ANGIAK

— Ты случайно не желаешь познакомиться с родным отцом? –Эта фраза, сказанная Лукасом, как бы невзначай, застала Джозефа врасплох. Джозеф ощущал вселенскую несправедливость каждый раз, когда его вызывали в операционную в конце смены. Его ровесники уже заканчивали рабочий день — кто-то шёл домой к семье, кто-то развлекался в клубах, а он прокручивал в голове возможные схемы анестезии: максимально эффективные для беременной и при этом безопасные для плода. Пациентка ожидала двойню. Эмбрионы — пока ещё жизнеспособные, но признаки серьёзных пороков уже проявлялись. Прогноз был тяжёлый. Ради шанса на выживание одного ребёнка, другого, скорее всего, предстояло редуцировать. Решение принимал Фитцпатрик, но груз ответственности делил на двоих ложился на всю команду. Лицо профессора к вечеру осунулось. Он выглядел опустошенным. Джозефу было стыдно — за минутную слабость, за раздражение, за усталость. Ему хотелось просто побыть человеком. Но он уже был врачом. Спустя два часа Джозеф вышел из операционной разбитым. Фитцпатрик молча отмывал руки под струей воды. Шансы второго плода стремились к нулю — то, что неподвластно современной медицине, пришлось доверить милости природы. ​Адреналин мешал вернуться в тихий уют дома на Ривердейле. Джозеф не хотел нести туда энергетику смерти. Там его Макс. Там маленькая Рахмона. На парковке Джозефа ждал черный Cadillac.​Водитель неуклюже врал, что его прислал Ульрих. Джозеф даже не пытался изобразить веру. Макс не менялся: всё тот же тотальный контроль. Или всё же забота, пусть и шитая белыми нитками? ​Как бы то ни было, машина оказалась кстати. Полночь. Сил садиться за руль или ждать такси не осталось. ​Джозеф думал, где перекусить и выпить. Весь его рацион за сутки — завтрак, навязанный Лукасом, и то несчастное печенье в обед, вкуса которого он даже не запомнил. Желудок напоминал о себе глухой пустотой. ​— Мне нужно развеяться… пройтись, выпить чего-нибудь… — прохрипел он. ​Водитель прижал ладонь к гарнитуре и быстро что-то передал по рации. ​Джозеф провалился в тяжелую дрему, не вслушиваясь в чужой шепот, пока его не вырвала фраза: ​— Мистер Донован-старший сейчас в «Вишнёвом Аромате». Он ожидает вас.

***

Лукас сидел на своём любимом месте за барной стойкой. Мистер Совершенство — несмотря на поздний час, был свеж, безупречно выбрит и неприлично спокоен. Он что-то сосредоточенно записывал в блокнот. ​— Сложный случай? — Лукас наконец поднял голову. ​— Сложный… — выдохнул Джозеф. Он протянул руку — сухую, с воспалёнными сгибами пальцев и кожей, потрескавшейся от талька и бесконечного антисептика. Тяжело вздохнув, он опустился на соседний стул. ​Лукас скользнул взглядом по покраснениям, задержался на шершавой ранке и молча ушёл за стойку. Вернулся с бутылочкой из зелёного стекла — на этикетке красовались оливки. Он вылил несколько капель прямо на пересохшие ладони Джозефа. Кожа тут же стала неприятно вязкой, но почти сразу пришло облегчение. Джозеф едва заметно кивнул в знак благодарности. ​Официантка поставила перед ним рюмку тёмной настойки с густым запахом зверобоя и пиалу с хрустящими, пряными огурцами. Джозеф пригубил — горло приятно обожгло, по телу разлилось приятное тепло. Через минуту перед ним появилась деревянная доска с сетом закусок: бутерброды на чёрном хлебе — с селёдкой, хреном и брусничным соусом, ломтик сочной буженины, домашний паштет и пара ломтиков сала. Джозеф жевал бутерброды и наслаждался тишиной. В зале к этому времени остался всего один посетитель — и тот дремал, уронив голову прямо на скатерть, вышитую по сезону тёмными вишнями. Несмотря на поздний час, его никто не торопил: он не мешал Лукасу работать, а Лукас, в свою очередь, не тревожил его. По залу разнёсся тёплый, пряный аромат. Официантка услужливо поставила перед Джозефом тяжёлую чашку с бульоном, щедро усыпанным зеленью и крошками яйца. Точно такую же онатпредложила и дремлющему гостю — разумеется, за счёт заведения. В «Вишнёвом Аромате» умели угадывать желания. Джозеф ощущал от Лукаса особую, почти отцовскую заботу. Их связывало нечто большее, чем просто дружба. — Ты случайно не хочешь познакомиться со своим родным отцом?.. — спросил Лукас. Джозеф вздрогнул едва заметно. — Мне придётся раскрыть свою личность перед ним? — настороженно уточнил он. — Нет, думаю не стоит… Это ничего тебе не даст, — мягко сказал Лукас и спокойно изложил ситуацию: — Это благотворительный приём. Одна из организаторов — жена твоего отца. Ты будешь там по праву моего сына. В каком качестве — как сын моей любимой или любимый моего сына — выбирать тебе. Волноваться не о чем: обычный парад чванства и снобизма. Лимузины, смокинги… — Я уже начинаю чувствовать себя неловко, — Джозеф напряг шею. — А вот это лишнее, — мягко усмехнулся Лукас. — Достойных людей там будет немного. Он не торопил Джозефа с ответом. Понимал: тот сейчас приоткрыл потаённую дверцу в свой личный ад. Принять или отвергнуть своего отца — Джозефу ещё только предстоит сделать этот выбор. Лукас знал, как это бывает. Он видел, как его собственный сын, Макс, предпочёл бы, кажется, вовсе не рождаться, чем признать в себе кровь Донованов. Это было мучительно. Больно. Стыдно. Макс выжигал в себе всё, что могло бы быть в нём от Лукаса. Но Джозеф другой. Сильнее. Степеннее. Старше. И главное — он не будет один. У него есть кому подставить плечо, когда станет совсем тяжело. — Я хочу, чтобы Макс вернулся к тебе. В вашу общую спальню. Ему будет несложно тебя понять… — высказал своё пожелание Лукас. — Я скорее переберусь к тебе с Агнес и буду по очереди истерично рыдать у вас на груди, чем Макс меня простит. После того, что случилось на кухне… Нет. — Ты ему сделал больно? Порезал ? Порвал? Джозеф пожал плечами и промолчал. — Тогда совет: никогда не оставляй следов. Прислуге это знать не нужно. Я убирал кухню после вас. Кровь… Это опасно? — Трудно сказать. Раз он выходит на пробежку — значит, не слишком. Но я бы хотел его осмотреть… — Это обязательно — так ранить друг друга? — спросил Лукас. — Я не нарочно… — Джозеф покраснел. — Мне не всегда удаётся разгадать эмоции Макса. Трудно понять — ему больно или приятно. Да и сам он… различает ли это вообще?.. Я анестезировал Макса — очень сложный пациент. Неправильный. Лукас налил Джозефу ещё немного настойки, не забыв напомнить, что чрезмерное употребление алкоголя может вызвать похмелье. Потом спрятал блокнот и плеснул себе немного. ​— Ты когда-нибудь сходил с ума от любви, Лукас? — спросил Джозеф. ​Лукас не ответил сразу. Он медленно накрыл своей ладонью тяжелую руку Джозефа и едва заметно сжал её. ​— Как же вам трудно, — глухо произнес он. Лукас не сходил с ума от любви. Его чувство к Агнес всегда было взрослым, тихим и ясным. А что было в его жизни до неё — об этом не должен был знать никто. ​Он молча убрал пустую посуду. Точными, отточенными до автоматизма движениями протёр столешницу, возвращая стойке первозданный блеск. Телохранители, застывшие в тени, не шелохнулись — для них это было частью привычного ритуала. Каждый в этом зале просто делал свою работу. ​Закончив, Лукас достал поцарапанную металлическую карту и приложил её к терминалу. В своём собственном ресторане. ​Джозеф замер, глядя на короткую вспышку экрана оплаты. В этот момент пазл сложился: вот откуда у Макса эта странная, почти болезненная щепетильность в деньгах. Это было не просто воспитание. Это была наследственность.

***

​На следующий день у Джозефа был выходной. Он честно собирался проспать до полудня, но привычка оказалась сильнее — с первыми лучами солнца он уже стоял у окна. ​Помедлив, словно борясь с желанием вернуться под одеяло, он натянул спортивную одежду и вышел на пробежку. Над Ривердейлом висел густой туман — низкий и плотный, почти осязаемый. ​Джозеф промелькнул мимо фасада, свернул за угол и направился к задним воротам. Он уже готов был выбежать на тропу, как вдруг нос уловил запах дыма. — Непостижимый Макс… — пробормотал Джозеф, слегка раздражённо. Он развернулся и побежал обратно, подставляя лицо летнему ветру. Макс возился у импровизированного очага, сооружённого из камней прямо возле банного корпуса. В ложбине уже тлел огонь. На длинных шампурах над углями румянилось мясо. Воспитанный и вежливый Карагёз лежал на траве неподалёку, терпеливо ожидая свою долю. Светлые джинсы, когда-то принадлежавшие Джозефу, теперь свободно висели на бёдрах Макса, чуть сползая, когда тот наклонялся. — Таки молодой организм требует еду посерьёзнее… — пробормотал Джозеф себе под нос, без злорадства, скорее с нежностью. После того непредвиденного секса на кухне он избегал Макса. Слишком боялся его молчаливой реакции. Макс сохранял ледяное спокойствие и был полностью сосредоточен на готовке. Он аккуратно прокручивал шампура с мясом, время от времени взмахивая над ними железным листом, усиливая жар. — Рахмон иногда вывозил меня в горы. Там он готовил свинину… И научил меня… — Макс поднял лицо и посмотрел на Джозефа чистым, спокойным взглядом. Джозефу было приятно видеть Макса. Он скучал по его лицу, по телу, по ямочкам на пояснице, которые так предательски выглядывали из-под задранной футболки. ​— Это он научил меня правильно забивать живность, — Макс чуть повысил голос. — В случае необходимости, разумеется. Нужно прочитать молитву, прежде чем перерезать горло, и обязательно выпустить всю кровь. ​— Я не знал, что ты практикуешь это за пределами лаборатории, — Джозеф остановился, разглядывая румяную корочку на шампурах. ​— Почему ты удивляешься? Рахмон считает: лучше забить самому, чем есть не халяльное. Последние анализы показали, что мой организм в глубоком дефиците. Мне нужен белок. Любой ценой. ​На самом деле Макс лгал. На территории особняка убийство животных было табу, а свинину ему навязал Лукас. Отец не оставлял попыток вернуть блудного сына к семейному столу, действуя коварным методом — перехватом поставок. Он изымал из заказов Макса всё съестное, оставляя только продукты для малышки. ​Лукас рисковал. Он знал, кто теперь хозяин в этом доме, но ставил на единственную верную карту — на Агнес. Макс не выставил бы отца только потому, что Агнес ушла бы следом. Природа его привязанности к ней оставалась для Лукаса загадкой, но он научился ею пользоваться. ​Когда запасы продуктов иссякли, Макс пришел к отцу. Он не кричал, но в его подчеркнуто ровном тоне звенела ледяная неприязнь. Лукас встретил его с каменным лицом, предложив — почти с безразличием — обедать в доме. ​А когда Макс потребовал вернуть его заказы, Лукас с тонкой усмешкой протянул ему увесистый сверток — свиную вырезку идеального качества. Это был прямой вызов, попытка ткнуть сына носом в его новые «правила». ​Макс застыл. На мгновение по его лицу скользнуло нечто самодовольное, едва уловимое, прежде чем уступить место холодной маске безразличия. ​— Спасибо за заботу, — довольным голосом произнес он. — То, что нужно. ​И, не оборачиваясь, унес мясо к себе, оставив Лукаса в полном недоумении. Джозеф хищно скалился, не отрывая взгляда от точки чуть ниже спины Макса. Тот чувствовал это пристальное внимание — наглое, плотоядное, невыносимое. Он смущённо двинулся к декоративному пруду — сполоснуть руки, охладиться. Джозеф молча пошёл следом. Шаг в шаг, будто на привязи. Глаз не сводил. Он ждал — терпеливо, как зверь в засаде, — когда Макс выпрямится. Тогда подошёл. Осторожно обнял со спины, коснулся губами ложбинки между шеей и плечом. Макс вздрогнул, но не отстранился. Стояли так, затаив дыхание: Джозеф — тёплый, молчаливый, дышащий прямо за воротник, и Макс — с мокрыми руками, не зная, куда их деть. — Шестьсот, — наконец прошептал он. — Прости, не понял… — Джозеф нахмурился, выпуская его из объятий. — За твои услуги, — отозвался Макс ровно, почти вежливо. — Прости, ещё раз… — За час работы… — туманно уточнил Макс. — Шестьсот чего? — Канадских долларов, — сказал Макс и вынуждено улыбнулся. — Или в другой валюте. По курсу на сегодняшнее утро. Мне всё равно. Джозеф почему-то не обиделся. Ну… разве что самую капельку — за ту смешную цену, в которую его только что оценили. Наверное, Макс и правда в нём нуждался. Иначе не стал бы так по‑дурацки унижаться. — Плохая цена, Макс. Слишком дёшево, — тихо бросил Джозеф. — Твоя цена? Давай, озвучивай. — Вдвое больше. — Возражаю. Ты не сертифицирован. Я, между прочим, предложил выше рыночной, — Макс был до неприличия серьёзен и казался до смешного мелочным. — Вот же гады, эти профессионалы… — Джозеф остался невозмутим. — Взяли и обвалили рынок! А я, наивный, думал — заработаю хоть что-то… Он вздохнул. — Что ж, дорогой… Проституция — явно не моё. Придётся тебе всё-таки обратиться к специалистам. Если бы Джозеф плохо знал Макса, он бы подумал, что тот уже научился цинизму, как и положено отпрыску миллиардера. Хотя по праву рождения тот был именно таким. Но нет. Макс просто защищался деньгами, потому что чувства для него оставались территорией смертельной опасности. Он не умел просить — просто потому, что раньше ни одна из его просьб не была услышана. ​ Для него купить человека было такой же понятной сделкой, как выбрать машину. Всё чётко, по прайсу, без лишних сантиментов. ​Это пугало Джозефа, но пока ещё не по-настоящему. Скорее — интриговало. ​На что ты готов пойти, Макс, чтобы получить желаемое? Предложишь миллион? Попытаешься взять силой? ​— Девятьсот, — Макс повысил ставку, не сводя глаз с углей. — Это гораздо больше, чем ты успеешь заработать за то же время в своей профессии. ​— Щедро, — Джозеф усмехнулся. — Что ж ты раньше не сказал, Макс? А я, как идиот, учился, вкалывал… Оказывается, можно было просто трахать миллиардеров. Может, сменить профессию? Как думаешь? ​Макс пожал плечами, ничего не ответив. Шашлык угрожающе зашипел, и он сосредоточенно переключился на него. Когда шампуры с сочным мясом уже лежали увесистой горкой на подносе, Макс наконец дожал: ​— Ладно. Тысяча… если ты сделаешь это ртом. ​Джозеф глубоко вздохнул. ​— Знаешь, — произнёс он медленно, — может, в этом и есть какой-то смысл. Назначать цену всему. Недаром вы, Донованы, такие богачи. Макс широко улыбнулся, аккуратно снял с шампура пару кусочков и бросил их Карагёзу. Красивый. Уверенный в себе. — А ты, Макс, — холодно кинул Джозеф, чуть прищурившись, — ты тоже всего лишь продукт этих товарно-денежных отношений. Представь себе. Как и твой отец. Как Рахмона. Только их хотя бы хотели. А ты — случайный. Внеплановый. Три поколения вашей семьи рождаются за деньги. Просто за деньги, Макс. На лице Макса не отразилось ни малейшего волнения, словно сказанное не тронуло его вовсе. Он пожал плечами — будто просто не уловил смысла. Но спустя мгновение ответил уже без улыбки: — А ты? Разве твоя мать спала с твоим отцом не за деньги? ​Джозеф не нашёлся, что сказать. Макс был прав. И он сам тоже был прав. И именно от этой правды в груди стало невыносимо тесно. Джозеф помог Максу переложить шашлык с подноса в корзину. Есть не спешили. Пару раз наклонились одновременно — и столкнулись лбами. Почти не дыша, замерли. Между ними зависло что-то тревожное, пока неоформленное. Кто первым потянул другого к бане — уже не вспомнить. Они скрылись там от чужих глаз. Оба знали: за ними присматривают. К охране Джозеф привык, но не хотел, чтобы их видели родственники. Джозеф с интересом наблюдал, как Макс мечется по комнате в поисках хоть какой-то ровной поверхности, куда можно было бы пристроить поднос. Не выдержав, он просто забрал его из рук и поставил на ближайший стул. Макс приблизился. Поцеловал — сдержанно, но жадно, будто не был уверен, позволено ли больше. Пальцы дрожащей рукой скользнули под пояс шорт, нащупывая кожу. Потом Макс вдруг медленно сполз вниз — и оказался у ног Джозефа. Он молчал. Только поднял на него глаза — снизу вверх, тяжело, выжидающе. В его взгляде читалось всё: желание, неловкость, и что-то горячечно-болезненное. И ещё — стыд. Стыд за то, как сильно хотел. Стыд за то, что решился первым. Потом он прикрыл глаза и мягко уткнулся лбом в его пах. Завис там, не шевелясь. Дышал часто, шумно, будто сдерживал себя. Щекой скользнул по ткани — неуверенно, наощупь.То ли ждал разрешения, то ли искал опору. Джозеф опустил руку, сжал его за плечо — спокойно, без нажима, но твёрдо. Второй рукой медленно приспустил шорты. — Бери, — сказал он ровно. Макс торопливо накрыл губами его член. Зарывался глубже, жадно. Джозеф вздрогнул, провёл ладонью по его затылку — хотел видеть. Хотел взгляда. Пальцами нащупал подбородок и мягко потянул на себя. Макс вырвался. Согнутыми локти вжался в живот Джозефа, словно поставил барьер. Он закрылся. Не позволил на себя смотреть. И Джозеф понял: Макса сейчас не сдвинуть. Была в нём какая-то нечеловеческая сила, — стоило ему не захотеть, и он становился неподвижным, словно камень. И это странно не вязалось с его внешней хрупкостью. Джозеф откинул голову назад, закрыл глаза. Сначала было страшно. Макс торопился, захватывал слишком глубоко. Казалось, он может навредить. Но не навредил. Он был осторожен. Его спешка была мягкая. Он помнил, как надо. Джозеф сам приучил его: не ранить, прятать зубы, держать ритм. Джозеф кончил быстро. Макс резко отстранился, тяжело задышал и откинулся спиной на холодную стену. Горло судорожно сжималось, дыхание сбивалось — он справлялся с приступом удушья. Спермы было много. Она попала на подбородок, на губы, в нос — даже на лоб. Макс запястьями торопливо растирал её по лицу, словно хотел стереть, но скорее — просто не знал, что делать. Он больше не прятал лицо. Уже не думал о стыде. Смотрел Джозефу прямо в глаза. Возбуждение выдавало его с головой. Он был напряжён до предела. Нижняя часть живота дёргалась от неудовлетворённого желания. Джозеф взял салфетку, вытер Максу уголок рта. Потом подал руку и помог подняться. Макс тяжело встал, пошатываясь, с хриплым дыханием. Они ещё секунду смотрели друг на друга. Потом зрительный контакт оборвался — Макс медленно развернулся спиной. Таковы были правила. Не его. Джозефа. Хочешь получить удовольствие — поворачивайся спиной. — Нет, Макс… — голос Джозефа сорвался. — Давай ты. Раз уж заплатил.

***

Вернувшись к себе, Макс едва смог унять Рахмону. В последнее время она научилась плакать, и теперь её было не остановить: надрывный рёв сменялся пронзительным визгом, по раскрасневшимся щекам градом катились горькие слёзы. Потом она ненадолго затихала — и всё по кругу. У Макса разрывалось сердце от отчаяния и жалости. Грейс бросила на него укоризненный взгляд, ткнув пальцем в напольные часы с фарфоровым Эросом на крыше — и молча ушла к себе. Макс кое-как справился с отцовскими обязанностями: переодел, покачал, уложил. Посидел рядом, пока она не уснула — тяжело, судорожно всхлипывая. Когда всё наконец стихло, он взял телефон и перевёл деньги — эквивалент пятисот канадских долларов, но в дирхамах. По текущему курсу. Валюту выбрал сам, назло. Пусть Джозеф потеряет на обмене. Макс злился. Ему казалось, что Джозеф насмехается над ним. Он не понимал — как и за что, — но чувствовал это. Когда всё закончилось, Макс поправил одежду и взял ровно столько шашлыков, сколько поместилось в одну руку. Остальные оставил Джозефу. — Пятьсот! — крикнул Джозеф ему вслед. Макс застыл, слегка удивлённый. — Скидка за отсос. Ты, конечно, хорошая шлюха, Макс, — усмехнулся Джозеф, — но по правде, больше не стоишь. И это ещё слишком щедро. Макс почувствовал себя размазанным и униженным, хотя получил всего лишь сдачу от своего партнёра. Как в магазине. Всё было слишком точно… Его первый половой акт в роли актива оказался провальным. Он нежно растянул Джозефа, неторопливо, хотя сам изнывал от желания. Потом вошёл, сделал первое движение... назад — и на следующем толчке кончил. Было ужасно стыдно. Джозеф старался сохранять серьёзное лицо, но губы сами тянулись в плохо скрываемую улыбку. Уже сидя за письменным столом бывшей няньки Донованов, Макс заметил на телефоне новое сообщение. «Не печалься, малыш. Из тебя действительно может получиться отличный актив — хоть и с таким жалким уровнем контроля. Я специально подпустил тебя, когда ты уже был почти беспомощен, чтобы не смог навредить мне, если что пойдёт не так. Ты был таким нежным и ласковым, что, честно говоря, заслужил даже больше, чем эти жалкие пятьсот CAD. Целую… Целую везде — чтобы не забывал, кто тут главный. Твой Дж.»

***

День, когда Рахмоне исполнилось три месяца, стал переломным.Она начала кричать. Кричала часами, будто не могла иначе. Иногда — с требованием, иногда — с обидой. А когда голос садился, переходила на всхлипы, но не замолкала. Грейс говорила, что дети устают от плача. Рахмона — нет. Поведение дочери всерьез обеспокоило Макса: он решил, что девочка нуждается в полном медицинском обследовании. А для этого было необходимо наконец оформить документы. ​С этого момента Рахмона официально стала гражданкой Канады, дочерью Теодора Донована — тоже гражданина Канады. Именно Теодора Донована, а не какого-то араба Дахила Сафари, подопечного Рашида ибн Хайдара. Когда Симон передал Лукасу копию свидетельства о рождении внучки, тот тайком смахнул слезу. Вторым именем девочки значилось: Агнета. ​— Буду называть её Агнешкой, — промолвил Николас. — В нашем роду все Агнешки были красавицами. Лукас тяжело вздохнул. То, что он увидел на руках у Фейге, с трудом можно было назвать красавицей — скорее, существо с лицом тролля. Может, медицина со временем подправит ей форму черепа, непропорционально крупные ладони и ноги, раскинутые в стороны. Дети Паулы, конечно, рождались на порядок аккуратнее. Но кем они стали в итоге? Когда крик из окон в торце дома стал слышен отчётливо, Фиона заявилась к Максу с требованием немедленно покрестить малышку. Макс зло выгнал бабушку, не забыв напомнить, что она собиралась остаться в доме Донованов лишь до рождения ребёнка. Сразу после этого он ликвидировал все микрофоны, установленные ею. Все — кроме одного, который остался незамеченным. Его смонтировал профессионал по распоряжению Лукаса.

***

Макс заметил, что Лукас всё больше времени проводит с Джозефом. Они часто уезжали куда-то вместе, возвращались тоже вместе. Он не знал, куда они ездили. Может, по делам. А может… просто за кофе. Ревность — нелепая, мучительная — жгла его изнутри. Особенно потому, что ей не было никакого разумного объяснения. Однажды Макс заметил у центрального входа лимузин. Что это? У кого-то из домашних праздник? День рождения?.. Макс ведь так и не знает, когда у кого день рождения. А может, Лукас наконец сделал Агнес предложение, и они решили пожениться? Давно пора. Макс подозвал Ульриха и набросился с расспросами. Тот отмахнулся, сославшись на занятость. Когда в очередной раз Макс вышел посмотреть на лимузин, он увидел там Джозефа. Тот был одет торжественно — наверное, собирался на какое-то важное мероприятие. Смокинг сидел на нём безупречно. Узкий галстук-бабочка, белая рубашка, подчёркнутая острыми лацканами. Всё было к месту: он выглядел… взрослым. И совершенно недосягаемым. Макс остановился. Он редко смотрел на Джозефа так — как на красивого мужчину. Раньше всё сводилось к инстинкту: приятная внешность, достаточная, чтобы разжечь влечение. Красивой для него долгое время оставалась лишь мама. Ну и что, что он её никогда не видел. Потом появилась Агнес. Теперь в этот список попал Джозеф. Даже больше — возглавил его. — Куда ты собрался? — спросил Макс, запинаясь. Джозеф пожал плечами и кивнул в сторону приближающегося Лукаса: — Приём для богатеньких. Ничего интересного. Ни тебе неонатологов, ни генетиков — сплошная скука. — Я хочу пойти с вами, — по-детски умоляюще попросил Макс. — Серьёзно? — громко воскликнул Джозеф и ткнул пальцем в рукав рубашки Макса, на котором виднелся след от детской отрыжки. — В таком виде? Макс выглядел болезненно худым и жалким. Джозеф шагнул к нему и вдруг замер, ощутив перемену: Макс словно вытянулся, стал выше, чем прежде. Теперь он уже превосходил Джозефа ростом. Незапланированное отцовство словно стерло с Макса его неземную ауру — ту божественную недосягаемость, которая раньше окутывала его. Вместо неё остался кто-то ближе, более земной, живой и уязвимый. Джозеф испугался, что тяжесть отцовских обязанностей может перевесить ту нежность и любовь, что только начинали пробиваться в сердце Макса к их малышке. План Фионы — дать время, чтобы любовь успела расцвести — сначала срабатывал, но теперь начинал приносить вред. Джозеф отчаянно захотел вернуть Макса. — Моё предложение остаётся в силе, Макс, — напомнил Джозеф и обнял его — пахнущего детской смесью и горькой отрыжкой. — Жду тебя в своей спальне, когда будешь готов. Насовсем. — Что за приём, Джозеф? – спросил Макс. — Не знаю, — ответил тот с тяжёлой ноткой в голосе. — Там будет мой отец. Настоящий. Биологический. Тот, который ещё и отец Уиллу. Спасибо тебе, Макс, что оберегал меня от этой правды. Джозеф сел в лимузин, а Макс остался стоять один, словно затерянный в сером мире вокруг. — Как ты думаешь, Джозеф, с ним всё в порядке? — спросил Лукас, бросая взгляд на Макса. — Он ведь с собой ничего не сделает? Выглядит ужасно. — Нет, — твёрдо ответил Джозеф. — Он будет бороться. У него теперь дочь.