ANGIAK

В машине Макс почувствовал острый приступ голода. За ужином он почти ничего не ел — брезговал принимать пищу рядом с Кевином. На заднем сиденье у Ульриха лежала бордовая коробка с нарисованными вишнями. Вероятно, шоколад. Макс не был уверен, знаком ли ему этот вкус. Не помнил, пробовал ли шоколад в раннем детстве. В школе — точно нет. Позже Рахмон запретил ему почти все сладости, приравнивая их к наркотикам. Когда-то Макс хотел купить себе коробку конфет, просто так — но не нашлось повода. Казалось, нужен был праздник. Он не знал, как их есть, с чего начать. Да и деньги экономил. Он хотел открыть эту коробку. Естественно, Ульрих был против. Машину резко занесло, и Максу стало не до конфет — всё внимание переключилось на то, что происходило на дороге. Непогода усиливалась. Мокрый снег лип к лобовому стеклу, размазывался под дворниками. Макс напряжённо смотрел вперёд. Он понял, что правильно сделал, когда решился поехать в поместье в столь поздний час. Скорее всего, Синевир некоторое время будет отрезан от мира. Как долго — неизвестно. Машины въехали в тихий двор. Макс облегчённо выдохнул — они не попали в аварию. Дверь дома была приоткрыта. Внутри темно. Только из кухни лился слабый свет. Макс первым делом заглянул в спальню Фаизы, но её там не оказалось.Он побрёл дальше, и Ульрих, словно тень, следовал за ним по пятам, заглядывая во все двери подряд. Ни в столовой, ни в ванной женщины тоже не было. В гостиной, освещённой лишь уличным светом, Макс наконец заметил её — она сидела на полу прижавшись к дивану. Он нащупал выключатель и включил самый тусклый свет, чтобы не тревожить беременную. Фаиза выглядела испуганной, и Макс осторожно спросил: — Как ты? Фаиза молчала. — Когда у тебя отошли воды? — спросил Макс, опускаясь рядом и касаясь ладонью мокрого пятна на ковре. — Это не воды. Это у меня весь день… — Фаиза прикрыла лицо ладонями. — Я бегаю в туалет, она давит — и всё течёт… Как же это надоело… Мне так противно. — Не противно. Ты рожаешь, — поправил сурмать Макс, стараясь не выдать волнение. — Ох… — выдохнула она. — Я рожала уже несколько раз, но такого ещё не было. — Каждый раз что-то новенькое? — натянуто усмехнулся Макс и положил руку Фаизе на живот. Какое-то время он сосредточенно прислушивался к движениям под ладонью, а потом предложил: — А знаешь что, Фаиза? У нас есть время попробовать шоколад. Ты когда-нибудь ела шоколад? Я лично — нет. Фаиза сдвинула плечами. Этот светловолосый молодой мужчина казался ей странным с самого начала. Хоть и чертовски привлекательным. Макс был голоден, и его организм, чувствуя предстоящую нагрузку, требовал топливо для себя. Он требовательно уставился на Ульриха. Тому было жаль припрятанной для утреннего кофе коробки конфет. Учитывая погодные условия, к утру он не сможет себе раздобыть ничего подходящего. — Между прочим, эти конфеты производятся на фабрике вашего отца, — заявил Ульрих. — «Вишневый Аромат» называются. Могли бы попросить у него сделать скидку, а не отнимать конфеты у бедного телохранителя. Последнюю фразу Ульрих сказал с издёвкой, намекая на товарно-денежные отношения, которые присутствуют в семье Донованов. — Ульрих… Пожалуйста. Я добавлю стоимость коробки к твоей зарплате… — Мне нужны конфеты, а не возврат денег. С чем я завтра буду пить кофе? «Завтра» казалось Максу нереальным и таким далёким. А настоящее пугало. Он себя чувствовал словно школьник перед экзаменом. Только на кону была не возможность закрепиться в школе или перейти на новый уровень, а жизнь его дочери и Фаизы. За время работы в женской клинике Макс повидал множество самых разных родов — был и акушером, и ассистентом. С какими только вариантами нормы и отклонений ему не приходилось сталкиваться. В условиях клиники всё казалось простым, почти рутинным. А сейчас он испытывал лёгкий, но настойчивый страх — из-за оторванности от мира и ягодичного предлежания плода. Он глянул в окно. Двор, освещённый уличным фонарём, был покрыт толстым слоем рыхлой снежной каши, а под ней скрывалась гладкая, словно зеркало, остекленевшая корка льда. Ульрих шёл к машине, широко расставляя ноги, чтобы не упасть. Несмотря на усилия, он поскальзывался каждые несколько шагов. Макс окончательно оставил надежду доставить Фаизу в клинику. Он набрал 911. Спокойным, сдержанным голосом объяснил диспетчеру ситуацию: преждевременные роды, ягодичное предлежание. Как он и предполагал, помощь задерживалась. Диспетчер передал запрос в STARS, но предупредил, что вылет может быть отложен максимум до рассвета из-за ограниченной видимости. Макс обдумывал возможные риски: незрелый плод в ягодичном предлежании, капризная, многократно родившая роженица, немотивированная на ребёнка… — Куда подать чай? — услышал он чей-то голос за спиной. — Что? — не понял Макс. Он обернулся и увидел сонную горничную, явно разочарованную тем, что её подняли так поздно из тёплой постели. — Я спрашиваю, куда подать чай? Или вы предпочитаете кофе? Ваш телохранитель распорядился… Макс окинул взглядом гостиную и задумался: Интересно в какой из комнат рождались на свет будущие наследники Донованов? И где появился на свет Лукас? Питер? Макс хотел, чтобы его дочь родилась в клинике, а не по старинке в кровати. Слишком дорог был ему этот эмбрион, чтобы подвергать безусловному риску. — Накройте здесь в гостиной, мисс… — распорядился Макс. В доме имелись некоторые медикаменты и инструменты, необходимые для родовспоможения. Макс предусматривал разные сценарии и поэтому привёз сразу несколько наборов. Когда он болел вирусом, а за Фаизой присматривал Джозеф, тот тоже привёз ещё один комплект — набор для реанимации новорождённого и анестезиологический кейс для роженицы, включая препараты для интубации. Макс надеялся — просил Всевышнего, — чтобы к последнему ему не пришлось прибегать. В тот день за Фаизой присматривала Грейс. У неё не было опыта в акушерстве, но Макс ей доверял. Кроме того, он рассчитывал на помощь Фейге — та жила по соседству, в доме Фионы. Похоже, Ульрих уже послал за ней, не дожидаясь указаний Макса. Фаиза съела наспех пару конфет, отказалась от кофе, но захотела принять душ. Макс не возражал — время ещё было. Пока она, под присмотром Грейс, плескалась под струёй тёплой воды, он попробовал конфеты и всё-таки налил себе кофе. Это было как нельзя кстати. Приятный сладко-горький вкус шоколада удивительно сочетался с терпкой кислинкой вишни. Макс пытался растянуть этот момент — потому что знал: это были его последние спокойные минуты в ту ночь. Фаиза переоделась в мягкое домашнее платье и прикрыла влажные волосы тонким шерстяным платком. Макс внимательно следил за её движениями. Пока не вмешивался — просто наблюдал. Он вспоминал рассказы женщин из племени Рахмона, которые принимали роды без всего — с примитивными инструментами и горсткой лекарственных трав. Не имея доступа к условиям клиники, Макс решил довериться природе и интуиции. Фаиза упиралась рукой о стену и слегка поджимала ногу — секунд двадцать. Потом дыхание выравнивалось, она успокаивалась. — Схватки? — спросил Макс. — Да… пока слабенькие. Не страшно. Фаиза врала. Ей было страшно — до одеревенения в спине. Она чувствовала растерянность Макса. А ещё — прекрасно знала, чем заканчивались роды при неправильном предлежании в её ауле. Плачевно для женщины. Судьба ребёнка её не волновала вовсе. — Вам известно, чем отличаются обычные роды от родов в ягодичном предлежании? — спросил Макс. Зачем ей это надо знать? Судьба и здоровье ребёнка должна волновать того, кто в этом заинтересован. Фаиза громко застонала. «Понятно» — вздохнул Макс… — Послушай меня, — мягко сказал он. — Это будут не совсем обычные роды. При тазовом предлежании всё происходит иначе, чем ты привыкла. Сначала выходят ягодицы, потом туловище… а вот голову… Всё время у тебя не будет пауз, как при обычных родах. Рожать придётся одной длинной потугой. Он задержал дыхание, словно давая ей время всё осознать. — В процессе я сделаю тебе эпизиотомию. Это необходимо. Но не волнуйся — всё потом аккуратно зашью. Лицо Фаизы исказилось в неимоверных страданиях. Макс пока не спешил прибегать к обезболивающему. Роды только начинались, и при тазовом предлежании он хотел сохранить чувствительность: так было легче контролировать процесс и вовремя заметить отклонения. Странный отвар, который предложила немая Фейге, пока не действовал. Фаиза кричала так, что Макс невольно заметил пломбы на её коренных зубах. Он обнял её со спины и предложил думать о дыхании, просил синхронизировать её вдохи со своими — как когда-то поступал с ним Рахмон. Обезумевшая от боли, Фаиза ударила его локтем в живот. Достаточно сильно, как для женщины. В какой-то момент вмешалась Фейге. Она начала освобождать Фаизу — сначала от одежды, потом от украшений. Снимала всё: кольца, цепочки, даже серёжки. Макс не возражал. Он не спрашивал, зачем, — просто помогал, аккуратно складывая драгоценности на блюдце. Напоследок Фейге распустила густые чёрные волосы женщины, будто развязывая последние узлы. Фаиза осталась в одной длинной майке, босая, с растрёпанными прядями на потном лбу. По верованиям Фейге, всё замкнутое — кольца, застёжки, завязки — мешает деторождению. Всё должно быть открытым, чтобы дитя не встретило преграды. Макс не верил ни в круги, ни в магию, но верил Фейге. Она делала всё правильно — он это чувствовал.

***

Лукас приехал в резиденцию вскоре после Макса — вместе со своим телохранителем, неизменным спутником последних лет. Если бы задержался хоть на полчаса, застрял бы в сугробах. Дорога была сложная: снегопад не прекращался, видимость местами сводилась к нулю. Некоторые участки они преодолевали почти на ощупь, на минимальной скорости. Когда машина наконец остановилась у парадного входа, Лукас выдохнул с облегчением. Он был рад, что доехал целым — и что Макс, похоже, тоже добрался благополучно. В доме стояла напряжённая тишина, которую нарушали лишь глухие стоны роженицы и редкое позвякивание медицинских инструментов. Лукас прошёлся по дому, потом вышел на крыльцо, вглядываясь в темень. Снег ворошило ветром. Он постоял, вернулся, сделал круг по коридору. Время шло медленно, тягуче. Наконец он опустился на высокий барный стул в кухне. В доме всё было чисто, тепло, уютно — но эта тишина давила. Он смотрел в одну точку, не замечая часов. Мысли становились тяжёлыми, бесформенными. Лукас начал изводить себя глупыми тревогами. Ему казалось, что Макс слишком молод и неопытен, чтобы брать на себя ответственность за роды. Да, он, наверное, многое видел на работе — Лукас в этом не сомневался. Но Макс не учился на акушера. У него совсем другая специализация, другие обязанности в клинике. Всё, на что сейчас оставалось надеяться, — это Фейге. Надсадный, треснутый крик Фаизы прорезал тишину и почти сразу смешался с тонким, еле слышным писком. Лукас вздрогнул. Он вспомнил, как кричали дети Паулы при рождении — громко, хрипло, с силой. Эти крики не оставляли сомнений: живые, здоровые. А этот?.. Он поморщился. Перед глазами всплыла другая сцена — шумная палата, стерильный свет, люди в форме, техника, голоса, тепло, движение. Паула тогда была окружена вниманием. Сейчас всё иначе. Давящая тревожная тишина. Фейге молчала — по понятным причинам. Но и от Макса не слышно и звука. Он будто исчез, ушёл в себя. Полностью погрузился в процесс, не замечая больше никого. Это беспокоило. Лукас не мог понять — то ли сосредоточенность, то ли отстранённость. Да, технически Макс мог принять роды. Наверное, даже хорошо. Но поддержать женщину — морально, по-человечески — он, похоже, не умел. Или не хотел из вредности. Детский писк вскоре затих, как и стоны Фаизы. Повисла тяжёлая, тревожная тишина. Всё ли в порядке? — промелькнуло у Лукаса. — А вдруг с малышкой что-то не так?.. Он не выдержал и заглянул в гостиную. На низком столике, прямо у входа, в груде окровавленных простыней лежал новорождённый ребёнок. Кожа девочки была непривычного, тёмно-бурого оттенка. Над ней склонилась Фейге. Она сосредоточенно обтирала тельце, проверяя дыхание и реакции. Лукас знал: обычно младенца сразу кладут на грудь матери. Но Фаиза была всего лишь суррогатной. Их не должно больше ничего связывать. Малышка казалась крошечной, а зажимы на её пуповине — непропорционально огромными. Дыхание было тяжёлым, грудная клетка быстро вздымалась. Она смотрела в сторону Лукаса. Огромные глаза казались нереальными на фоне сморщенного личика — в них было что-то инопланетное. Но взгляд… У девочки был осмысленный взгляд! Лукас никогда прежде не видел ничего подобного у новорождённых. Малышка дёргала ручками, словно инстинктивно цеплялась за своё существование в этом зыбком, хрупком мире. Макс был сосредоточен на роженице. О дочери он, казалось, даже не думал. Лукасу пришло в голову, что он уже списал малышку — как нежизнеспособную, как ту, чьи шансы ничтожны. Вместо этого он занялся той, чьё здоровье нужно было сохранить. Лукас почти не сомневался: такие слабые дети, как эта девочка, не выживают. Она и на ребёнка-то была мало похожа. Фаиза уже родила послед. Макс накладывал ей швы. Лукас не видел самого процесса — Макс стоял так, что полностью закрывал её собой. Но он слышал: короткие, сдавленные вскрики, будто каждый был ответом на точечную боль. Разочарованный, Лукас поднялся на второй этаж, в спальню. Он чувствовал, как усталость давит на плечи — за этот вечер произошло слишком много. Может, оно и к лучшему, что сын не успел привязаться к малышке, — подумал он. Потрясений в его жизни и так было достаточно. Стены дома содрогнулись от низкого, плотного гула. Послышался тяжёлый рокот винта — вертолёт STARS заходил на посадку прямо на заснеженный газон перед домом. За окном, разрезая ночную муть, яростно забился слепящий синий свет. ​Лукас потянулся к шторе и резко задёрнул её, отсекая мигающие огни. Тяжёлая ткань приглушила шум, но не смогла остановить вибрацию, дрожью проходившую по полу. Он медленно сел на край кровати, снял с руки золотой «Ролекс» и положил на прикроватный столик рядом с пустым стаканом. ​ ​Четыре утра… ​Он ослабил ремень и, не раздеваясь, повалился на кровать. Хотелось просто закрыть глаза — ненадолго отключиться, после этой бесконечной тревожной ночи. ​Именно в эту комнату он когда-то привёл мать Макса. ​В памяти вспыхнуло, как они лежали здесь, на этой самой постели. Он держал её ладонь в своей — тёплую, лёгкую, как лепесток. Под ярким апрельским солнцем её кожа казалась прозрачной, и Лукас тогда, наверное, впервые подумал, что можно любить — по-настоящему. Он вздрогнул, когда под подушкой нащупал что-то твёрдое. Просунул руку — — и достал небольшой фотоальбом. Обычный, пластиковый, с прозрачными кармашками для снимков — такие продавались повсюду до начала эпохи цифровой фотографии. Лукас не узнавал этот альбом. Он был чужим. На первом развороте были вставлены две фотографии, размещённые рядом — как будто для сравнения. На одной — девочка с двумя пышными, золотисто-пшеничными косичками. На другой — Макс. Ему на снимке не больше пяти. Он перелистнул страницу. На остальных фотографиях была всё та же девочка: на утренниках, с игрушками, на велосипеде, в школьной форме. Но больше всего снимков — из гимнастического зала. Она занималась спортивной гимнастикой и, судя по количеству кадров, была этим по-настоящему горда. Здесь были и моменты с турником, и бревно, и напряжённые кадры, где она отрабатывает сложные акробатические элементы. Лукас знал её. Даже во взрослой девушке лихо танцующей на пилоне, просматривалась та невинная девочка. Он догадался, откуда взялись эти фотографии — и почему оказались у него под подушкой. Их собрал Питер. Или кто-то — для Питера. Скорее всего, фото перекупили у одной из подружек матери Макса. В те годы девочки часто обменивались школьными портретами. Тогда это казалось невинным. Но была и другая мысль. Лукас не хотел её формулировать, но она всё равно всплыла. Возможно, эти снимки попали не только к девочкам. Может, у неё был тайный поклонник. Или… нет, он даже не хотел додумывать. Подумать только, насколько красива она была — даже в детстве. Особенно в детстве. Слишком красива. Такая красота притягивает не только добро. Кто-то, возможно, хранил их по иным причинам. Питер, должно быть, не знал, что ему с этим делать. Лукас тогда не хотел слышать ничего о бастарде. А Макс… Питер, наверное, не решился показать это ему. Зачем бередить и без того израненную душу? Лукас перелистал до конца. Последние фото были с выпускного. Золотокосая девушка в зелёном платье сияла на фоне одноклассниц — уверенная, красивая, с лёгкой отрешённостью во взгляде. Наверное, ей завидовали. Он медленно закрыл альбом и отложил в сторону. Потом лёг и уткнулся лицом в подушку. Его плечи вздрагивали.

***

Лукас проспал несколько часов, а потом ещё долго лежал в постели. Он слышал, как по дому кто-то тихо передвигается, как скрипят половицы, как открываются и захлопываются двери. Но подняться не мог— так как ещё не проснулся по-настоящему. Когда он всё же выбрался из комнаты, в доме уже царили тишина и пугающая аккуратность. Макс стоял у окна в гостиной. Следы недавнего беспорядка исчезли: ковёр убрали, поверхности были очищены до холодного блеска. На столике, в коробке знакомого дизайна, осталась единственная конфета. Макс выглядел усталым, но собранным. Он заставил себя принять душ и переодеться — на нём был один из шерстяных свитеров Питера и классические джинсы. В этой одежде он казался растерянным подростком, которого жизнь слишком рано заставила быть взрослым. На согнутой в локте руке у Макса лежал свёрток — легкий, почти невесомый. Он держал его осторожно, словно боясь потревожить хрупкость того, что было внутри. Не оборачиваясь, он обыденно произнёс: — Старый клён возле беседки… раскололся этой ночью. Не выдержал столько снега. — Его давно нужно было спилить. Хорошо, что никто не пострадал, — отозвался Лукас. — Я жду машину. Дороги уже в порядке, — сообщил Макс и сразу добавил. – Нужно организовать ей питание. Лукас посмотрел на сына. Безжизненный свёрток в его руках — это и была малышка. Он не решился заглянуть внутрь. Увиденное ночью напугало его. Но если Макс говорит о питании… значит, не всё так плохо.

***

Макс позвонил старшей горничной в пять утра. Он велел немедленно привести в порядок комнаты в торце дома. Дом всегда держали в чистоте, даже самые дальние, забытые углы. Но теперь требовалась не просто чистота — стерильность. Комнаты, о которых шла речь, давно пустовали. В них никто не жил, и сам дом, казалось, постепенно о них забывал. Но Макс вспомнил. Этот угол был почти обособлен от остального пространства — небольшая квартира с отдельным входом, собственной кухней и тишиной. Квартира была угловой, как и его собственная детская, только расположена с противоположной стороны и на втором этаже, а не под самым чердаком. Макс приехал после полудня. Солнце уже клонилось к закату. Фиона с Агнес принявшие в свой круг и Элен, напряжённо наблюдали за происходящим из балкона. Обычная суета связанная с приездом хозяина и ничего более. Вскоре подъехала машина с детскими вещами, а Якуб с работниками занесли детскую кроватку в розовой упаковке. К восьми часам приехал Лукас. На его лице застыла тень разочарования. Женская компания включила режим детективов. Дамы вышли на улицу, обошли дом, позаглядывали в нужные окна — пытаясь угадать, в какой из комнат поселят малышку. Прислушивались к звукам внутри, ловили каждый шорох, словно агенты на секретном задании. Потом втроём вернулись в дом и затаились в коридоре у запертой двери, которая вела в ту самую квартиру. Женщины, будто надеялись подслушать нечто важное. Но малышка вела себя тихо. Макс тоже молчал. Иногда слышались шаги и звук текущей воды по трубам. Но в основном ничего не было слышно. — Там вообще есть ребенок? — поинтеровалась Элен. Женщины озадачились. Если там и была малышка, то на удивление спокойная. И вдруг — послышалось тихое, слегка приглушённое пение. «Народився Бог на санях в лемківськім містечку Дуклі, Прийшли лемки у крисанях і принесли місяць круглий…» Макс пел что-то необычное, мелодичное, но совершенно незнакомое для канадки чешского происхождения Агнес и воспитанной в европейских традициях Элен. Его голос был мягким и глубоким, чуть уставшим и немного хриплым — как бывает у человека, который долго молчал, а потом вдруг запел. Если бы Агнес знала хоть один славянский язык, она бы удивилась такому странному тексту рождественской песни. Ни ясел, ни ангелов, ни Вифлеема — только сани, снег, луна и Пани, которая почему-то плачет. А вот Фиона очень хорошо знала эти слова. Едва заметно улыбнувшись, она тихо подпела: «…Ніч у сніговій завії крутиться довкола стріх. На долонях у Марії місяць — золотий горіх.» Кажется, Макс хотел спеть колыбельную для дочери, но на ум случайно пришла колядка — не старая, но с архаїчним сердцем. А может, и не случайно. Макс не допускал в своей жизни случайностей. Возможно, он считал, что именно так нужно приветствовать приход в этот мир человеческое дитя, превознося его к дитю божьему. Почти шёпотом он продолжил колыбельную, будто подстраивая пульс своего отцовского сердца под ритм дыхания новорождённой. Сходить сонце у крисані, спить слав’янськеє дитя. Їдуть сани, плаче Пані, снігом стелиться життя… снігом стелиться життя… Тешуть теслі з срібла сани… Тешуть теслі з срібла сани…

***

Свою первую ночь в роли отца Макс испытывал непонятные, почти мистические чувства. То, что раньше он видел лишь на экране, теперь обрело вес, запах и личность — стало живым и настоящим. Макс был вымотан до предела, но сон так и не приходил — в голове шумело, а в теле бушевал адреналин. Он прилёг, закрыл глаза — и почти сразу снова открыл. Казалось, стоит только на миг провалиться в темноту — и его захлестнёт. Он встал, прошёлся по комнате, сел на край кровати. Сердце билось бешено, не в такт. Ему мучительно хотелось с кем-то разделить то, что произошло. Макс думал о Джозефе. Стоит ли сообщить, что она родилась? Но ему ясно дали понять — всё кончено. Общение прекращено. Он уже дважды набирал номер Джозефа. Первый раз — утром, сразу после того, как закончил зашивать Фаизу. Джозеф даже успел взять трубку, но Макс не нашёл, что сказать, и сбросил вызов. Второй раз — только что. Он снова вывел номер на экран, долго держал палец над кнопкой, но так и не решился нажать. Он не хотел снова вмешиваться в его жизнь, не хотел быть навязчивым, чужим, неприятно напоминающим о себе в самый неподходящий момент. Да и у новорождённой нет никаких прав на Джозефа. Никаких — кроме общих генов, которые в других семьях легко игнорируют. Люди отказываются друг от друга и с куда более крепкими связями, а с таким коэффициентом родства даже родными себя не считают. Нет. Малышка — исключительно его забота. Один родитель — это тоже хорошо. Лучше, чем ни одного. Максу всегда нравилась такая семья, как у Джозефа: мама и сын. В этом было что-то настоящее, цельное. Это куда лучше, чем когда тебя воспитывают учителя, дипломированные педагоги, опекуны — все чужие. Макс провёл без сна уже слишком много времени. Голова кружилась, перед глазами всплывали мутные круги. Он полулёг на край дивана, оставив включённым ночник. Посреди ночи проснулся — резко, будто от толчка. Посмотрел на детскую кроватку и застыл. Над его спящей дочерью склонился женский силуэт. Изящная фигура, гордая линия шеи, пучок светлых волос, небрежно собранный на затылке. Знакомое с детства зелёное платье. Именно такой он видел в последний раз свою маму. Макс медленно встал, подошёл ближе, стараясь разглядеть её лицо. Но женщина отвернулась. — Ты всё-таки пришла увидеть её… — тихо сказал Макс. Женщина не ответила. Она по-прежнему смотрела на малышку, не отводя взгляда. — Она тебе нравится, мама? Женщина равнодушно пожала плечами — так, что невозможно было понять, нравится ли ей девочка, или это вовсе не имеет значения. Макса снова игнорировали, как тогда, в детстве. Тот самый холод и безразличие. Сколько бы он ни убеждал себя в обратном — мать никогда не любила его. Не могла любить. Он ощущал тяжесть этого непризнания, эту невысказанную вражду, которая проникла в каждый уголок его души. Мысль прогнать её, заставить уйти, вспыхнула ярким огнём. Он имел на это право. Если она не любила его — она не получит и её, его дочь. Но у него не было ни сил, ни решительности отпустить навязчивую тень из прошлого. Макс вернулся на диван, крупная слеза скатилась по его щеке и упала на подушку. Стыдно не было. Всё равно та не видит. Он подумал, как же больно, что ему нечего будет рассказать дочери о своей маме — её бабушке. Получается, для его малышки эта женщина останется навсегда безымянной Незнакомкой в зелёном платье. Как и для него. Макс почувствовал безграничную пустоту из-за неизвестности. — Как зовут тебя? — несмело спросил он. Незнакомка отпрянула от ребёнка и зло кашлянула. Она повернулась к Максу, и тот испуганно, словно в детстве, спрятал лицо в подушку. Оказывается, он не хотел, чтобы она его видела. Макс ощутил над собой её холодный стон, но дыхания не услышал — матери не дано дышать здесь, среди живых. Она умеет только кашлять и стонать. Зачем ей дышать? Она — лишь кошмар, плод его разорванной памяти, призрак! Женщина так и не дождалась, что Макс повернётся к ней лицом. Она снова издала стон, похожий на вздох и направилась к выходу. Он лежал, не шевелясь, пока шаги не стихли. И вдруг — будто сквозь сон из глубины комнаты донеслось: — Агнетта… Агния — моё имя… Ты же знаешь.