далеко зашёл её сын? Не слишком ли это… грязно? ​Она хорошо знала Лукаса и понимала: его молчание не означало одобрения. Скорее — выжидание. Особенно если рядом находилась Фиона. Ужасная женщина. Одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять: за своего внука она будет драться до последнего и глумления над ним никогда не забудет. ​— Вино какое-то неудачное, кислое… — с натянутой улыбкой заметила Паула, пытаясь сменить тему. — Незрелое, что ли. Будто из дешёвого супермаркета. ​— Именно оттуда, — спокойно ответил Макс. — Не вижу смысла открывать коллекционное из погреба Питера для непрошеных гостей. Слишком расточительно. ​Он посмотрел прямо на Паулу — без ярости, но с ледяной уверенностью: ​— И запомни на будущее, Паула: я здесь хозяин. Не смотри на мой «низкий статус» за этим столом — решаю всё я. Какое вино ты будешь пить у меня в доме, из какой посуды, и даже какой мягкости будет туалетная бумага в гостевом санузле. ​— Наслаждайся ролью хозяина, пока можешь, — холодно усмехнулась Паула. — Юристы уже работают, «сынок», и поверь — твой праздник скоро закончится. Питер мог пообещать тебе хоть луну с неба, но он не бог и уж точно не выше траста Донованов. А траст — штука упрямая: он признает только прямую мужскую линию. ​Она медленно отпила вино, глядя на него поверх бокала — пристально, с плохо скрываемым торжеством. ​— Лукас, как ты помнишь, был признан недостойным наследником, но юридически он — Донован. А ты — так, претендент со стороны. Следующий в цепочке — Кевин. Мой сын. Законный. ​Она сделала ещё глоток и добавила, понизив голос: ​— Ах да. У нас есть заключение психиатра, подтверждающее, что Питер в последние месяцы жизни перестал отдавать отчет своим действиям. Путал даты, имена… Думаю, суду это будет крайне любопытно. Попахивает аннулированием завещания, милый. Чувствуешь, как почва уходит из-под ног? Фиона в тот вечер не только не потеряла аппетит — напротив, она казалась даже очень веселой. Словно наблюдала за дешевым театром, финал которого знала наперед. ​Она спокойно наколола на вилку скользкий масленок и, не глядя на Паулу, проговорила с вкрадчивой улыбкой: ​— Всё могло бы быть именно так, дорогая… если бы Питер был идиотом. ​Фиона аккуратно откусила кусочек, неспешно прожевала, проглотила — и только после этой театральной паузы продолжила: ​— Лукас Макса не признал? Бывает. А вот Питер — признал. Заметь: не усыновил, не взял под опеку, а официально признал своим законным сыном. Юридически Макс по бумагам не внук, а младший брат Лукаса. А как тебе известно, дорогая, у Донованов существует традиция, закреплённая в семейном уставе и наследственном договоре: основное имущество наследует именно младший сын. Она чуть наклонилась к столу, как будто делилась старинной семейной легендой: — Так уж заведено у нас: старших сыновей при жизни одаривают — землёй, домом, фамильной ложкой, чем угодно. А младший остаётся при родителях. Он — опора в старости. Он перенимает бизнес, ключи от кладовых, и — главное — всю ответственность. Это называется минорат. В отличие от майората, когда наследство переходит старшему сыну, здесь всё достаётся младшему. Правда, не самая распространенная практика? Фиона посмотрела на Макса — с легким теплом и глубоким признанием: — Даже без завещания Питера, Макс унаследовал бы всё. Так решили наши мёртвые. А в момент последнего вдоха Питера рядом был именно он. Не Кевин. И не ты, Паула. Макс. А это многое значит. Паула поняла, как много не учла со своими адвокатами, но от попыток урвать себе хоть часть имущества Донованов не отказалась: — Мои дети тоже являются внуками Питера, — напомнила она с нажимом. Фиона отложила салфетку и, не меняя интонации, спокойно продолжила: — Судя по записях в церковных книгах — так оно и есть, — объяснила Фиона. — И юридически, ты могла бы что-то отсудить у Лукаса для своих детей, но не у Питера. Для этого тебе нужно доказать генетическое родство своих детей с Лукасом. В твоём случае это невозможно, Паула. Зато ты можешь обратиться с претензиями к настоящему отцу всех своих детей — Оливеру Макклайю, под псевдонимом Магнус. Видишь, мы вычислили твоего полюбовничка… И не стыдно было спать с двоюродным братом? Паула не смогла сдержать лёгкое подёргивание губ, но её лицо оставалось непроницаемым и холодным, словно камень. Ей были чужды любые эмоции стыда. Лукас насмешливо наблюдал за своей бывшей женой, делая маленькие глотки дешёвого вина из бокала. — И всё-таки неплохое вино в этих супермаркетах… — ехидно заметил он. — Я не договорила, Лукас. Некрасиво перебивать мать, — холодно бросила Фиона и повернулась к Пауле. — Не знаю, как ты это воспримешь, но я никогда тебя не любила. Ни как невестку, ни как женщину. Старовата ты для моего сына. Но, честно говоря, это мелочь. Она отпила глоток вина и усмехнулась: — Все давно знают, что Макклайи водят шашни с отцом Серафимом. Бедняжка до сих пор тянет с разводом, всё ради тебя. Только, Паула, мне надоело иметь дело с мелкой епархической гнидой. Потратишь годы — и в ответ только кадило в лоб. Поэтому я обратилась напрямую в Верховноархиепископскую церковь. К владыке. К главному на всём североамериканском континенте. — Поповская сучка! — выкрикнула Паула, резко вскакивая. — О да! — довольно согласилась Фиона. — И ты, Паула, — не просто сучка, а ещё и грешница. Серьёзная. Устроила венчание с подростком, которому не было восемнадцати. — Как мне помнится, Питер разрешения на этот брак не давал. И я тоже. А это уже — официальное нарушение канона. Она чуть подалась вперёд: — А ещё… Есть свидетели, что ты представлялась тётей Лукаса, когда забирала его из школы в Британии. Тогда ему, между прочим, ещё не исполнилось шестнадцати. — Враньё! — выкрикнула Паула, побледнев. — Ему уже было шестнадцать! ​— Я сказала лишь, что есть свидетели, а не то, что это правда, — с усмешкой отрезала Фиона. — Но знаешь, что неоспоримо? То, что Священный Трибунал признала ваш брак недействительным. Не расторгнутым, не приостановленным — а недействительным с самого момента заключения. ​Она расправила плечи и отчеканила каждое слово прямо в лицо Пауле: ​— Это значит, что ты, Паула, официально считаешься незамужней женщиной, обыкновенной покрыткой! А твои дети — незаконнорожденные. И не только перед законом, но и перед Всевышним. ​Фиона добавила, не скрывая торжествующего блеска в глазах: ​— Мой сын — свободен. Абсолютно. — Да ладно, — вальяжно протянул Кевин, лениво потягиваясь, — наговорила тут каких-то средневековых догм. Кому это вообще нужно? Он злобно оскалился, до конца так и не поняв, что именно сейчас произошло — и не осознавая, какие последствия это обернёт для него самого. — Заткнись! — яростно зашипела Паула, вцепившись ему в рукав. Она чувствовала, как земля уходит из-под ног — впервые по-настоящему, безвозвратно. Её власть, выстраиваемая годами, ускользала, утекая сквозь пальцы, словно яд. Переступая порог этого дома с железными, как ей казалось, аргументами, она и помыслить не могла, каким сокрушительным крахом закончится этот вечер…

***

Когда всё наконец улеглось: гости ушли, а обитатели дома разошлись по своим спальням, Макс отдал распоряжение старшей горничной пригласить профессиональную клининговую бригаду на утро. В доме было идеально чисто, но Макса тревожили чужие запахи, следы Макклайев. Он снова не мог отделаться от знакомого чувства, будто его дом осквернили, изнасиловали. Горничная вежливо кивнула — и, не задавая вопросов, приступила к организации.

***

Морозный сумрак окутал дом на Ривердейле. Воцарилась тишина; только слышно, как ветер стучит в окна, да напольные часы в гостиной потихоньку отбивали ритм. Агнес не спалось. Она долго ворочалась в постели, а потом, стараясь не разбудить Лукаса, тихо встала, накинула на плечи шаль и вышла из спальни. Она спустилась на кухню, чтобы заварить себе травяной чай. Огонь в печи давно погас, и от неё тянуло прохладой. В полумраке у окна стоял Макс. Он тоже не спал — его сушило. Он обхватил чашку обеими ладонями и жадно пил воду. — Что-то случилось, Макс? — Всё хорошо, просто не спится… — он поставил чашку на стол и обнял Агнес. — Жду, когда Ульрих подготовит машину. — Решил ехать к ней? — догадалась Агнес и посмотрела ему в глаза. Макс кивнул и провел большим пальцем по щеке Агнес. — Волнуюсь я… — глаза Макса блестели странным, влажным светом, а лицо выглядело так, будто он недавно плакал. — Погода портится… Ей там одиноко. — Мне тоже как-то не по себе… — согласилась Агнес. — Но рожать ведь ей ещё рано? — Рано, — кивнул Макс. — Но ты об этом не думай. Лучше позаботься о себе. Лукас теперь совсем свободен — тяни его под венец. Он не из тех, кто сам предложит. Требуй. Скажи, что я настоял. Скажи, что я не намерен терпеть в своём доме «блядство». Пусть женится. Он отодвинул с её виска прядь волос и мягко поцеловал в висок. Когда Лукас окончательно заскучал без Агнес и захотел вернуть её в постель, Макс уже уехал из дома. Агнес сидела на бамбетле, поджав под себя ноги — так обычно сидел здесь Макс. На деревянной поверхности рядом стояла наполовину допитая чашка ароматного чая. Пар уже не шёл, но запах всё ещё висел в воздухе. — Мне так его жаль, Лукас, — тихо сказала она. — Он… что-то чувствует. — Когда он уехал? — в его голосе почувствовалось напряжение. — Только что. — Кто был с ним? Агнес нахмурилась, припоминая: — Он и Ульрих — в одной машине. Во второй, кто-то из охраны, кажется, двое… но я не успела разглядеть в темноте. Лукас понимал, зачем Ульрих взял с собой вторую машину сопровождения. Значит, дорога и правда опасная, и на случай, если их занесёт — нужен кто-то для подстраховки. Он посмотрел в окно: только что расчищенные дорожки в парке блестели, словно стекло. С неба валил мокрый снег, перемешанный с дождём. В такую погоду и собаку не выпустишь на улицу. — Макс, должно быть, что-то чувствует, раз решился ехать в такую погоду, — сказал Лукас. — Иначе он бы не стал рисковать ни собой, ни людьми. — Ульрих сказал, что я не должна волноваться. Что все телохранители умеют водить машину в экстремальных условиях, — неуверенно сказала Агнес. — Да… наверное, — кивнул Лукас. Ему было неспокойно. Он не знал, что сейчас происходит в Синевире. Но понимал: как отец он должен быть рядом с Максом. Всё равно дома он ни о чём, кроме него, думать не мог.