ANGIAK

Неожиданно для самого себя Макс стал отцом. Пока малышка была в утробе, это казалось чем-то абстрактным, почти невозможным. А теперь он сидел у крошечной кроватки, глядя на неё с растерянным недоумением. ​Новорожденная была настолько слабой, что почти не издавала звуков — лишь иногда беззвучно открывала крошечный рот. ​Макс не понимал, откуда в нём взялось это знание. Он интуитивно поворачивался к дочери, стоило её сморщенному личику исказиться недовольной гримасой. В голове будто постоянно звучал стук её сердца, а тонкое дыхание ощущалось кожей. Между ними установилась незримая связь, которую, Макс это знал, – уже невозможно было разорвать. ​Его тревожили её ноги — плотно прижатые к плечам, они упорно возвращались в ту позу, к которой девочка привыкла за месяцы неправильного предлежания. Нижние конечности казались недоразвитыми, хрупкими. Макс осторожно, но настойчиво выпрямлял их, возвращая в естественное положение. ​Старушечье личико девочки поморщилось, она зашлась в безмолвном плаче. Максу стало жаль это беспомощное существо; он коснулся пальцем глубоких морщин у её рта. Малышка успокоилась, почуяв родной запах, и попыталась схватить палец губами. Макс резко отдёрнул руку и невольно улыбнулся. ​В первую же ночь она перекочевала из кроватки в его постель. Макс всегда считал, что дети должны спать отдельно, но жизнь распорядилась иначе. Из-за недоношенности нервная система девочки не успела окрепнуть: подбородок и ножки постоянно дрожали. Эта дрожь унималась, только когда Макс брал её на руки. Он хотел лишь согреть её у себя на груди и переложить обратно, но так и задремал. ​Проснувшись к кормлению, он пришёл в ужас: а если бы повернулся во сне? Но страх не помог — следующую ночь, как и все последующие, она снова засыпала на нём. Сон Макса стал чутким, пограничным; он просыпался от каждого вздоха. Недосып он научился компенсировать днём, проваливаясь в забытье при любой возможности. ​За хлопотами Макс совсем забыл о себе. Занятия с реабилитологом были отложены до лучших времён, как и утренний кофе у Элен. Всё, что приносило хоть каплю радости, отошло на второй план. Единственным неизменным остались мысли о Джозефе. Чем сильнее заявляла о себе весна, тем настойчивее становилось физическое влечение. Даже дочь не могла заглушить эту жажду; в душе Макса сохранялось надёжно запрятанное место для одного единственного человека. Единственное, что оставалось неизменным — мысли о Джозефе. Макс отдал бы многое, чтобы вырвать его из сердца. Но чем сильнее заявляла о себе весна, тем нестерпимее становилось физическое влечение. Даже дочь не могла полностью отвлечь его внимание. В душе Макса сохранялось хорошо затаённое место для Джозефа. ​Молодой организм требовал разрядки. Раньше Макс легко обходился спортом, работой и слабыми успокоительными. Но теперь тело словно вышло из-под контроля. Все прежние меры казались бессильными, а подавленное желание только росло. ​Максу было стыдно за эту похоть — прежде всего перед дочерью. Ему казалось, малышка всё чувствует. Он изучал рынок сексуальных услуг с холодным расчётом: от уличной проституции до элитного эскорта. Выбор был огромным, на любой вкус. Макс даже представил, как в соседней с его дочерью комнате он вступает в интимную связь с чужим малознакомым человеком. Как всё помещение от порога и до самого дальнего угла наполняется звуками похоти и прочей мерзостью. И как он, перенявший от своего продажного партнёра всю его грязь, берёт на руки крошечную дочь. ​В памяти всплыл безумный Магнус, глумящийся над его истерзанным детским телом. Чем он тогда будет лучше своего мучителя? Макс покинул сайты интимных услуг. Вместо этого он занялся более важным делом — поиском курсов по уходу за новорожденными для Грейс. Он считал её хорошей сиделкой, отличной медсестрой и верной помощницей, но понимал, что для ухода за его малышкой ей не хватает нужной квалификации. Пока Макс не был готов доверить кому-либо заботу о дочери, но понимал, что скоро придется пересилить себя и переложить часть обязанностей на чужие руки. Удивительно, как крохотное существо — всего-то пять фунтов и пять унций весом — подчинило себе всю его жизнь. Макс покорно следовал её ритму, несмотря на то, что уверял себя: никаких чувств не испытывает, действует только инстинкт — отцовский, животный, тот самый, что толкает на защиту детёныша. Но по прошествии первого месяца он уже почти не помнил, каким был его прежний распорядок. Он привык к новому укладу жизни, к простеньким комнатам в торце дома, к отсутствию привычной работы. Более того — в этой тишине и рутинах он начал чувствовать странную идиллию, которую не знал никогда прежде. Не до идиллии было остальным членам семьи. Хитрая Фиона, хоть и любила напускать на себя вид всезнающей ведьмы, в серьёзных делах больше доверяла технике, чем магическим знаниям. Она нашла способ установить у Макса в комнате пару микрофонов — так, на всякий случай. Макс без труда разгадал бабушкину хитрость. И… оставил всё как есть. Он привык к наблюдению. Фионе спокойнее — пусть слушает. Только что именно? Тишину? С Ульрихом они общаются короткими сообщениями. С малышкой — он не разговаривает вовсе. О чём говорить с существом, которое даже читать не умеет? Макс не знал. Лукас пытался пробиться к сыну, понять, что с ним происходит, но женщины стали непреодолимой преградой. Главной противницей оказалась Фиона — она молчаливо возглавила этот женский заговор. ​Фиона боялась одного: что Макс отречётся от дочери, если Лукас начнёт давить. Привязанность к детям у мужчин Донованов всегда была шаткой, особенно в самом начале. Важно было не спугнуть. ​Максу нужно дать время — привыкнуть, прочувствовать всю тяжесть отцовства. Пусть вымотается, пусть прикипит к ней через эту усталость. Пусть поймёт: дети не даются просто так. Только так рождается любовь. ​— Если бы можно было вернуть время назад, — сказала Фиона Лукасу, — к тому моменту, когда Макс только появился в этом доме... Оставить вас наедине. Всё могло бы сложиться иначе. Ты бы обязательно его полюбил. ​— Ага… — огрызнулся Лукас. — И где бы я его прятал от Паулы? Как показало время, до развода мне нужно было дозреть. ​— Тогда бы и дозрел по-другому, — мудро заметила Фиона. Фиона часто думала о будущем. Она знала: одного, единственного будущего не существует. Есть несколько возможных путей, несколько вариантов судьбы, расходящихся, как тропинки в лесу. У молодых людей таких тропинок много. С возрастом их становится всё меньше, и каждый следующий шаг кажется почти предрешённым. Прошлое она тоже иногда видела — не как свершившийся факт, а как черновики. Таким, каким оно могло бы быть. Ей было интересно, как сложилась бы жизнь маленького Макса с того самого момента, как он сбежал от Магнуса. В его судьбе могло быть всё: и любящая семья, и приют за приютом, и уличная жизнь. То, что ему выпало, было тяжёлым — но могло оказаться и хуже. А что касается взрослой жизни — здесь всё было ясно. Макс в любом случае стал бы богатым. Это было предопределено задолго до его появления на свет. И изменить это было невозможно.

***

Постепенно в торце дома установились свои незыблемые правила. С наступлением тепла Фиона всё чаще наблюдала из окна за внуком с кружевным свёртком в руках. Сначала он выходил только в тихую, безветренную погоду, но вскоре прогулки стали регулярными, а к маю обрели чёткий распорядок. Дважды в день — с девяти до десяти утра и с четырёх до пяти вечера — без исключений. ​Это был добрый знак. Макс создавал для дочери мир, в котором не было места случайностям. Он лично организовал систему питания: Фиона не раз наблюдала, как по утрам во двор въезжает специализированная машина с донорским молоком премиум-класса, прошедшим строжайший лабораторный контроль. В доме появилась отдельная морозильная камера для его идеального хранения. ​Макс контролировал каждый этап, каждую мелочь. В этот стерильный, выверенный до секунды мир он не допускал никого — только он и ребёнок. Но если быт внука казался Фионе вполне налаженным, то юридическая сторона дела внушала опасения. Мудрая женщина знала: Лукас навёл справки и выяснил, что девочка нигде не зарегистрирована — ни как дочь Дахила Сафари, ни как ребёнок Макса Донована. По закону документы должны были быть оформлены в первый же месяц жизни. ​Это всерьёз озадачило Фиону. Она понимала, что вопрос решится, как только Макс будет готов, но пока малышка жила без имени и статуса — словно её и не существовало для мира. ​Фиона видела: Лукас не доверяет сыну. Считает, что тот не осознаёт всей тяжести ответственности. Он панически боялся, что Максу не хватит опыта, что в своей фанатичной опеке он случайно навредит девочке или — самое страшное в его воображении — уронит её. ​— Не уронит… — спокойно сказала Фиона за завтраком, словно отвечая на его невысказанные страхи. — Этот — не уронит.

***

Прошло три месяца с тех пор, как Джозеф расстался с Максом. За это время он видел его всего дважды. Первый раз — в клинике. Джозеф находился в комнате отдыха для персонала и просматривал медицинскую документацию, когда услышал радостные возгласы сотрудников. Они окружили только что пришедшего Макса. Два дня назад на телефон Джозефа пришло напоминание для мистера Сафари о необходимости сдать анализы и пройти обследование. Джозеф был указан как родственник Макса, поэтому ему продолжала поступать часть медицинской информации. Он перенаправил уведомление Николасу. Макс сильно исхудал — почти вернулся в то состояние, в котором находился до операции. Его лицо стало болезненно заострённым, огромные глаза были воспалены, а губы покрыты ранками — возможно, от собственных укусов. Когда Макс нервничал, он часто кусал себе губы. Макс почувствовал на себе взгляд Джозефа и резко повернулся. Улыбка сползла с его лица, уступив место гримасе боли. Фитцпатрик без лишних слов увёл его куда-то за собой, и в тот день Джозеф больше не увидел Макса. Джозеф ожидал, что после обследования посыплются уведомления: приглашения на консультации, корректировки плана лечения, отчеты о состоянии Макса. ​Однако ничего подобного не произошло. Макс отозвал согласие на передачу медицинской информации. Его имя просто вычеркнули из списка доверенных лиц в электронной карте. ​Это означало, что отныне все результаты и назначения направляются исключительно Максу или тем, кого он утвердил лично. Джозефу хотелось закричать от бессилия. Он кожей почувствовал, как между ними окончательно опускается железный занавес. Второй раз Джозеф увидел Макса через три дня — тот сам явился к нему в лощину Милл-Крик. Макс был не один: позади него стоял мужчина, на вид ровесник Лукаса. Незнакомец выглядел подчёркнуто небрежно, и в нём сразу угадывался иностранец. Макс обращался к нему по-немецки, а тот отвечал на вполне уверенном английском. Джозефу показалось, что Макс нашёл себе любовника — блеклого, невзрачного, с неопрятными волосами. Типичная «лабораторная крыса». Возможно, такой тип партнёра был более подходящим для Макса, подумал Джозеф. Оба — сумасшедшие, помешанные на науке. Чем не пара? — Можно забрать кое-какие личные вещи? — тихо спросил Макс. «Крыса… Крыса», — закипал Джозеф. Мало того что Макс ворвался в его жизнь без предупреждения, так еще и притащил с собой любовника. Джозеф не сказал ни слова. Он молча распахнул дверь, пропуская гостей. Макс уверенной походкой направился прямиком в комнату с микроскопом, увлекая за собой незнакомца. Он положил на стол спортивную сумку и принялся рыться в холодильнике, вынимая контейнеры с биологическими образцами. Потом Макс достал стопку исписанных от руки журналов с лабораторными записями и передал их спутнику. — Коттке. Чустаффус Коттке, — запоздало представил спутника Макс. — Он занимается теми же испытаниями, что и я… Занимался до болезни… Только в Мюнхене. В сумке на столе что-то заскрежетало. Макс настороженно повернул голову в ту сторону, но продолжил рыться в пожелтевших документах. Джозеф пристально посмотрел на красивый, гордый изгиб шеи своего бывшего любовника, на его затылок — и тут в его голове промелькнула страшная догадка: там, в сумке, может быть дочь Макса! Он бездушно таскает ребёнка словно собачку в переноске! Джозеф бросился к столу, но Макс жестом остановил его. В этом жесте была неприкрытая агрессия, а в его взгляде — полная злобы решимость. Он был готов кинуться в драку, словно львица, яростно защищающая своё потомство. Джозеф замер в шаге от стола и отпрянул назад. Уже выходя из дома, Макс тихо, с грустью спросил у Джозефа: — Как ты? Справляешься? В груди Джозефа всё сжалось. Он так хотел признаться, что ему очень плохо, что он не справляется, броситься в объятия Макса и просить прощения. Неизвестно за что, но просить. Все слова застряли в горле, и он промолчал. Макс взглядом указал на чужую мужскую куртку, брошенную на диване. В этот момент между ними повисло молчание, наполненное тихим, болезненным пониманием. — Вижу, что справляешься, — произнёс Макс. — Дай угадаю, у тебя в спальне Уилл? Верно? Джозеф растерялся, словно пойманный на чём-то постыдном. Но ему не было стыдно перед Максом — ведь тот не имел права упрекать его, особенно после того, как сам ворвался в нему с любовником. — Что ж, хороший выбор… Вас всегда тянуло друг к другу… — спокойно сказал Макс и поспешил уйти. У Джозефа чуть не разорвалось сердце от боли. Он был готов оправдываться, просить, объяснять, кричать, что Макс всё неправильно понял. Если бы в этом был хоть какой-то смысл, он бы так и поступил. Но не Макс ли ползал у его ног всего три месяца назад? Как это ему тогда помогло? _________ Спустя неделю к Джозефу заглянул ещё один незваный гость. Стоял тёплый майский вечер. Поздний визит Лукаса не сулил ничего хорошего. Джозеф всё ещё не оправился после того, что произошло между ним и Максом. Лукас стоял на пороге — слишком обычно, будто ничего не произошло. Одной рукой он опирался о косяк и сиял своей фирменной, чуть вызывающей улыбкой. — Нужно поговорить. Пустишь? — спросил он уверенно. Джозеф меньше всего хотел общаться с кем-то из Донованов — по крайней мере, пока был болен Максом. Но Лукас всем своим видом давал понять: он настроен решительно. Обычно для коротких частных визитов Лукас не брал с собой охрану и сам садился за руль. В этот раз его сопровождал телохранитель, который одновременно выполнял обязанности водителя. Он остался у машины, не сводя с них взгляда. Джозеф поймал этот взгляд — и понял: тот не отступит. Если потребуется, поможет Лукасу войти в дом, даже силой. — Входи… — Джозеф жестом пригласил его внутрь. Лукас несмело переступил порог и столкнулся с Уиллом. Бывший любовник теперь стал частым гостем в доме Джозефа — можно сказать, навещал «по-соседски». Лукас хорошо знал семью Уилла, а с его отцом даже был приятелем по «гольф-клубу». Молодой человек немного опешил, встретив Донована там, где не ожидал. Он поздоровался, для приличия спросил, как дела, и поспешил уйти, оставив Джозефа наедине с гостем. На столе в гостиной стояли несколько пустых бутылок из-под пива, и Лукас демонстративно постучал пальцами по одной из них. Затем присел на стул. — Рискуешь опуститься на дно, Джозеф… — заметил он. — Решил меня лечить? — грубо огрызнулся Джозеф. Лукас не собирался никого лечить, тем более когда у него в семье уже есть двое дипломированных специалистов, а мать, хоть и шарлатанка, но тоже с медицинским дипломом. Он просто не знал, с чего начать разговор. — Ни в коем случае… – сказал Лукас и почувствовал на себе взгляд: злой, нетерпеливый, выжидающий. Было ясно, что от него желают поскорее избавиться.— Я хочу, хотел.... чтобы ты вернулся домой, Джозеф. Ты не думай... Не в постель к Максу, а просто в дом. По праву сына Агнес… Но, судя по всему, уже поздно… – Лукаc явно намекал на предполагаемую связь Джозефа с Уиллом. — Поздно, — согласился Джозеф. — Но Уилл здесь ни при чём. Мы с ним теперь соседи. — Макс не может делать в постели того, что твой сосед? — проявил интерес Лукас. Он сжал в руке пустой стакан — и тот с треском лопнул, едва не порезав ему ладонь. — Видел я с Максом одного молодого человека, — усмехаясь, заметил Джозеф и ребром ладони отодвинул осколки к краю стола, подальше от Лукаса. — Скучный такой. — Ты намекаешь на Коттке? — пожал плечами Лукас. — Я сам офигел. Он первый, кого Макс пустил к себе. Ну, кроме Рахмона. — Кровь не вода. Тянет к своим. Хоть корявенький, хоть страшненький, но свой — немец… — Джозеф не сдержал досаду. Лукас привстал со стула и прищурился, пристально глядя на Джозефа. Он не мог поверить тому что услышал. — Это что сейчас было, Джозеф? Ты его ревнуешь? — довольно усмехнулся Лукас. — Я ведь сразу понял, что у тебя там ещё не всё отпущено. Не может быть, чтоб вы столько всего пережили — и вот так, бац, всё забыли. В тот вечер Лукас казался осунувшимся и уставшим. Джозеф вдруг поймал себя на мысли, что, пожалуй, впервые тот выглядит примерно на свой возраст. ​— Коттке — всего лишь коллега Макса, — спокойно объяснил Лукас. — Перед операцией Макс записал серию роликов на немецком и выложил их в сеть. Я помню те съёмки… Макс там красавчик, хоть и серьёзно болен. Он изучал процессы после переноса бластоцисты, саму имплантацию. По его словам, именно на этот период приходится больше всего неудач, что дико завышает стоимость ЭКО. ​— И как всегда, Макс себе не изменяет! — желчно перебил Джозеф. — Везде ищет способ сэкономить. Снова голый расчёт, цифры… Бездушная мразь. ​Лукас покачал головой: — Я не вижу в этом проекте финансовой выгоды для него лично. Разве что рейтинг клиники вырастет. Но в роликах он много говорит о том, що ресурс женского организма — невозобновим. Максу важна не материальная экономия, Джозеф. Ему важно бережное отношение к женщине. Он думает на десять шагов вперёд, а те, кто не видит сути, принимают это за холодный прагматизм. ​Лукас замолчал, глядя куда-то мимо Джозефа. — Он пытался вдохнуть жизнь в этот проект, когда сам стоял на краю. Он прерывал съёмку несколько раз. Я видел, как ему было тяжело. И мне, как отцу, больно слышать, что ты так о нём думаешь. Поверь, у него никогда не было и не будет злых намерений по отношению к тебе. ​Джозеф промолчал. Он знал, что Лукас прав. Макс действительно не желал ему зла — даже когда по-хамски лез в его жизнь. Он просто не умел коммуницировать, совершенно не разбирался в чужих чувствах, но всегда точно знал, чего хочет. И одним из его желаний всегда было то, чтобы Джозефу было хорошо. ​— У Макса сильный страх перед нищетой, — Лукас заговорил снова. — Гораздо сильнее, чем у тебя или у меня. Он знает, чего боится. В детстве он объел все листья на мирте, что рос в его комнате. Я это видел, Джозеф. Его потом рвало, но рвать было нечем. Макс никогда не станет таким, как я… или как ты. — Максу не хватало еды в твоём доме или у него уже тогда были проблемы с головой? — спросил Джозеф. — Нет. Было полно еды. Просто о нём плохо заботились… а потом и вовсе забыли. Питер говорил, что у Макса не было психических нарушений. Разве что немного депрессия. Меланхолия — так он это называл. Говорил, что Макс слишком умный — вот и меланхолия. — Игнорировал проблемы ребёнка, — констатировал Джозеф. — Питер не виноват. Это я сделал Максу проблемы. Всё из-за страха. Я не мог смотреть сыну в глаза. Будь у него взгляд обычного ребёнка... Он и сейчас так смотрит, — у Лукаса непроизвольно вырвался глухой, сдавленный стон из груди. — Я тогда радовался, что в детской наверху тишина. Он сидел там в заперти. — Кто его запер? — спросил Джозеф тихо. — Паула, — Лукас прикрыл глаза. — Пока Питер был в отъезде. Макс даже не звал на помощь. Или звал... Но кто его слышал? Как же меня тогда выбешивало, что ребёнку шлюхи досталось всё: ум, внешность, прилежный характер... Я так пытался вложить в своих законных детей хоть немного того, что досталось бастарду от природы. — Макс пошёл в неё? — уточнил Джозеф. — Он — её копия. У неё была какая-то необычная, почти божественная красота. Как она могла заниматься тем, чем занималась? Как? Лукас провёл рукой по лицу. По щекам катились неестественно крупные слёзы. Он, как и Макс, прикусывал губы, стараясь справиться с эмоциями. Обычно он делал это, когда никто не видел — но сейчас позволил себе при Джозефе. — Я знал, Макс погибнет без любви... И ничего не делал. Я мог облегчить ему жизнь. Просто отдать государству. Я плачу огромные налоги, чтобы оно заботилось о таких, как Макс. Меня, Джозеф, никто бы не осудил! В моих кругах до сих пор не приветствуются дети от шлюх. Бастарды разрушают семейные устои, портят жизнь законным детям. Мешают... Питера ненавидят за то, что принял бастарда. Это прецедент! Меня же жалеют. Лукас сглотнул слёзы. Он ясно осознавал свою вину. — Знаешь, что самое отвратительное в этой истории? — грубо заметил Джозеф. — То, что, к сожалению, Макс простил тебя. — Макс, да… Макс простил. Я — нет, — склонил голову Лукас. Джозеф достал уже начатую бутылку коньяка и налил сначала гостю, а потом себе. Лукас жадно отпил коньяк. — У меня умирали пациенты на столе. Профессия, — сказал Джозеф, подкуривая сигарету и протягивая её Лукасу. — Я курю, когда принимаю всё слишком близко к сердцу. Фитцпатрик говорит, что так нельзя. Можно выгореть. Нужно оставаться уравновешенным при любом исходе операции. Но как? Борешься, борешься за чужую жизнь, а она ускользает. Поэтому я рад, что сейчас не в интенсивной терапии. Беременные пациентки умирают на столе реже. Они в основном здоровые... Лукас стряхнул пепел и вернул сигарету Джозефу. Они курили одну на двоих. — Только не подумай, что я пришёл мирить вас с Максом, — сказал Лукас. — Мне важно одно: оправдать его. Так же, как он оправдывал свою мать. Это была его единственная просьба ко мне за всё время — не держать зла. – Понимаю… А я бы, наоборот, хотел всё вернуть. Хотел помириться. Но, наверное, уже поздно. Он видел здесь вещи Уилла. — Кстати, что у тебя с Уиллом? — поинтересовался Лукас. — Вы снова встречаетесь? — Нет. Но разве он поверит? Уилл мне теперь как брат. Лукас задумался и затушил тлеющую сигарету в блюдце. Потом взял окурок и начал крутить его между пальцами. — Мне нужно тебе кое в чём признаться, Джозеф. Давно пора. Просто не хотел тебя ранить. Это может разделить твою жизнь на «до» и «после». Не знаю, стоит ли рассказывать! Джозеф кивнул — стоит. — У тебя есть право остановить меня в любой момент, Джозеф, — предупредил Лукас и начал: — Агнес не раз говорила, что мы с тобой похожи. Может, ты сам этого не замечаешь, но внешне мы и правда чем-то схожи. — Что ты этим хочешь сказать? — испугался Джозеф. — Уж не причастен ли ты к моему рождению? Чёртов любитель эскортниц. — Не делай преждевременных выводов, Джозеф, — спокойно ответил Лукас. — К твоему появлению на свет я точно не причастен. Но тебе от этого не станет легче... Поверь. — Говори уже! — не выдержал Джозеф. — Ладно. Стану тем козлом, который расскажет правду. Я собирал информацию на Агнес и на тебя… Прости, ничего личного. Человек моего положения не имеет права приближать к себе непроверенные лица. Агнес — просто солнышко, безупречная и несчастная. Всю жизнь посвятила тебе. Несколько неудачных романов, внематочная беременность и сдача биоматериала в слабой надежде продолжить себя при случае. А потом поняла, что случая не предоставится, и передала яйцеклетки некоммерческой религиозной организации. Жизнь была очень строга к ней… Что касается тебя, Джозеф, твоей биологической семьи, там всё очень интересно. На первый взгляд у твоей матери обычная жизнь: хороший дом, машина, собака, времяпровождение во Флориде, отпуск на Карибах, визиты к родителям по праздникам. Но никто из соседей и друзей не знает, сколько детей у неё на самом деле. Разве что очень давние приятели видели твою мать беременной тобой. Моя служба безопасности нашла информацию, что раньше твоя мать занималась тем же, что и мать Макса — такие себе подруги по профессии. Видишь, сколько у вас общего? ​— Зачем ковырялся в моём прошлом? — зло спросил Джозеф. ​— Затем, что такие правила, — абсолютно не смущаясь, ответил Лукас. — Незнание убивает. А я хочу жить. Имей смелость смотреть правде в лицо, Джозеф. Твоя мать испытывала дефицит в финансах. Муж ей попался вялый и безынициативный… Она подрабатывала в эскорте. Благо, от родителей ей досталась красота. Как она просчиталась с тобой — не знаю. Её беременность была обычной, и первое время после родов — тоже. Потом она сняла отдельно от мужа комнату. Некоторое время перебивалась там с детьми на пособие. А потом вернулась обратно. Только уже с одним ребёнком. Тебя она отдала родителям. ​Лукас глянул на Джозефа, будто спрашивая, стоит ли продолжать. Тот дал понять — стоит. ​— Не спрашивай как, но мои люди восстановили почти весь список контактов твоей матери, а дальше мы проверили несколько твоих предполагаемых отцов. Один претендент часто ужинает в «Вишнёвом Аромате». Как понимаешь, добыть его материал было несложно. ​Лукас плеснул Джозефу коньяка и подвинул бокал ближе. ​— Джон Уилл Смит-старший славно засадил твоей матери. Один наглый сперматозоид таки пробрался сквозь все преграды. Поздравляю тебя, Джозеф — ты и Уилл единокровные братья, — сообщил Лукас и выдохнул. ​— Может, всё-таки нет? — в слабой надежде спросил Джозеф. — А вдруг... Если мать Уилла тоже не была верна мужу? ​— Мать Уилла, к счастью для неё, оказалась порядочной в этой грёбаной истории, — Лукас растянул губы в едкой усмешке. — Придётся тебе смириться с тем, что ты в задницу своего брата залез — или он в твою. Кто там у вас кого ебал? ​— Оба, — выдохнул ошарашенный Джозеф. — Вот уж чёрт подери… среди сорока тысяч студентов — найти друг друга. Это ж каким надо быть везучим ублюдком. И ведь он мне сначала вообще не понравился. ​Блядь, как я мог быть таким идиотом? ​Он вскинул глаза на Лукаса: ​— Скажи честно… Макс знает, что у меня был инцест? Лукас кивнул, не отводя взгляда. Знает. ​— Макс собирал информацию на Уилла. Насколько я понял, твой любовник доставил ему немало хлопот. Мой сын засветился и попал в поле зрения людей из окружения Смитов. За ним следили, но сочли Макса слишком незначительным, чтобы принимать во внимание. А зря. ​Макс копнул — и знает, кто такие Смиты. А вот Джон не знает о Максе ровным счётом ничего. После полуночи телохранитель Лукаса съездил в «Вишнёвый Аромат» за коньяком. Немного подумав, он зашёл в холодный цех, прихватил коробку с утиной грудкой и сыр — чтобы не мотаться снова, если эти двое соизволят проголодаться

***

После визита Лукаса Джозеф уже не мог думать ни о чём, кроме Макса. Он и раньше не отпускал его из мыслей — теперь это стало почти невыносимым. Когда он увидел те чеки, почувствовал себя униженным — будто любимый человек насмеялся над ним. Годы он был для Макса чем-то вроде подопытного образца под микроскопом. Просто потому, что Макс мог себе это позволить — внук самого Питера Донована. Одиннадцатого марта, на рассвете, его разбудил звонок. Это был Макс — но он так и не решился заговорить. В трубке слышалось лишь тяжёлое дыхание, затем связь оборвалась. Вечером у Макса в соцсетях появилось фото: маленькая детская рука лежала на его аристократичной ладони. Джозеф сразу узнал её по шраму. Под снимком не было ни слова. Ребёнок здоров? Дышит сам? Как прошли роды? Ответов не было. Само фото говорило достаточно: крошечная, багрово-синюшная ручонка была слишком мала для здорового, доношенного ребёнка. Джозеф не сомкнул глаз всю ночь, ожидая реакции от Рахмона. Тот должен был написать хоть что-то. Но не было ничего — ни сердечка, ни простого «поздравляю». Возможно, поздравлять было не с чем. Он не перезвонил Максу: если всё плохо, его звонок будет лишним. Джозеф запретил себе думать о нём и пытался забыться в случайных связях. Было несколько попыток, настолько жалких, что он испытывал отвращение к самому себе. Чужие прикосновения не вызывали ничего, кроме раздражения. Макс испортил его. Приручил. ​В порыве гнева Джозеф решил избавиться от всего, что напоминало о нём. Прежде всего — от его архивов. Уничтожать труды всей жизни он, конечно, не собирался, но решил собрать всё в коробки и передать Николасу. Записей оказалось много: аккуратно систематизированные по датам и темам тетради, блокноты, альбомы, исписанные скупым почерком Макса. Джозеф с напряжением складывал их в коробки, пока не наткнулся на заметку на полях — совсем не медицинскую. «Deus illum adiuvet!» Он поднёс к записи зеркало. Да, всё верно — Макс просил помощи у неба. Не для себя. Для какого-то мужчины. В груди вспыхнула ревность. Теперь он уже намеренно перелистывал записи того периода. Перед глазами тянулись столбцы цифр, переписка с медицинскими компаниями, жёсткий торг — Макс настойчиво продавал права на свои учебные материалы, конспекты и результаты исследований. Заметок на полях было много. Макс просил, формулировал желания, заключал сделки с воображаемыми высшими силами, отправлял мольбы в пустоту. Он просил Бога добавить ума одному близкому человеку. И Джозеф понял — кому именно. Это был он. Внешне бездушный, патологически экономный Макс молился за него на полях пожелтевших тетрадей, купленных на распродажах. «Почему не поговорил со мной?» — думал Джозеф, сжимая тетрадь. В те дни он обращался в банки, к друзьям — но суммы оказывались неподъёмными, а кредитная история оставляла желать лучшего. Он чувствовал, как медленно соскальзывает в финансовую бездну. И именно те два перевода стали спасением. Тогда он решил, что у матери проснулась совесть — теперь понимал, насколько это было наивно. Почему же раньше ничего не просыпалось, когда она тратила детские выплаты? Если бы Джозеф копнул глубже, он бы вышел на настоящего отправителя. Но правда могла оказаться неудобной. Со временем всё у него наладилось. А у Макса — нет. Пока Джозеф праздновал получение диплома и строил планы, Макс на тех же листах расписывал, как прожить следующий год. Вытаскивая Джозефа из долгов, он сам балансировал на краю. Закрывал одни дыры, создавая новые — замкнутый круг. На обрывке бумаги он отметил: самыми тяжёлыми были второе полугодие в медицинской школе и последний год. Джозеф убрал записи в стол и передумал от них избавляться. Что это, если не любовь? Взгляд упал на открытку — простую, дешёвую, из супермаркета. Макс отправил её самому себе. Поздравил с дипломом, с переходом на новый уровень. Больше было некому. Он остро нуждался в признании. Хотя казалось — не нуждается ни в ком. Джозефу было трудно представить, как Макс это переживал. Его самого тогда поздравляли все: друзья, однокурсники, Агнес… Где теперь все эти люди? А Макс всегда был рядом. Он не пропускал ни одного его доклада. Приходил подготовленным — иногда лучше самого докладчика. На церемонии вручения дипломов Джозеф заметил его в толпе — тонкий профиль, сосредоточенный взгляд. Он пришёл ради него. Это не было преследованием. Это была поддержка. Ему ничего не нужно было взамен.Просто чтобы у Джозефа всё было хорошо. А кто радовался успехам самого Макса? Ответ уже был. В той дешёвой открытке.