ANGIAK

Макс вышел на работу уже в июле, несмотря на возражения Джозефа и недовольство всех домочадцев. Он считал себя достаточно здоровым, чтобы работать. У него ещё оставалось право на отпуск по уходу за ребёнком, но он им не воспользовался. Фитцпатрик был рад возвращению Макса, и коллектив принял его восторженно. Понятно, кто здесь любимчик. Джозеф опасался работать с Максом в одной команде и был неприятно удивлён, что Фитцпатрик допустил его в операционную уже в первый день. Однако возвращать Максу прежний статус никто не торопился — ему предстояло вновь доказывать профессионализм. Пока же его роль была примерно на уровне младшего ассистента: он подавал инструменты, ставил катетеры и ассистировал на операциях с тем же достоинством, с которым начинал когда-то карьеру. Фитцпатрик был им доволен и иногда поглядывал на Джозефа, изучая, насколько пара сможет сработаться в одной операционной. Напряжение между ними с каждым днём снижалось. Всё ещё ощущалась некоторая профессиональная ревность — исключительно со стороны Джозефа. К счастью, Максу были не свойственны подобные чувства. Он умел отделять личное от профессионального и переносил присутствие партнёра рядом куда легче. Напускная холодность в отношениях исчезала, как только они покидали стены клиники. Секс, точнее — его прелюдия — начиналась ещё на заднем сиденье автомобиля. Сначала Макс и Джозеф пытались держать себя в руках, усаживались по разные стороны и смотрели каждый в своё окно. Первым не выдерживал Макс (всегда). Он искоса посматривал на Джозефа, пока их взгляды не сливались воедино. Потом они сдвигались ближе друг к другу, и тогда Джозеф накрывал своей ладонью руку Макса. Это всё, что они могли позволить себе в машине. Основное происходило в гостевой ванной — той самой, где когда-то Макс показал Лукасу злополучные фото. Происходящее Джозеф называл «вымыть руки». Но все в доме знали, что одним мытьём рук там не ограничивалось. Макс признавал полное превосходство Джозефа в сексе, принимая на себя стереотипную женскую роль снизу. Безэмоциональный и холодный на работе, он становился податливым и страстным. — Хочешь, чтобы я опустился перед тобой на колени? — спрашивал Макс. — Пожалуйста… скажи… Ущипнуть себя за сосок? Да, Джозеф? В приоритете были тактильные и оральные ласки, лишь изредка уступавшие место грубому анальному проникновению. Всё происходило поспешно: оргазм партнёра был важнее собственного. Те несколько минут в душе зачастую были единственным временем за целый день, когда они оставались наедине. Теперь они полностью принадлежали Рахмоне. Быстро смывая следы недавней близости, Макс и Джозеф, укутанные в пушистые махровые халаты, спешили к ней. Именно такими останутся в её первых воспоминаниях — влюблёнными и нежными.

***

Была середина августа. Однажды, по пути в библиотеку, Лукас услышал суету в хозяйской спальне. Эти комнаты некогда принадлежала родителям Питера, а потом — ему самому и его жене. После трагической гибели жены и детей Питер переселился в свою аскетичную комнату, чтобы избежать болезненных воспоминаний. Главная спальня в доме оставалась запертой на замок более полувека. За свою жизнь Лукас ни разу здесь не был — и теперь не удержался, чтобы заглянуть внутрь. Комната оказалась ухоженной и в отличном состоянии. Она мало чем отличалась от других комнат в доме, разве что более широкой кроватью, на которую как раз устанавливали новый матрас. Куда интереснее выглядел санузел: просторный, с тремя окнами, тропическим душем, джакузи и старинной ванной на изогнутых бронзовых ножках в виде драконьих лап. Камин, которого не оказалось в спальне, располагался именно здесь. Похожая по красоте ванная комната имелась ещё в той самой детской Макса под чердаком — только без джакузи. Во всех остальных спальнях всё было куда скромнее: либо ванна, либо душ, а порой и то и другое, но на несколько комнат. К спальне прилегал уютный кабинет, рассчитанный на двоих. На его стенах висело несколько картин голландских художников — скорее как часть интерьера. Однако одна из них заметно выделялась: в ней чётко угадывался почерк Яна Вермеера. Картина была заключена под антивандальное стекло и подключена к сигнализации. Если бы Лукасу не были знакомы все 35 признанных работ мастера, он бы поклялся, что это подлинник. С другой стороны, Донованы вряд ли стали бы держать подделку в хозяйском кабинете — да ещё и с такой степенью защиты. Когда в комнату внесли детскую кроватку, Лукас понял: Макс вьёт здесь семейное гнёздышко. Уточнить, что происходит, было некому. Несмотря на выходной день, ни Макса, ни Джозефа дома не было. Дочь они тоже взяли с собой. Вернулись к обеду. С ними приехал Симон. На безымянных пальцах парней блестели одинаковые кольца из белого золота с замысловатым узором из цветной эмали. Для финансового положения Макса они были достаточно просты, но необычны. Подобных Лукас никогда не видел. — Что это? — спросил он, указывая взглядом на палец Макса. — Это я приобрёл кольца, Лукас, — ответил Симон с лёгкой улыбкой. — Ты же знаешь эту молодёжь — ни о чём заранее не думают. Ветреные какие-то. — Зачем ты купил им кольца? — Не купил, а заказал. Сделали на заказ за три дня. Пришлось доплатить за срочность. — Почему доплачивал? Я не понимаю, что вообще творится в этом доме? — Лукас перевел взгляд на Джозефа — видимо, считая его здесь самым адекватным. — Что вы натворили? Джозеф виновато опустил глаза. А случилось то, что, сами того не планируя, они неожиданно изменили свой семейный статус. Джозеф слишком быстро привязывался к малышке. Нежный комочек счастья половину ночи спал у него на груди, а потом перекочевывал к Максу. Ради неё Джозеф приучил себя спать в пижаме. А как же иначе, ведь в его с Максом кровати теперь хозяйничала маленькая леди! Кроме того, Джозефу пришлось сбрить волосы на груди — Рахмоне нравилось спать кожа к коже, а не тереться об ткань. Соцслужбы, конечно, могли бы придраться к такой близости между двумя мужчинами и ребёнком, но Макс не видел в этом ничего зазорного. Джозеф уже не представлял своей жизни иначе: без Макса, без его дочери. Мысль о том, что их могут разлучить, пугала его до дрожи. Особенно пугало, что малышка может повторить судьбу Макса — пройти через одиночество и беспомощное детство. Однажды, укачивая девочку на руках, Джозеф спросил у Макса: — Что мне нужно сделать, чтобы официально стать частью её жизни? Макс не сразу ответил. — Если ты намекаешь на брак, то это противоестественно… между мужчинами. — Бесчувственный сухарь, — выдохнул Джозеф, прижав девочку к себе ещё крепче. Макс понял, что обидел Джозефа, и, пытаясь сгладить неловкость, несмело дотронулся до его плеча. Джозеф молча отмахнулся — сухо, будто от надоедливой мухи. Ту ночь Макс провёл с Рахмоной в кабинете. Спал плохо, всё ворочался, и к утру, с трудом подбирая слова, произнёс: — Я за обедом встречусь с Симоном. Пора составить брачный контракт. Только… никаких торжеств, — добавил он угрюмо. Больше к этой теме не возвращался, будто и не говорил ничего. На третий день после того разговора Джозеф обнаружил у себя на столе аккуратную стопку документов необходимых для оформления брака. Наверху лежал брачный контракт. — Договор скорее носит рекомендательный характер, — спокойно объяснил Макс. — Некоторые имущественные пункты внесены в твоих интересах, так как мои уже надёжно защищены — и законом, и моими предками. Ты ещё плохо понимаешь, Джозеф настоящую ценность денег. Это не просто покупки или достойный уровень жизни. Это свобода. Свобода выбирать, чем заниматься — или не заниматься вовсе. Он сделал паузу, будто подбирая слова, затем добавил тише: — Я не переживу, если ты снова уйдёшь и окажешься без поддержки, в стеснённых обстоятельствах. Я просто не смогу этого вынести. Джозеф вечером успел лишь бегло пролистать контракт, а уже на следующее утро, с дочерью на руках, они заключили брак в мэрии. Это было не совсем то, как он себе представлял начало семейной жизни. Всё-таки хотелось хоть немного праздника в этот день. Перед тем как поставить подпись, Макс взглянул на Джозефа и улыбнулся — так, как умел только он. В этой улыбке было всё: поддержка, безмолвное обещание не подвести… и любовь. Заключение брака стало неожиданным шагом для обоих. Когда Джозеф осторожно заговорил о юридической стороне их отношений, он имел в виду совсем другое — просто возможность иметь официальное право на дочь: право быть рядом, заботиться о ней. А получил всё. И сразу.

***

Лукас негодовал. Необдуманный поступок сыновей мог породить массу проблем. Пока их отношения не имели официального статуса, странную любовь молодого миллиардера можно было списать на ребячество — причуды богатого мальчишки. То, что казалось несерьёзным и обратимым. Даже сам Лукас иногда обманывал себя, надеясь, что парни остепенятся и, возможно, создадут свои «правильные» семьи. Это было в те времена, когда он ещё плохо знал Макса и совсем не знал Джозефа.

***

В тот день же за обеденным столом собралась вся семья, включая Элен с Якубом. Вот и весь праздник. Симон тоже решил остаться, чтобы избежать обострения конфликта в семье своего клиента. Лукас наблюдал за Максом, как тот разговаривал с молодой горничной. На девушке было лёгкое летнее платье, которое соблазнительно подчёркивало фигуру, и Макс невольно скользнул взглядом в её декольте. Не было сомнений: Макса интересовали женские тела. Вероятно, сексуальность таких, как он, принято определять с приставкой «би». Джозеф же был иным — его мир подчёркнуто стабилен, без колебаний в ту или иную сторону, — чисто гомо. Та сексуальность, которую он получил при рождении. Макс попросил горничную принести шоколад — в его обычно скучном рационе редко появлялись подобные кулинарные излишества. Лукас мог лишь гадать: была ли это природная невосприимчивость к вкусам или же выработанная годами привычка считать еду лишь топливом для организма. Вдогонку Лукас велел горничной принести пару бутылок вина из подвала — для настроения. Обстановка за столом была, мягко говоря, напряжённой. Только Агнес удалось искренне улыбнуться и проявить радость за пару. Другим же не хватало ни такта, ни артистизма. Недавно возникшее напряжение между Максом и Фионой достигло своего апогея и грозило вот-вот взорваться. — Мою дочь зовут Рахмона, — твёрдо заявил Макс, обращаясь к своей бабушке, — и я не собираюсь терпеть неуважительного отношения ни к себе, ни к ней. Фраза прозвучала достаточно громко, чтобы её услышали все за столом. Претензии Фионы по поводу имени малышки и её воцерковления порядком надоели Максу. «Если не дашь девочке нормальное имя, буду называть её байстрючкой», — язвительно высказалась Фиона ещё вчера. За столом все притихли. Казалось, уже ничто не помешает семье избежать скандала. Джозеф особенно опечалился такому повороту событий. Это был их первый семейный обед. Конечно, если твой партнёр — Макс, ожидать праздничной романтики было сложно, хотелось просто не рассориться окончательно с семьёй. Горничная принесла и поставила на стол несколько конфетниц с шоколадными конфетами. Десерт выглядел совсем неуместно среди овощей и незатейливой повседневной еды. Но именно сейчас у Макса пробудилась непреодолимая тяга к шоколаду — организм требовал. Ссоры удалось избежать лишь чудом. Помощь пришла откуда не ждали — от Паулы. Она бесшумно, как мышь, проскользнула в столовую и нарушила хрупкое равновесие громогласной командой: — Принеси ещё бутылку вина, Мария! — крикнула она на испуганную горничную. — Только из дальнего грота! И не смей тянуться к верхним полкам — там у Донованов хранится столовый отстой. Девушку, впрочем, звали совсем не Мария, но Пауле было всё равно — в её картине мира все горничные либо носят это имя, либо обязаны на него отзываться. ​— Ты что, не видишь, — фыркнула Пауля, — кто за столом? Николас здесь, дрянь ты нерасторопная! Он же всё до капли вылакает, этот сатана, а потом за мою кровь возьмётся. Или новый хозяин запер подвалы и пригубить не даёт? Паула была «не в себе». Она мало подбирала слова и выглядела небрежно в простом трикотажном костюме и с волосами собранными в пучок. — Как говорят шлёнзы в Силезии, — произнёс Николас с усмешкой, — если ты её выгонишь через дверь, она войдёт в окно. Выгонишь в окно — а она через чёрный ход проберётся. Паула, когда ты чего-то хочешь, никакая охрана тебя не остановит… Завтра заделаю все крысиные норы, иначе в следующий раз приволочешь сюда весь свой выводок. — Побойся Бога, Николас! Какой ещё крысячий выводок? Грех тебе такое говорить! Это мои дети! И моя дочь неизлечимо больна! — Паула, не дожидаясь приглашения, опустилась на свободное место в самом конце стола и громко раскомандовалась: — Мария! Принеси ещё один прибор! Я буду обедать здесь! — Дай угадаю. Твоя младшая, Зои́, снова накачалась дрянью? — ехидно заметил Николас. — Не слушай его, Паула, — встревожился Лукас. — Что случилось с Зои́? Почему-то ни у кого не возникло сомнений, что беда случилась именно с младшей дочерью. — Она стала быстро уставать… Я тоже сначала подумала, что дело в наркотиках. Нашла клинику для зависимых. А там выяснили: проблема глубже. Наркотики — да, тоже. Но у Зои рассеянный склероз. — Не может быть… Только не Зои, — с болью в голосе произнёс Лукас. Из всех детей Паулы именно к Зои он никогда не испытывал неприязни. Она хоть и не была особенно ласковой, но и не причиняла особых хлопот. ​— Не может быть… Только не Зои, — с болью в голосе произнёс Лукас. Из всех детей Паулы только от неё он никогда не чувствовал враждебности. Она не была ласковой, но в ней не было и той ядовитой злобы, присущей Макклайям. Джозеф поднял глаза и встретился взглядом с Максом. Есть ли связь между странным интересом Макса к этой болезни и состоянием Зои? Что он знал? Лицо Макса оставалось холодным и безэмоциональным, словно Паула говорила о погоде. Зато Агнес выглядела, как будто могла вот-вот потерять сознание. Новость поразила её настолько, что она забыла обо всех мелких неприятностях, которые доставила ей Паула. Теперь Агнес была готова прийти на помощь даже дочери врага. — Не понимаю, при чём здесь семья Донованов? У Зои есть отец, — сказал Николас. — У Оливера нет таких денег, как у Донованов, чтобы помочь, — заметила Паула. — Деньги здесь вряд ли помогут, — спокойно сказал Макс. — У нас бесплатная медицина. Джозеф кивнул. — Он прав, Паула. Деньги дадут только комфорт — не более. — Может, не у нас… — Паула опустила взгляд. — Есть другие страны. Новые лекарства. Зои́ ведь ещё такая молодая… — Она потянулась к бокалу вина и осушила его залпом. — Макс, ты же врач. — Макс… — вторила Пауле Агнес, глядя на него почти с мольбой. — Ты же можешь что-нибудь придумать. Так жалко её. Макс, наверное, впервые по-настоящему обиделся на Агнес. Отцовство изменило его — теперь он больше не собирался терпеть заигрывания с врагом в собственном доме. Если его любимая Агнес действительно хочет помогать убийце его матери, той, кто сознательно портит ей жизнь и едва не разрушила её репутацию, — пусть помогает. Но не здесь. Не в его доме. Агнес не выдержала его холодного, пристального взгляда и опустила голову. — Что придумать? Это неврология — не моя специализация. Единственное, чем могу обнадежить, — эта болезнь у всех протекает по-разному. У некоторых есть шанс дожить до старости. Может, Зои повезёт. И к тому же… — Макс зло посмотрел на Паулу. — Ты бы обрадовалась, окажись на месте Зои́ я, да? Лукас догадался. Макс знал о диагнозе Зои с того самого приёма в честь семьи. Он слушал её игру на рояле не как обычный слушатель, а как врач. У Донованов от природы хороший музыкальный слух, и то, что Лукас принимал за фальшь, для Макса звучало как приговор Зои. Теперь стало понятно, почему Макс не спешил мстить досаждающей ему семье — он тихо выжидал справедливости от самой природы. От этой болезни рано ушли двоюродная бабушка Паулы и её тётя. Есть вероятность, что Зои́ — не единственная в семье с такой судьбой. Макс оказался расчётливее и хладнокровнее, чем Лукас предполагал. Радоваться этому или огорчаться — он пока не знал.

***

Поздно вечером Лукас проводил Паулу и присел отдохнуть на лавочке. На душе было тяжело — в дом возвращаться не хотелось. Вскоре к нему подошёл Николас. — Ты правда считаешь, что Макс должен молча ждать, пока Макклайи расправятся с ним, а потом и с остальными? — при свете ночных фонарей Николас казался угрюмее, чем обычно. — Зои никому не вредила. — Ты ошибаешься, Лукас. У Зои ключи от твоей квартиры в Калгари и доступ ко всей недвижимости, где ты бываешь. Паула наносит вред Агнес именно через руки Зои. — Может быть… — слишком быстро согласился Лукас. — Иногда я обманываю самого себя, думая, что хотя бы самая младшая не пойдёт против меня. Я к ней очень привязан… Что тогда ждать от Макса, который уже начинает показывать зубы. — Не бойся, Лукас. У него пока очень слабые зубы! — рассмеялся Николас. — Единственное, чего он хочет — удержать свою семью в руках. Боится, что если потеряет бдительность, место Донованов займут Макклайи. Сам видишь, Агнес уже готова забыть всё плохое и пойти навстречу Пауле. Она не привыкла давать отпор, когда с ней говорят по-хорошему. — Знаю, — Лукас посмотрел на окно новой спальни сына. — Кевин Макклай пытался убить Макса и обязательно доведёт начатое до конца при первой возможности. А потом они все разом возьмутся за остальных. — Макс хорошо осознаёт угрозы и держит её под контролем. Он не хочет, чтобы Макклайи дали потомство. Их дети будут опасны для Рахмоны и других его детей, если те появятся. Думаю, он пойдёт на сделку с Зои́ — предложит ей отказаться от материнства в обмен на помощь в лечении болезни. — Кроме Зо́и, есть ещё Макклайи детородного возраста… — В своих записях Макс вычеркнул твою старшую дочь из списка угроз. Не знаю по какой причине: бесплодна ли она или что-то другое. А Паулу, наоборот, несмотря на возраст, считает угрозой. Думаю, причина в замороженном биоматериале, который дожидается своего часа. — Есть ещё Кевин и потомство Оливера. Зои́, после сегодняшней, новости он может вычёркивать. — О потомстве Оливера и о Кевине он не писал ничего. А болезнь Зои́ Макс не считает преградой для воспроизведения себе подобных. Во время беременности такие больные даже чувствуют облегчение. Там какие-то гормоны… — Бедный Макс, — Лукас снова посмотрел на окно его спальни, — как же ему со всем этим справиться? — Постепенно, Лукас. Постепенно. Но сначала пусть справится с последствиями безмерного употребления шоколада. Угрюмый Николас улыбнулся и одобрительно похлопал Лукаса по плечу. На душе у него стало легче — он так нуждался в поддержке.

***

Джозефу нравилась их с Максом спальня. Она не была роскошной, но была особенной. Макс расставил на верхней полке серванта подаренных Элен зайцев, ниже разложил вещи Рахмоны. Детскую кроватку он приставил со своей стороны, так как считал, что ему легче присматривать за дочерью, чем Джозефу. Присутствие ребёнка в спальне накладывало ограничения на сексуальную жизнь, но Джозеф придумал выход. В ванной стояла изящная кушетка с высокой спинкой. На ней им с Максом будет удобно любить друг друга. Пока Рахмона спит. Их первая брачная ночь не стала особенной. Не было ни трогательного секса, ни телесных ласк, ни порывов страсти — только горько плачущая Рахмона. В ту ночь она была капризной как никогда: обиженно кривила нижнюю губку, заходилась криком, всхлипывала, жалась то к Джозефу, то к Максу, не находя покоя. Было невыносимо больно смотреть на её страдающее, перекошенное в слезах детское личико. Казалось, что сердца обоих разорвутся — от усталости, жалости и разочарования. Макс смотрел на Джозефа полным вины взглядом. Джозеф отвечал ему пониманием. Малышка скрепляла их чувства сильнее, чем любой секс. Они не слишком огорчились из-за одной испорченной ночи — впереди у них было ещё много ночей. К утру личико девочки покрылось болезненным румянцем, и Джозеф отметил лёгкое повышение температуры. Несмотря на это, Рахмоне будто бы стало легче. Пока он менял ей подгузник и умывал, они с девочкой обменялись парой улыбок. — Улыбается совсем как ты, — заметил он. Макс повернулся лицом к Джозефу. На его щеках за ночь выступило покраснение — не такое, как у дочери, но все же заметное. — Это сыпь… Шоколад, — пробормотал он.— Под медицинской маской будет не видно, — спокойно успокоил его Джозеф. Завтракала новоиспечённая семья на кухне. Сонная кухарка готовила свежее овощное пюре для Рахмоны. Она уже успела подать парням завтрак, сварить кофе — а чувство сонливости всё равно не проходило. Рядом суетилась Фиона. Помощи от неё было мало — она только мешалась под ногами, бряцала посудой и одновременно поучала молодых родителей. Кухарка вздохнула. Всё-таки есть кто-то, кому этим неприветливым утром ещё хуже. А ведь парням предстоит весь день работать… — Это вам за то, что в Бога не верите, — ворчала Фиона. — Я ведь просила покрестить малышку! Никто не послушал несчастную Фиону. Из-за вас Паула её сглазила! Рахмона полусидела в детском кресле за столом, пока Макс с Джозефом завтракали. Она держала кулачок во рту и одновременно пыталась засунуть туда ещё и пяточку. Получалось что-то одно: либо кулачок, либо пяточка. Это страшно её расстраивало — Рахмона всхлипывала и с укором поглядывала то на Макса, то на Джозефа. Им явно следовало что-то придумать, чтобы помочь дочери в её важном деле. Джозеф поставил перед Рахмоной тарелку и предложил ей нечто поинтереснее, чем собственные ноги — овощное пюре. Малышка послушно открыла ротик, безоговорочно доверяя Джозефу. Новый вкус пришёлся ей по душе. Когда он поднёс очередную ложку ко рту, неожиданно вскрикнул — ложка стукнулась о что-то твёрдое. Макс отреагировал молниеносно, подскочил к малышке. Несколько секунд они ошеломлённо переглядывались, потом поочерёдно заглядывали ей в рот, будто там обнаружили нечто из ряда вон выходящее. Макс первым нашёл слова: — Это зуб… Слышишь, Фиона? Зуб! Твоя теория о сглазе — лживая и антинаучная! — Всё равно, стерва её сглазила, — упрямо бормотала Фиона. — Пойду скажу Элен: пусть купит девочке серебряную ложечку. Она обязана подарить своей крестнице ложку на первый зубик. Или лучше — золотую? — Лучше из платины, — огрызнулся Макс. — И пусть не забудет вставить в неё бриллиант — побольше и почище. Мракобесы. — Побойся, молодой человек! — зашипела Фиона. — У тебя дочь. А тёмные силы — злопамятные. Фиона спешно вытерла мокрые руки и сняла с себя фартук. Каждым своим движением она показывала недовольство. Установить свои порядки в доме ей не удавалось, но надежды она не теряла. Фиона громко хлопнула дверью. — Да ну её! — пробормотал Джозеф. — Макс, ты бы действительно попридержал язык. Я в реанимации такого навидался, что слова Фионы уже не кажутся глупостями. Может, действительно стоит покрестить Рахмону. Тем более, Элен ей хорошее приданое даёт.