ANGIAK

Джозеф вернулся, когда Макс уже перестал надеяться — когда острая боль переросла в хроническую, и он, принимая её, смирился с тем, что так можно жить. В то утро, впрочем, как и в любое другое, Макс вышел на прогулку с малышкой. С ними была Грейс. Недавно прошёл теплый дождь, и они наслаждались весенней свежестью. Мерседес, медленно въезжающий на территорию особняка, сначала показался ему чужим. Лишь спустя мгновение мозг нехотя сложил детали в знакомый образ. Джозеф. Они хоть и расстались, но Макс сохранил за ним все права и статус члена семьи. Двери дома оставались для него открыты. Макс передал малышку Грейс и велел ей немедленно идти в дом. А сам пошёл навстречу. Сердце бешено стучало в груди, глухо отдаваясь в висках. С каждым шагом он чувствовал, как ноги становятся всё неувереннее. На расстоянии десяти шагов от Джозефа Макс остановился. Он почувствовал, как внутри него что-то дрогнуло, и очень хотелось сбежать. Лишь понимание того, что он здесь хозяин и у него есть обязанности придало уверенности. Он сделал усилие — и пошёл дальше, остановившись в шаге от Джозефа. Руки не протянул. Его голос прозвучал глухо, будто чужой: — Рад твоему возвращению, мистер Ален. Я распоряжусь — тебе подготовят твою прежнюю спальню. Или… любую другую, как пожелаешь. Джозеф кивнул. Он не рассчитывал попасть в спальню к Максу сразу, но всё же… — Как скажешь, Макс-с… Макс задержал на нём долгий, полный грусти взгляд. Потом молча развернулся и пошёл прочь. — Я спиваюсь, Макс… — крикнул Джозеф ему вслед. — Я стал таким ничтожеством! Макс слегка замедлил шаг но не обернулся. — Учту, — бросил он. — К обеду и ужину алкоголь подавать не будут. И продолжил идти, давая понять, что разговор завершён.

***

В доме Джозеф узнал, что новорожденную малышку никто из семьи не видел. Все выражали беспокойство, но никаких действий не предпринималось. Ни к обеду, ни к ужину Макс не появился. На расспросы Джозефа, где Макс питается, Фиона ответила: — Он заказывает еду в какой-то дешёвой забегаловке или покупает в магазинчике неподалёку. Фиону, как и других членов семьи, будто не волновало, что Макс питается в «дешёвой забегаловке». Правда, сама забегаловка была вовсе не дешёвой — просто обычной, с нормальными ценами. Когда Джозеф с Максом были студентами, о такой могли только мечтать. — Фиона знает больше, чем говорит, — с улыбкой подначил Лукас, кивая в её сторону. — Ты надави на неё, Джозеф. Она установила прослушку у Макса. За ужином Джозеф заметил, что мужчины в доме держались обособленно, словно сторонясь друг друга. А женщины сбились в тесную коалицию — крепкую и нерушимую, как каменная стена. Элен, Фиона и Агнес сидели за столом с грацией трёх фурий. Волосы у всех были окрашены в одинаковый тицианово-медный цвет, а синие платья — одного фасона, словно специально подобраны для этого момента. Джозеф почувствовал себя не в своей тарелке и в поисках поддержки ловил взгляды – сначала Лукаса, потом Николаса. Мужчины сидели рядом растерянные и даже немного униженные. Женщины крепко держали их в руках. — На меня давить не стоит, — заговорила Фиона. — Если бы спросил — сама бы всё рассказала. Но рассказывать особо нечего. Иногда я слышу разные бытовые звуки: шум, стук, всплески воды, когда малышку купают. Макс не разговаривает с дочерью. Совсем. Надеюсь, ситуацию исправит Грейс — она уже две недели как помогает Максу. Но пока Грейс проводит мало времени с малышкой — у неё какие-то курсы. Фиона задумалась, и Джозеф почувствовал — ей известно что-то ещё, и она решает, стоит ли делиться. — Говори уже, — нетерпеливо подбодрил Лукас. — Он ей поёт… — У Макса красивый голос, — улыбнулся Джозеф. — Ага… — Фиона с игривым блеском в глазах хищно впилась зубами в бифштекс. — Колыбельные. — Колыбельные — это прекрасно! — воодушевился Лукас. — Ага… прекрасно, — огрызнулась Фиона. — Колыбельные он поёт по-немецки. И какие-то рок-версии из диснеевских мультиков тоже ей поёт. Например, песенку Балу из «Книги джунглей». Всё по-немецки. — «Простые радости»… — раздражённо процедил Лукас. — Что он там себе надумал, этот чертов полукровка? — Ничего плохого в немецком языке не вижу, — спокойно вмешалась Элен. — Это первый язык, который услышал Макс. А язык имеет значение. Есть красивые, мелодичные языки — они приучают ребёнка к прекрасному. Есть — резкие, чёткие, как выстрел. Дети, которые заговорили на таких, потом лучше осваивают точные науки. — А есть немецкий — чтобы мозги сломать, — хмыкнул Джозеф. — Ты несправедлив, Джозеф, — мягко, но с нажимом заметила Элен. — Немецкий прививает усидчивость. Чтобы ребёнок понял, что от него хотят, он должен дослушать фразу до конца. Макс — очень усидчивый. В любом случае, — добавила она после паузы, — я с малышкой буду говорить по-английски. — Если Макс кого-нибудь из нас к ней подпустит, — хмуро заметил Джозеф — Ещё как подпустит, — весело отмахнулась Элен. — Вскоре он от неё устанет. Донованы в детстве такие утомительные. Я знаю, о чём говорю. Лукаса укачивала до полуобморока. А до него — Тео… — И Ника ты тоже качала? — невинно поинтересовался Лукас. — Что? — Элен возмущённо округлила глаза, обиженно надула губы и, ткнув Лукаса пальцем, с нажимом произнесла: — Это ты мне говоришь, мальчишка? Я, между прочим, младше Ника! Будь повежливее, а то наведу на тебя порчу! Лукас рассмеялся и демонстративно отодвинул тарелку: — Поздно! Уже сработала. Джозеф радовался своему возвращению. Ему действительно не хватало этой семьи. Он не заметил, как стал её частью. Всё произошло слишком естественно — настолько, что временами ему становилось неловко перед Максом. Тот пока держал родных на расстоянии — детские травмы не отпускали. — Я не знала о его существовании достаточно долго, — сказала Элен в оправдание, словно прочитав мысли Джозефа. — В то время у меня самой проснулось желание стать мамой, а с родными детьми не складывалось. Питер запретил мне даже думать о приёмном ребёнке. Мы тогда серьёзно поссорились. Думаешь, если бы я знала о Максе, — не забрала бы его к себе? Питер был настоящим деспотом. За столом согласно закивали. Да, Питер, и правда, был деспотом. — Я собираюсь завтра навестить Макса, —заявила Элен. — Уверена, он не выгонит свою тётушку. Снова все закивали в знак одобрения. Только Фиона надула щёки — как будто у неё отняли лидерство.

***

Вечером Джозеф вернулся в спальню. Прислуга уже разложила его вещи по шкафам, а на столе красовался пышный букет белой сирени — презент от Якуба. Всё казалось по-прежнему. Только Макса рядом не было. Они так и не поговорили. Возможно, это даже к лучшему: не получилось разговора — не случилось и ссоры. Джозеф поймал в спальне праздно шатающегося Фарука и забрал к себе в постель. Он обнял странно мурлыкающее животное и начал медленно погружаться в сон. Не так безмятежно было в торце дома у Макса. Его мучило сексуальное желание. За те месяцы без Джозефа он вроде бы уже привык жить без близости. Даже казалось, что справляется. Но не сейчас — когда решение проблемы было совсем рядом. Макс оставил дочь на попечение няни, а сам заперся в ванной. Долго стоял под струёй воды, но это мало помогало — привычная тяжесть в паху давно переросла в боль. Он сжал ладонями свой член, и сильный импульс прошёлся по телу. Он знал: мог бы быстро избавить себя от этой проблемы, пусть и ненадолго. Но череда запретов и камеры слежения, сопровождавшие его с детства, оставили на психике след. У него не получалось отделаться от чувства, что за ним наблюдают. Макс прижался к холодной плитке. Чтобы не разрыдаться, несколько раз ударился о неё лбом. — Грёбаный стыд! — выругался Макс. — Чёртов онанист! На лбу проступило красное пятно, которое понемногу наливалось синевой. Он вернулся в комнату и завалился на диван, но, проворочавшись больше часа без сна, вышел на улицу. В лицо повеял лёгкий тёплый воздух: свежий и немного влажный с примесью земли и цветущих трав. В тот год весна для Макса прошла незаметно. Погрязнув в заботах о младенце, он утонул в череде одинаковых дней и ночей и не заметил, как прошлогодние гроздья рябины сменились сочной листвой, а на клумбах — распустились пионы. Он вдохнул полной грудью запах начавшегося лета и лениво уставился на подсвеченный снаружи дом. В спальне Джозефа, слабо светила настольная лампа, наверное он уснул читая. Макс подумал, что спиртное или сигареты, возможно, притупят его желание. У него ничего такого не было, а на кухне должно было быть и то, и другое. Он знал, что Агнес всегда прячет пачку сигарет в кухонном шкафу. Она курила, когда у неё были болезненные месячные, но не постоянно. Лукас был против. Макс очень тихо, стараясь остаться незамеченным, пробрался на кухню собственного дома. Один за другим он открывал тяжёлые шкафчики, подсвечивая себе фонариком. Наверное, стоило бы просто спуститься в подвал и выбрать одну из припавших пылью бутылок, но он плохо разбирался в алкоголе — и, главное, там не было сигарет. ​Макс приставил стремянку к высокому узкому пеналу и потянулся к верхней полке. Он нащупал в темноте бутылку и прижал её к груди, как добычу. Вдруг на кухне вспыхнул свет. Хотелось скрыться незаметно, но бутылка выскользнула из рук и с оглушительным звоном разлетелась на осколки по мраморному полу. Макс в недоумении ухватился за стремянку. Сердце бешено колотилось, он чувствовал близость Джозефа. — Пьешь по ночам, дорогой? — Макс оцепенел: этот родной голос за спиной пронзил, как удар током. Нужно было убираться отсюда. Быстро. Пока всё не зашло слишком далеко. Пока он ещё мог себя остановить. Но Джозеф, словно читая его мысли, в два шага пересёк кухню и схватил Макса за пояс штанов, как провинившегося котёнка. — Дожился… Воруешь у себя самого? — Он потянул Макса за джоггеры — резче, чем следовало, — и те бесшумно соскользнули с его исхудавшего тела. На миг Джозеф застыл. Перед ним открылись поясничные ямочки — до боли знакомые, беззащитные, почти детские. Что-то дрогнуло внутри, свело горло, и хриплый стон сорвался с его губ раньше, чем он успел сдержаться. Макс почувствовал на себе хищный взгляд — тяжёлый, нетерпеливый — и тут же попытался натянуть штаны обратно. Джозеф мешал. Завязалась неловкая потасовка: они толкались, хватали друг друга, но всё ещё удерживались от настоящей драки. Уворачиваясь от жёстких рук, Макс оступился и соскользнул со стремянки. Кроссовком, надетым на босую ногу, он вступил прямо в лужу вина. Послышался предательский хруст стекла. — Грязный пожиратель свинины! — выругался Макс автоматически, голосом обиженного подростка. Джозеф подхватил Макса за талию, и на какое-то время они оба балансировали, пытаясь удержать равновесие. Макс тяжело дышал, его грудная клетка ритмично вздымалась, пока Джозеф удерживал его в крепких объятиях. Макс будто окаменел — тело сковало странное оцепенение. — Да, спасибо, — выдохнул Джозеф, — свиную печень к обеду приготовили просто прекрасно. Жаль, тебе нельзя. Он провёл ладонью по спине Макса, задержался на пояснице, затем медленно скользнул пальцем между упругих ягодиц. — Ну какой же ты, всё-таки, лицемер, Макс… — прошипел он. — Бухаешь, пока твой Аллах спит? Прекрасное воспитание от Рахмона — аплодирую стоя. Макс прикусил губу, продолжая жалкие попытки натянуть штаны. Но Джозеф каждый раз опережал его движения — упрямо заламывал руку за спину, удерживая. Выражение ярости на лице Макса сменилось мольбой — а затем желанием. Он не хотел того, что должно было произойти. Но желание оказалось слишком сильным, чтобы по-настоящему сопротивляться. Джозеф резко подтолкнул Макса к столу — так, что тот едва успел ухватиться за край столешницы, чтобы не удариться всерьёз. — Тиранишь весь дом… — процедил Джозеф. — Мучаешь женщин, не показываешь им ребёнка… Он прижал его щекой к прохладной поверхности и навалился всем телом, придавливая. Макс даже не пытался вывернуться. — Попробуй дёрнуться… — прошептал Джозеф ему в ухо. — Весь дом разбудишь. Макс не хотел никого будить и не желал, чтобы его позор видел кто-то еще. Он чувствовал, что позор неизбежен — Джозеф уже уверенно исследовал пространство между его ног, подбираясь куда нужно. — Мелкий домашний тиран… дрянь, — шептал Джозеф в ухо. — Агнес имеет право — она мать… А ты? А Лукас? Он тоже весь извёлся. — Она ему не понравилась… — оскалился Макс, — дочь. Лукас не любит некрасивых. Он захочет избавиться… — Значит, плохо работал, раз получилось не то, что нравится… — Джозеф больно шлёпнул Макса по ягодице, потом повторил. Макс прикрыл глаза, на губах заиграла едва заметная, слегка дерзкая улыбка. Его тело непроизвольно ответило: плечи слегка расправились, спина выгнулась, а ягодицы чуть приподнялись навстречу касанию. Но, собравшись с мыслями, он мгновенно отпустил этот жест, возвращаясь к прежней сдержанности. Всё, что происходило далее, казалось нереальным сном. Джозеф просунул колено между ног Макса, каждым движением всё больше ограничивая пути к отступлению. Макс прерывисто и быстро стонал, но сопротивлялся слабо. Джозеф осторожно ввёл в него смоченный слюной палец. По телу Макса прошёл резкий спазм. Он стиснул зубы. Боль переплеталась с желанием, словно две силы тянули его в разные стороны. — Я не занимался эмбрионом. Ты же знаешь! — вскрикнул он. — Все претензии к клинике. Я такую халатность не допустил бы… — его голос сорвался в отчаянном крике. — Больно… Перестань… Ей нельзя было быть суррогатной… — Терпи, Макс! — велел Джозеф и не перестал, а наоборот просунул в него ещё один палец. Это было уж слишком. Но Макс терпел. Он мог пока все остановить, но хотел хоть ненадолго, хоть на чуть чуть почувствовать его в себе. Джозеф вошёл в Макса резко, почти насухо, и тот инстинктивно сжался. Боль была сильной даже по его меркам. Из-за последовавших почти сразу резких толчков расслабиться не удавалось — только усиливалась напряжённость. Озверевший от длительного воздержания Джозеф, вбивался в Макса, причиняя боль. Макс сжимался всё сильнее и Джозеф злился на него за это. Он наказывал Макса за то, что тот не смог впустить его всего сразу, за то, что так долго обходился без него… за все. — Что, с немцем было лучше? — прохрипел Джозеф. — Белобрысый хорошо трахал тебя? Макс съёжился от боли, но не ответил. Чувство унижения сковывало его сильнее всякой боли. Штаны сползли до колен, и он отчаянно хотел вернуть их хотя бы чуть выше, чтобы немного прикрыть тело. Но Джозеф ещё сильнее раскрыл его, расслабляя воротник, он оголил шею Макса и плечи и влажными губами впился в чистую, пахнущую дорогим мылом кожу. От этого запаха Джозефа словно вело — он терял связь с внешним миром, погружаясь в транс… Резкий вскрик вырвал его из забытья. Во рту ощущался странный, металлический привкус, внизу исчезло сопротивление — двигаться стало легче. Он провёл большим пальцем по плечу Макса, и только тогда заметил размазанный кровавый след. Джозеф остолбенел, осознав: эту рваную рану оставил он сам. — Что я творю?.. — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. — Зачем? Он отпрянул, судорожно вынимая член, будто пытаясь вырваться не только из тела, но и из самого себя. Макс измученно застонал и придержал Джозефа за бедро, не позволив ему это сделать. — Оставь… Мне это надо, — попросил Макс Джозеф тоже жаждал этого. Ни изматывающая работа, ни медицинские препараты не смогли заглушить тоску по нему. Он знал: ту пустоту, что оставил в нём Макс, не заполнит уже никто. Джозеф опустил руку вниз и нащупал его горячий, напряжённый член. Макс всхлипнул будто от облегчения, и тоже потянулся вниз. Его пальцы, дрожащие и упрямые, искали ладонь Джозефа, хотели быть рядом, чувствовать вместе. — Я сам… — пробормотал Джозеф и начал двигать рукой — медленно, размеренно, именно так, как Макс любил. Когда дыхание Макса стало прерывистым, Джозеф сместил акцент — начал работать глубже, раздражая простату точными, выверенными толчками. За то короткое время, что они были вместе, он досконально изучил тело Макса — его изгибы, слабости, способы сломать и вознести. Теперь же израненная плоть отзывалась на каждое движение болью, вперемешку с желанием. Макс то изгибался, будто прося большего, то пытался отстраниться, болезненно дергаясь и пятясь, не в силах разобраться — чего он хочет больше: чтобы Джозеф остановился… или не смел останавливаться. Джозеф знал — долго они не продержатся. Этот секс не будет затяжным. Слишком много было накоплено. Если Макс и чувствовал боль, то ненадолго — всё шло к финалу. Он уже был на грани. И Макс тоже. Он быстро приспособился, ловил ритм, шёл навстречу, насаживаясь на член Джозефа самой чувствительной точкой — туда, где боль и удовольствие сливались в один пульсирующий импульс. Джозеф вгрызался в пшеничные волосы Макса и терялся в ощущениях. Потеряв всякий контроль, он вонзился в него максимально глубоко, не обращая внимания на резкий крик. Несколько сильных, жёстких толчков — и Джозеф кончил. Макс выгнулся всем телом от боли и в ярости забил ребром ладони по столешнице. Джозеф не сбавлял темпа — начал успокаивать его лишь шёпотом, слизывая с лица солёные слёзы. Продолжал жёстко ласкать член, пока густая горячая жидкость не растеклась по ладони. — Вот… — грубо провёл рукой, испачканной спермой, по волосам и виску Макса. — Кончил. На столешницу попало несколько капель крови, и Макс лениво растирал их манжетой рубашки. Красные разводы не исчезали — лишь размазывались. Джозеф холодно смотрел на него, всё ещё крепко прижимая к столу, не позволяя встать. Макс захрипел — и только тогда Джозеф нехотя, с резким вздохом, приподнялся и грубо отстранился. Из глубины Макса вытекла сперма с густой примесью крови, оставляя на коже вязкий, пугающий след Макс лениво и без особого старания вытер бумажным полотенцем следы недавнего секса и, наконец, натянул штаны. Грустный и полный боли взгляд он бросил на Джозефа, после чего рухнул на пол рядом с осколками. Джозеф порыскал по полкам и шкафам, пока не добыл желанный трофей — початую бутылку коньяка, который кухарка добавляла в выпечку. Сигареты лежали на печной полке. Он налил коньяк только Максу и, отодвинув задвижку печи, прикурил. — Ты точно не хочешь, чтобы я осмотрел тебя… там? — холодно, с оттенком вины спросил Джозеф. Макс лишь покачал головой. Нет, он не хочет, чтобы Джозеф смотрел «там». Не сейчас. — Помнишь, Джозеф… — голос Макса задрожал, а горькая улыбка не скрывала боли. — После операции у меня была слабая перистальтика — кишечник почти не работал. Я не мог нормально сходить в туалет, и тогда тоже пошла кровь из заднего прохода — скорее всего, из-за раздражения слизистой. Ты так боялся, что я упаду в обморок прямо в туалете. Крепко держал меня, чтобы я не рухнул. Мне было ужасно стыдно… Я не мог ничего с этим поделать. Но ты… ты всё это делал ради меня. Просто так, не ради денег, без всяких условий. — Ты тоже Питеру помогал не за деньги. А он упек тебя в ту школу… — Джозеф протянул Максу сигарету и, когда тот затянулся, тут же забрал её. — Питер мой родственник… А я… — А ты? Ты мне больше чем родственник… — Получается… Мы тоже родственники по моей дочери и нашим родителям, — Макс сделал большой глоток коньяка и закашлялся с непривычки. — Ты бы перебрался в нашу спальню, — тихо попросил Джозеф, когда Макс справился с кашлем. — Мы всё решим, что нибудь обязательно придумаем. Макс покачал головой и встал с пола. — Дочь уже проснулась… Я не хочу, чтобы она лежала одна. Грейс её совсем не чувствует, а кричать она не умеет. — Почему, Макс? Все дети умеют кричать… Что с ней не так? Ты точно уверен, что у тебя ребёнок? Или она немая, как Фейге? Ведь Фейге вроде как ваша родственница? — Немые могут плакать… и Фейге издаёт звуки… Но дочь просто не хочет… — Макс глубоко вздохнул, пытаясь собрать слова. — А ты, Джозеф, если у нас действительно всё так плохо, не должен отказываться от отношений. Спи с Уиллом или с кем хочешь. Можешь жить здесь… Мне так будет даже легче. Быть с кем-то — это здорово. ​Макс поспешил к дочери. Последние слова он произнёс, уже уходя из кухни. Джозеф молчал, не зная, что на это сказать.

***

Ночью Лукас спал плохо. Ему казалось, что-то тревожное происходит на кухне. Натянув пижамные штаны, он поспешил проверить. Дорогу ему преградила Фиона — высокая, статная, в длинном чёрном халате, небрежно накинутом поверх ночной сорочки. — Сиди тихо, Лукас… — строго приказала она. — Я только посмотрю. — Сиди тихо… — повторила Фиона. — Там ножи… Острые… Они оба подозревают друг друга в неверности. — Я тебе, что сказала? — Фиона сверкнула на Лукаса своими зелёными глазами. — Мне нужно убедиться… — Ты не может приходить к нему на помощь всегда. Пусть учатся общаться. Они не сильно навредят друг другу. Фиона положила руку на плечо Лукаса и велела вернуться к Агнес… Лукас послушался, но рано утром, на всякий случай, решил проверить кухню и был рад, что пришёл туда раньше прислуги. На полу валялись осколки стекла и недопитая бутылка коньяка, рядом — пустая рюмка и окурок в хрустальной чаше с водой. Но это было не всё. В утреннем кухонном интерьере обнаружились и другие неприятные детали: смазанные бурые следы на полу и столешнице. Лукас тут же принялся спасать честь своих сыновей. Старший из них вполне мог сойти за его младшего брата, но это не мешало Лукасу относиться к нему с отцовской заботой. Он тщательно замыл кровавые пятна, собрал осколки и до блеска вымыл пол. К приходу прислуги на кухне не осталось ни единого следа ночного свидания Макса и его друга.

***

Тем же утром, Элен дождалась отъезда Грейс и пошла к Максу. Когда-то, в том уголке дома, сплошь заросшим диким виноградом, жила её няня. Элен не раз получала от неё солидные порции трёпки, а её старший кузен Питер, так и вовсе побаивался эту строгую женщину, даже когда та была в преклонном возрасте. Тем не менее, Питер высоко ценил заботу няни о себе в детстве и тщательно следил, чтобы хрупкая женщина ни в чём не нуждалась в преклонном возрасте. Стоя перед дверью, Элен некоторое время боролась с детскими страхами — у её няни была тяжёлая рука, и воспоминания о воспитательных «сеансах» всё ещё отзывались внутри. Рядом стояла горничная, и Элен вспомнила одно важное правило: нельзя показывать страх перед теми, кому ты платишь зарплату. Она выпрямилась, горделиво вскинула подбородок и поправила причёску. Макс открыл дверь. Он посмотрел на Элен с лёгкой настороженностью, затем перевёл взгляд на корзину в её руках и коробки у горничной. Любопытство пересилило подозрение. — Не заставляй женщин долго стоять на пороге, — сухо сказала гостья, выдавая лёгкое раздражение. Элен вошла в дом, а горничная лишь передала коробки Максу и молча удалилась. С тех пор как Элен в последний раз бывала в комнатах своей няни, многое оставалось прежним — и всё же кое-что изменилось. В крошечной кухоньке, где раньше едва можно было подогреть еду, теперь стояла современная техника. Дощатый пол заменили на аккуратный серый керамический кафель. Элен пошла вымыть руки, и по дороге в ванную заглянула в приоткрытую дверь гостиной. В детской кроватке, придвинутой вплотную к дивану, мирно спал ребёнок. Ей удалось разглядеть нежный рыжеватый пушок на голове. — Ты уже пила кофе, Элен? — раздался голос Макса из кухни. Он колдовал над медной джезвой. Элен не пила кофе, так как рассчитывала на гостеприимство Макса. В её корзине, завёрнутый в вощеную бумагу, лежал кекс с куриной ветчиной и сладким перцем. Также у неё была большая шоколадка — дань старой традиции, чтобы жизнь малышки была сладкой. Конечно, такой крохе есть шоколад нельзя, он достанется Максу. — Я приучился заваривать кофе в джезве. Это позволяет мне провести немного времени наедине с собой, — сказал Макс. — Я всегда оставляю дверь в комнате дочери открытой, чтобы услышать, когда ей что-то от меня понадобится. Макс разлил кофе в чашки и сел напротив Элен. Она уже нарезала кекс — его аккуратные ломтики с ветчиной и вкраплениями зелёного и красного перца выглядели аппетитно. Вкус тоже был отменный. Макс отреза́л кекс маленькими кусочками и подносил к искусанным губам. Вид у него, правду говоря, был так себе: на лбу красовался синяк, а положение на стуле было вынужденным, так что другая приличная дама бы смутилась. Только не Элен. — Посторонним у нас младенцев не показывают до сорока дней — ну, ты знаешь, чтобы не сглазили, — заметила Элен, деликатно отпивая кофе. — А вот для близких всегда устраивают смотрины. Это старая, правильная традиция: родные приходят не с пустыми руками — дарят одежду, игрушки, нужные вещи. А самые близкие — что-то по-настоящему ценное: украшения, ценные бумаги, иногда даже недвижимость долю в бизнесе. Всё как надо — чтобы у ребёнка с первых дней было своё, с запасом на будущее. — Сейчас традиция дарить вещи утратила актуальность. Всё можно купить, под любой бюджет, — заметил Макс. — Это совсем другое, — спокойно парировала Элен. — Я же не собираюсь заваливать тебя ненужным хламом, как это любят делать престарелые дамы, у которых разум давно за углом. Каждая вещь, которую я принесла, имеет смысл. Она достала из корзины аккуратный вазон с молодым крупнолистным миртом. — Я очень тщательно выбирала и сорт, и характеристики растения. Миртом у нас украшают кроватку новорождённых, свадебную выпечку, платье невесты. Это сакральное растение в нашем роду. Пусть рядом с малышкой будет свой собственный мирт. Элен поставила горшок на подоконник и принялась разбирать остальные вещи из корзины и коробок. Макс наблюдал за ней словно за волшебницей. Несмотря на то, что он мог позволить себе многое, получать такие подарки оказалось неожиданно приятно. В корзине оказалась небольшая головка ароматного сыра и бутылка тёмного виноградного сока для Макса. А для малышки разнообразные погремушки и набор пластиковых зайцев. Макс раскрыл коробку и взял в руки одного из них — оранжевого. Игрушка была сделана примитивно, но в этом и заключалась её прелесть: чёрные точки-глазки, красное пятнышко вместо носа — он выглядел трогательно и наивно. Девочке уже исполнилось три месяца, а Макс всё никак не купил ей хоть одну игрушку. Ему стало неловко — и почему-то немного стыдно. В одной из коробок были нужные детские вещи, в основном новые, в упаковках, но среди них оказались и предметы с историей. Вышитая рубашечка Лукаса, а также точная копия крестильного платьица Элен (оригинал которого бережно хранился на чердаке), и несколько картинок в картонных рамках, написанных детской рукой. — Я держала твоего засранца-отца перед алтарём, поэтому сохранила кое-что из его вещей, — сказала Элен, — некоторые пришлось выкупать у него лично, например, его рисунки. Но они очень милые. А вот это… — Элен развернула красивый вышитый отрез белой ткани, всё поле которого покрывала изящная вышивка. — Это специальная ткань для крещения. Я заказала для твоей дочери. Она мне обошлась в три с половиной тысячи канадских долларов — и ещё пятьсот за срочность. Но оно того стоило. Даже скажу: это дёшево, учитывая, что вышивала эмигрантка первого поколения, которая так и не успела по-настоящему оценить свой труд. — Надеюсь, ты отблагодарила эти трудолюбивые руки чем-то более существенным, чем деньги, — Макс придирчиво разглядывал швы — без единой помарки, без узелка. — Например, сделав им достойную рекламу и тем самым подняв на них цену. — Безусловно, — кивнула Элен и сразу же переметнулась ко второй, более тяжёлой коробке. В ней лежали несколько предметов из сервиза. — Это, скорее, подарок тебе. Или даже — твоему дому, — сказала Элен. — Этот сервиз был моим любимым в детстве. Он одновременно прост и изыскан. К сожалению, за столько лет многие предметы из него утеряны. Я пыталась найти похожие — в антикварных лавках, на аукционах… Тщетно. А потом узнала, что завод, где его выпускали, работает до сих пор. Эскизы сервиза там сохранились. И мне согласились сделать реплику — за вполне умеренную плату. Элен аккуратно развернула обёрнутый в мягкую бумагу заварник — с деликатным узором «ежевика» и крошечной фигуркой сокола на крышке. — Замечательный чайник, — умилился Макс, не скрывая восхищения. — А мне нравится, что ты не лишён чувства прекрасного, — сказала Элен с лёгкой улыбкой. — Думаю, мы с тобой поладим, дорогой Тео. Макс радовался подаркам, как ребёнок. Он мог бы сам купить такой сервиз — или даже весь завод, где его производили, — но внимание Элен оказалось куда ценнее. Ему так понравилось перебирать эти коробки, разворачивать каждую вещь, вдыхать запах бумаги и фарфора… Когда все подарки были рассмотрены, Макс с Элен поспешно привели стол в порядок: что-то убрали обратно в коробки, съестное — в холодильник, а нужные сейчас детские вещи и игрушки Элен сложила в корзину. Она заметила, что Макс становился всё более неспокойным: он начал прислушиваться к звукам, нервничать. Элен быстро догадалась: ему пора идти к девочке. Но воспитание не позволяло ему первым намекнуть гостье на уход. Элен решила воспользоваться этим моментом — и его деликатностью. — Не хочу причинять тебе неудобства… но я ведь пришла познакомиться с девочкой, — сказала она шёпотом. — Я уже это понял, — сказал Макс, слегка наклонив голову. – Кроме знакомства с моей дочерью, ты хочешь от меня ещё чего-то? — Нет… — смутилась Элен. — Или да… — Можешь считать меня старой дурой, Тео, — как тебе будет угодно. Я и в самом деле не молода, но совсем не чувствую себя обузой. Я хочу попросить… позволения стать крёстной для твоей малышки. На мой возраст не смотри — замуж её я ещё успею выдать. Обещаю следить за духовным развитием девочки, её образованием… И когда придёт время — она получит всё, что у меня есть. Поверь, я не бедная родственница. Макс достал из холодильника бутылочку с молоком и поставил её разогреваться. — Я смогу сам следить за её образованием и найду, что передать из имущества, — отрезал он. — Ты не понял моих истинных мотивов, — спокойно сказала Элен. — Почти всё твоё наследство от Питера — это минорат. Ты передашь его неделимым младшему сыну… или внуку. А я хочу, чтобы вы с Джозефом могли позволить себе больше, чем одного ребёнка. Чтобы вам было что оставить каждому из них, а не только тому, кто станет наследником по традиции. Макс резко обернулся к ней, как будто от удара. — Издеваешься? — его голос дрогнул. — Моя дочь будет единственным ребёнком в этой семье. Потому что иначе — это несправедливо по отношению к Джозефу. Я не имею права воспитывать его ребёнка как своего. Всё из-за ваших дурацких, жестких семейных правил. — Глупости, Макс. Эти правила устанавливали давным-давно. Тогда мы знали намного меньше, чем сейчас, — спокойно сказала Элен. — Паулин род действительно принес нашей семье много бед. И разумно, что Донованы не хотят тратить ресурсы на чужую кровь. Но лично я — не против, если по дому будет бегать куча маленьких Джозефов. Она усмехнулась, почти ласково. — Единственное правило — основное тело наследства передаётся только генетическому Доновану. Но и это можно оспорить… если очень понадобится. Макс молчал. Неродные дети принесли уже немало беды в его дом. Снимок того маленького тельца в подвале до сих пор не отпускал его. — Ты не бойся брать ответственность за детей Джозефа, — лицо Элен стало вдруг очень грустным. — Не повторяй моих ошибок. Если бы я меньше сомневалась, то взяла бы на воспитание маленькую сироту. Осчастливила бы несчастного ребёнка и себя тоже. На две одиноких души в этом мире стало бы меньше… Не прощу ни себе, ни Питеру. Макс взял бутылочку с молоком и капнул несколько капель себе на запястье. Он всегда перепроверял по несколько раз всё, что попадает к дочери. Элен показалось такое поведение излишне тревожным. Макс мило улыбнулся, подал тётушке руку. — Ладно, пошли познакомлю с дочерью. — Позволь мне поинтересоваться, у твоей дочери есть имя? — спросила Элен. Макс сдвинул плечами. Нет. Он не задумывался над этим. Точнее задумывался, он много о чём задумывался, но ничего не придумал. — Она маленькая. Зачем ей имя? — Да уж, и вправду зачем человеку имя? — иронично улыбнулась Элен и пошла вслед за Максом. Остановившись перед гостиной Элен все же решила уточнить, хочет ли Макс видеть её крёстной своей дочери. — Может ли у правоверного мусульманина быть дочь христианка? — Макс не был уверен. — Брось. Ты же умный, не веришь во всё это. — Дело не в том, во что я верю. А в образе мышления. Чтение Корана, пятикратный намаз, строгий пост во время Рамадана — думаешь, всё это проходит бесследно? — Как можно к такому принуждать? Они что, били тебя? Эти двое извращенцев? — резко спросила Элен. — Какая теперь разница? — тихо ответил Макс. — Я не стану втягивать свою дочь ни в какую религию. Элен решила отложить этот разговор до лучших времён. Но не отступить… Малышка смотрела на Элен своими зелёными глазками. Макс стоял позади, напряжённо ожидая реакции тётушки. — Фиона и здесь отметилась, — недовольно пробормотала Элен. — Согласен, у малышки есть некоторые черты от Фионы. Только ген MC1R — отвечающий за рыжеволосость — от Агнес, одна из его модификаций. А у тебя с моей бабушкой какие-то трения? Соперничество, я правильно понимаю, Элен? — Есть немного, — призналась Элен и отошла в сторону, освобождая Максу доступ к кроватке. Малышка проснулась и настойчиво требовала внимания: она была голодна. Элен с тихим удовлетворением наблюдала, как Макс взял дочь на руки и нежно прижал к себе — между ними явно возникла неразрывная связь. Макс уютно устроил девочку у себя на руке и принялся кормить её из бутылочки Элен попыталась вспомнить хоть один случай, когда мужчины из рода Донованов заботились о младенцах, — и не смогла. Обычно интерес к детям у них просыпался значительно позже, когда ребёнок уже умел говорить, рассуждать, проявлял характер. И даже тогда внимание доставалось только мальчикам. Девочек в семье Донованов словно не существовало. Питер, конечно, по-своему любил своих старших сыновей, но представить его меняющим подгузники Элен не могла. Лукас лично контролировал работу нянь и заваливал детей Паулы подарками — но не более. Макс выгодно отличался от них всех. Он сам заботился о своей дочери. Девочка казалась мелковатой для своих трёх месяцев и была слабенькой. Ела медленно, лениво, с большими перерывами. Макс не торопил её — терпеливо ждал, пока малышка немного отдохнёт, и только потом снова предлагал бутылочку. В его движениях удивительным образом сочетались сила и нежность. Он поднял глаза на Элен и виновато пояснил: — Она трудная в кормлении. Я уже сменил четверых доноров грудного молока. Всё ей что-то не подходит — то вкус не нравится, то проблемы с усвоением. Макс перестал кормить дочь, когда в бутылочке ещё оставалась почти треть молока. Элен взяла её у него и, приподняв к свету, внимательно всмотрелась: жидкость в бутылочке была неоднородной, синевато-водянистой, с лёгкой пенкой. — Не понимаю этой вашей гонки за натуральностью, Макс, — сказала она. — Сейчас есть отличные адаптированные смеси. Сбалансированные, проверенные, насыщенные. Ты ведь можешь позволить себе любую. Зачем мучить себя и ребёнка. — Это хороший донор, со стабильным рационом, без аллергенов, — пояснил Макс. — Её подбирали с учётом генетики моей дочери. Но, чувствую, придётся сменить и этого… Что-то всё равно не так — она ест вяло, не набирает вес. А я уже не знаю, то ли проблема в молоке, то ли в ней. Макс опустил глаза на дочку и, неосознанно, чуть крепче прижал её к себе. Элен пробыла в гостях до обеда. За это время они с Максом успели прогуляться по парку. Ей даже позволили подержать малышку на руках и немного пройтись с ней по аллее. ​Элен была уверена: Фиона сейчас наблюдает за ними из окна и молча завидует, кусая локти от бессильной злости. Это доставляло особое, двойное удовольствие. Что же до самой малышки — она оказалась самым чудесным ребёнком, которого Элен когда-либо держала на руках. Она влюбилась в неё бесповоротно.

***

В приподнятом настроении, с пышным букетом сирени в руках, Элен вернулась к себе. ​— У неё не было никаких шансов! Никаких! — с воодушевлением выпалила Элен, проходя на кухню, где её поджидала Фиона. ​— О чём ты? — не поняла та, сразу насторожившись. ​— О чём-о чём… — передразнила её Элен. — Не было у неё ни единого шанса родиться посредственностью. С такими-то родителям! ​— Ох… — Фиона облегчённо опустилась в кресло. ​— Из Макса получился потрясающий отец, — торжественно объявила Элен. — Радуйся, Фиона, твоя стратегия сработала. Если бы мне раньше сказали, что Донован без тени брезгливости выдержит, когда на него срыгнёт младенец — я бы не поверила. А наш Макс… он прекрасен. ​— Девчонка уже слишком большая, чтобы срыгивать, — ворчливо отозвалась Фиона, хотя в голосе слышалось удовлетворение. — Но ты права… Пора вытаскивать затворника из берлоги. А то он к дочери скоро никого и на выстрел снайпера не подпустит. ​— Это будет нелегко, — вздохнула Элен. — Им вдвоём слишком хорошо. ​— Справимся. Как он её назвал? — деловито спросила Фиона. ​— Рахмона… — Элен виновато опустила голову, словно провинившаяся школьница. ​— Что ты там бормочешь? Говори внятно. При чём здесь Рахмон? — Он назвал её Рахмона. Это моя вина, — призналась Элен. — Я предложила Максу самому придумать имя. Он спросил, от чего отталкиваться… Ну я и ляпнула — пусть назовёт в честь значимого для него человека. — Элен видела, как лицо Фионы медленно и страшно искажается. — Я ж не знала, что тот мусульманин для него настолько значимый. Я ему сказала — девочек так не называют. А он только плечами пожал… Сказал, не передумает. Фиона резко ударила кулаком по столу и вскочила. — Ещё как передумает. Ещё как…