ANGIAK

Забытая в библиотеке толстовка Макса привлекла внимание Лукаса. Обычно его сын придирчиво относился к порядку и не разбрасывал вещи где попало. Под толстовкой оказалась тетрадь в твёрдом переплёте с выцарапанной надписью diariusz. Тетрадь была новая, с белыми, ещё не пожелтевшими листами. Явно не из старых распродаж, где Макс, по словам Джозефа, любил покупать бумагу подешевле. Но и не из залежей Питера, который за свою долгую жизнь накопил немало всякого канцелярского хлама. Эта тетрадь была другой — свежей, возможно, выбранной специально. Макс начал её недавно и исписал пока немного. Причём писал не в зеркальном отображении, как обычно. Но даже так почерк был для Лукаса безошибочно узнаваемым среди миллионов: сильный нажим, мелкие, лишенные завитков буквы, которые стремительно перетекали в сплошную, едва различимую линию. Скорость письма была такая, что казалось рука еле поспевала за мыслью. Это обозначало признак высокой интеллектуальной обработки. Макс вёл дневник? Если это вообще можно было так назвать. Несколько страниц он посвятил истерикам маленькой Рахмоны, дотошно фиксируя время, обстоятельства, возможные причины. Было видно: состояние девочки тревожило его, и он искал способ ей помочь. А дальше он писал о себе. О чувствах

***

Этой весной, на Проводы я посеял мак на его могиле. Без особой надежды на всходы. Семена были слишком старыми — их срок истёк, как истёк срок его жизни. Я нашёл их в жестяной коробке с надписью «Zielona herbata» — Зелёный чай. Когда-то эта коробка принадлежала няне Питера и пролежала в древнем буфете много лет…

***

Я никак не могу избавиться от боли, связанной с Питером.Теперь я точно знаю: больнее всего ранят родные. А кто у меня был роднее него? Он ведь сознательно записал себя моим отцом. Подарил мне свою фамилию. А потом — так же сознательно — избавился от меня. Не забыв при этом забрать свой подарок обратно. Мелочно? Я знаю, так было нужно. Но мне от этого не легче.

***

Я должен был остаться с его телом… до того момента, пока первая горсть земли не упадёт на крышку его гроба. Но кто бы мне это позволил? Внебрачные дети всегда вне закона. Эта боль будет со мной до конца. Я не знаю, откуда мне это известно. Возможно, из древнего фольклора… О том, что гроб должен тесать плотник. Только не простой мастер, а тот, кто «не боится». Кого — не боится? Я не знаю. Но такому — бесстрашному — разрешено работать и днём, и ночью, и даже в любой религиозный праздник. Пока гроб не будет готов, усопший остаётся лежать на досках. В нашей семье это были старые двери. На тех же дверях я видел — метки роста Донованских детей. Законных детей. Эта дверь словно граница между мирами: этим миром и тем… ––– В последние дни Питера в я выполнял обычные, стандартные действия по его уходу. Не буду описывать, что именно. Скажу лишь: он уже не мог справляться сам. По его худому, прозрачному лицу стекали крупные слёзы. Если в его иссохшем, измученном болезнями теле ещё оставалась хоть капля влаги, то она вся превратилась в эти слёзы. Ему было неловко передо мной. Я попытался его успокоить. Сказал, что всё это — часть моей работы. Ничего страшного. Я делаю это каждый день. Но мои слова вряд ли его утешили. Если бы он хоть немного участвовал в моей жизни… тогда ему было бы проще. Мне ведь много не нужно было. Достаточно двух открыток в год: одной — на Рождество, другой — на день рождения. Это важно — знать, что о тебе помнят. Дату моего рождения он мог бы придумать любую. А, впрочем, можно и не придумывать. Просто одна открытка в год — не обязательно на Рождество. Но лучше на Рождество. В этот праздник я чувствовал себя особенно плохо. Все ученики разъезжались на каникулы. В школе оставался только сторож, да и тот уходил в праздничную ночь праздновать с семьёй.

***

Мак взошёл густо, словно зелёное руно. Мне неизвестно, с какой целью хранила семена эта женщина. Но, думаю, она не предполагала, что их всходы станут последним покровом для её воспитанника. Спокойно ли тебе там спи́тся, Питер?

***

Тогда я не видел смысла жить дальше. И в какой-то мере сам был виноват в том, что со мной случилось. Многие годы смыслом моей жизни было одно — убедить Питера, что я чего-то стою. Теперь Питера нет. Доказывать больше некому. Вокруг меня пустота. И боль… Сейчас эта пустота начинает заполняться. А боль — пройдёт. Я знаю. Рядом с Джозефом — это неизбежно. «Назови своё имя, дорогой»… — это было первое, что я услышал, когда пришёл в себя после наркоза. Я тогда с трудом смог проговорить: «Макс».

***

Мак оказался опийным. Он вырос высоким и расцвёл буйным цветом: белым, сиреневым, розовым, красным… Да, после рождения дочери я стал по-другому различать цвета. Теперь я вижу всё ярче… и как-то иначе. Небольшую охапку ещё зелёных, сочащихся млечным соком маковых головок я принёс домой. Лукас сразу догадался, где я их взял — и побелел от ужаса. Он боится всего, что связано с кладбищем. Мак считается загробным растением — наверное, из-за его наркотических свойств. А уж тот, что взращён на могиле, — подавно. Фиона же, наоборот, не ругала меня, как обычно. Сказала, что ничего страшного в этом нет. Так себе — суеверия.

Сила любви

Фиона уверяет, что всегда испытывала ко мне чувства — с самого момента моего рождения, а может, и раньше. Я же отношусь к этим словам с долей скепсиса. Вот почему. Моё противостояние с Фионой вытащило из самых тёмных уголков памяти одну позабытую историю — о настоящей, неоспоримой силе любви. Тогда я мало знал о чувствах, и для меня любовь Агнес к Джозефу, казалась первым её проявлением, которое я увидел. Но было ещё одно проявление любви, которое я когда-то наблюдал, но абсолютно не понял. В школе со мной учился один ученик. У нас было несколько общих предметов. Визуально он выглядел старше меня — как, впрочем, и большинство учеников в моём потоке. Его история была типичной для нашей школы. Мать забеременела от мужчины, который впоследствии отказался от неё. Она родила сына, а потом удачно вышла замуж за другого — подходящего. Получив «нужного» мужчину, женщина потеряла интерес к первому ребёнку. Тем более, в браке начали рождаться другие — уже законные — дети. Похоже, в отместку тому, кто её бросил, она отдала старшего сына в школу с жёсткими порядками и вспоминала о нём лишь тогда, когда нужно было оплатить обучение. Родной, биологический отец лишь обрадовался исчезновению отпрыска с его горизонта — как немого укора. Несогласной оказалась бабушка — мать отца. Ей было запрещено жить рядом с внуком, запрещено даже приближаться к нему. Но она нашла способ обойти запреты. Я увидел её впервые у школьных ворот. На вид ей было за шестьдесят. Она остановила меня — я часто гулял в одиночестве на заднем дворе — и вежливо попросила позвать одного ученика. Я не смог выполнить её просьбу: того ученика задержали на дополнительных занятиях. Было довольно поздно, начинало темнеть. Тогда женщина просунула через узкое отверстие в глухих воротах бумажный свёрток и велела передать его внуку. От свёртка шёл такой запах… В школе мы не голодали — калорий хватало, но еда была скучная, безрадостная. А отсюда пахло, как в праздничные дни из кухни Питера: наверное, запечённой курицей и свежей выпечкой. Я передал свёрток. Женщина не была англичанкой — всю жизнь прожила где-то в Восточной Европе и плохо знала английский. Наверное, выучила пару фраз после приезда в страну. Её пальцы были скручены артритом, а спина сгорблена от тяжёлой работы. Всё её школьное образование могло уместиться в одну толстую ученическую тетрадь, и ей никогда не понять даже азов того, что знал её внук. Но у неё было огромное сердце. Она продала своё нехитрое имущество, на которое горбатилась всю жизнь, и которого едва хватило на переезд в другую страну. Такой тяжёлый шаг в своём возрасте она сделала ради мальчишки, в жилах которого течёт её кровь. Вот почему я не доверяю Фионе. Она никогда не пыталась меня найти, хоть знала о моём существовании. У неё было веское оправдание — придуманное! — связанное с глупыми суевериями. Мне не нужны её жертвы. Не надо врать! Я знал, что Фиона — моя родственница — ещё в то самое Рождество, когда впервые увидел её. Иначе не стал бы с ней разговаривать. Ту церковь я выбрал не просто так, а потому, что она принадлежит Донованам. Тогда мне не было известно, насколько я с Фионой связан кровью, но общие черты я отметил. Фионе же не составило труда сопоставить мою гетерохромию, цвет волос и приблизительный возраст с тем, кого Питер одиннадцать лет назад вывез из страны. Никакой магии здесь нет! Как и поверий о том, что «ведьмам» нельзя иметь семью и воспитывать наследников самостоятельно. Это однозначно простое нежелание напрягаться!

***

На несколько лет я стал посредником между бабушкой и внуком. Первое время они были немы друг для друга, и я переводил им скупые фразы. Я передавал своему знакомому свёртки с едой, так как его часто оставляли на дополнительные занятия. Не самый усидчивый ученик. Со временем он подтянул учебу, и его щёки округлились. Он перестал быть заброшенным ребёнком — а таких в этой школе было немало.

***

Я любил проводить время в саду за школой. Там почти никто не гулял, и меня это устраивало. Я брал рисовальные принадлежности и садился рисовать. Натуры было много: жучки, выползшие после зимней спячки, листья, меняющие цвет с приходом сезонов, трава, старые деревья… Даже женщина, разговаривающая с внуком через щель в ржавых воротах, становилась невидимой моей моделью. Весной я особенно сильно страдал от авитаминоза. На школьную кашу смотреть не мог — хотелось лимонов. В свою последнюю весну в школе я раскопал пустырь и посадил там немного овощей. Из томатов, которые появлялись на моём столе в сезон, я умудрился добыть семена. Бабушка моего знакомого подарила мне немного гороха. На сельском кладбище я накопал саженцев земляники. Во время прогулок я теперь не рисовал, а ухаживал за огородом. Я любовался своими растениями и с нетерпением ждал урожай. Мне казалось, что никому нет дела до того, чем я занимаюсь на заброшенном участке школы. Но оказалось иначе. Мой огород мешал кое-кому. А заодно — и те редкие минуты счастья между бабушкой и внуком. … Это случилось во время занятий. Я смотрел в окно и видел, как трактор методично превращает мой огород в грязь. Тогда я был настолько ничтожным, что даже не мог этому воспрепятствовать. Но более сильный удар в тот день получил мой школьный товарищ: он увидел, как в старых воротах заваривают щель. Это не была случайность — только злой умысел. И нам обоим было ясно, чей именно. Я как мог скрывал эмоции на лице — покажешь, что задевает, получишь удар ещё больнее. А тот, чьё имя я не буду называть, наблюдал за мной с довольной ухмылкой. Мне было по-настоящему больно — не за себя, а за ту женщину, за её горе. Слышать, как она плачет за глухими воротами, было невыносимо. Ей-то за что? За любовь к собственному внуку? Тогда я ещё не знал, что взрослые умеют плакать. Я думал, эта способность исчезает по мере взросления — как молочные зубы. По истечении времени школьный товарищ сумел найти выход. Благодаря школьному образованию он смог отстоять свои права в суде — и стал видеться с бабушкой уже на законных основаниях. Вскоре я утратил контакт с тем учеником — у меня начались свои проблемы. Я появлялся в школе лишь четыре раза в год, по десять дней, — исключительно для контроля знаний. Знаю только одно: та женщина дожила до выпускного любимого внука. И теперь они вместе, наслаждаются обществом друг друга. Когда я сам окончил школу, сделал то, о чём мечтали многие, но не решался никто. Я избавил мир от Аспида. И ни разу не пожалел о содеянном. Надеюсь, в свой последний миг он испытал то же, что чувствовала та несчастная, любящая женщина. Она ведь не была его подопечной. И он не имел ни малейшего права причинять ей страдание. За свою школьную карьеру Аспид заметно расширил школьное кладбище. А потом пополнил его сам. Я не удивляюсь, что судьба свела меня с одним из Макклаев именно в стенах этой школы. Это было одно из немногих мест на земле — и, возможно, последнее в Европе — где можно было безнаказанно издеваться над теми, кто не может себя защитить. Работа в таком месте как нельзя лучше подходила садистской натуре «каннибала».

***

Я не люблю, когда ко мне прикасаются чужие руки. Это со мной давно. Прикосновения Фионы — исключение. Рядом с ней я ощущаю покой. Те минуты на кухне, когда она копошится у плиты, для меня особенные. Я знаю — это иллюзия. Я выдаю желаемое за действительное. Фиона никогда не пожертвует своим комфортом ради меня. И я не должен идти у неё на поводу. Наш конфликт давно вышел за рамки личного. В него с самого начала была втянута моя дочь. А теперь ещё и Джозеф… Он всё чаще играет на стороне Фионы. Я против. Против — и ещё раз против воцерковления моей дочери. Я не позволю грязным рукам отца Серафима (да, этот подлец никуда не делся из парафии) касаться моего ребёнка. Никаких церковных хоров, никаких вечерних исповедей. Я знаю, на что способны преподобные «Серафимы». Насмотрелся. В школе. С «Серафимами» я обязательно разберусь. Как и с Макклаями. Но позже. Без крови. Сейчас, пока я ещё достаточно слаб, я буду писать о любви.

О моей любви к Джозефу

У меня совсем небольшой опыт, чтобы заявлять уверенно, но когда любишь, происходят удивительные вещи. У меня так было. С Джозефом. Это произошло незадолго до окончания медшколы. Тогда я все свои силы моральные и физические тратил исключительно на учёбу. И даже при тотальной занятости, одиночество давало о себе знать. У меня никогда не было сексуального партнёра. Друга или просто хорошего приятеля тоже не было. Все мои контакты вне работы сводились к пятничным визитам к Питеру. Это были странные визиты, пронизанные унизительным церемониалом. Если я опаздывал к ужину — весь вечер слушал урчание в животе. Иногда Николас снисходительно приглашал меня на кухню. Он не садился рядом за стол, а обслуживал меня, словно слуга. Сам Питер, если и говорил со мной, то только холодным, повелительным тоном. Я больше молчал или отвечал на заданные вопросы. Человек всё-таки существо социальное. Ночами я утыкался в подушку или сворачивался калачиком в кресле — старая детская привычка — и долго-долго уверял себя, что мне и правда удобно быть одному. Однажды я зашёл на сайт знакомств. Задал параметры поиска: женщина, старше меня, двадцать пять… нет, двадцать семь… Так надёжнее — у неё точно будет опыт. А дальше — всё. Я не знал, чего хочу — ни внешне, ни по характеру, ни по образованию. Было несколько предложений. Я выбрал ту, с которой, как мне казалось, будет проще. Она улыбалась через экран и казалась милой. У неё ямочки на щеках, как у меня, и очки такие же. К концу рабочего дня зрение у нас падало одинаково. Изабелла (значит — красивая!). Она обучает детей с особенностями игре на фортепиано. Ответственная работа. Я не решился пригласить её в «Вишнёвый Аромат» — для меня это место сакральное. Вместо этого предложил ей выбрать что-нибудь поближе к её дому. Она в ответ прислала ссылку на шумную дешёвую забегаловку — как раз посередине между нашими адресами. В забегаловке, в день нашего свидания, веселились несколько шумных компаний. И какое же было моё потрясение, когда среди этой толпы я увидел полупьяного Джозефа. Что это было? Как, в огромном городе с миллионом людей и бесконечным числом заведений, мы оказались в одном и том же месте, в одно и то же время? Тогда я ещё не знал, что вечером мне предстоит побыть его ангелом-хранителем (его собственный, наверное, взял выходной). Я слегка наклонил голову в знак приветствия. Он же посмотрел сквозь меня… Легко презирать, когда сам так легко находишь общий язык со всеми, когда непринужденно вливаешься в любую компанию. Но я то знаю — он не такой как все. Это — мимикрия. Возле Джозефа крутился очередной воздыхатель: крупный, неловкий, с простым плохо запоминающимся лицом…

***

Она стеснялась своей небольшой полноты, а я уверял её, что для меня это не имеет значения. Кажется, я ей понравился, хотя она сказала, что я слишком молод для неё. Не знаю, зачем я прибавил себе пару лет в анкете. Зря, наверное. Изабелла оказалась ничуть не опытнее меня. Она ждала поступков. Как от мужчины. А я не знал, что делать. Как себя вести. Наверное, мне стоило подготовиться. Интересно, существуют ли специалисты по первым свиданиям? Почему нет? В этом мире и не такое встречается. Я был в отчаянии, впал в состояние, граничащее с паникой. Я искал в глазах Изабеллы поддержку — хоть какую-то, но она жила в своём мире стереотипов, где мужчина обязан принимать решения. Даже если мужчина такой жалкий, как я. И только тогда я понял, насколько мне ничего не известно о внешнем мире — о мире за стенами школы, виллы Рашида и университета. Я не знал: приглашать ли Изабеллу к себе в первый же вечер? Или лучше — в отель? А вдруг она сочтёт это домогательством? Или, наоборот, её согласие встретиться — уже было знаком, что она чего-то ждёт? Следует ли мне заплатить за секс, если он случится, ведь она — девушка, и рискует больше? Риски такие: испорченная репутация, незапланированная беременность. Я подумал о маме. Она брала деньги. Рисковала. И в итоге потеряла всё. Может, вообще не стоит вступать в интимную связь, не посоветовавшись с адвокатом? Хотя… адвокат — это, наверное, уже слишком. Я смахнул рукой крошки, оставшиеся после предыдущих клиентов, и начал наигрывать на воображаемых клавишах мелодию, которую недавно для себя открыл — «Пісня поміж нами» . Изабелла внимательно следила за движением моих пальцев, и, едва шевеля губами, начала напевать без слов. Я тоже пел — субтоном, специально, чтобы за соседним столиком Джозеф не услышал. Когда мы закончили, она спросила, на каком языке была песня и какое я имею отношение к носителям этого языка. Я ответил: «Мне понравилась мелодия, и больше ничего. Просто музыка хорошая». Фиона однажды сказала, что когда человек приступает к сватанью, он сразу же начинает врать. Я перевёл разговор в музыкальную плоскость — так нам обоим было легче, и мы смогли говорить без лжи. Джозеф несколько раз оглядывался на нас, затем разворачивался и обнимал своего воздыхателя. Этот воздыхатель оказался весьма непостоянным: чем больше Джозеф напивался, тем чаще он метался в поисках кого-то более интересного. Мне стало больно за него, и немного стыдно. Я видел тонкий профиль Джозефа и понимал: ему больше не стоит пить. Я уже несколько раз терял нить разговора с Изабеллой. Не потому что мне было неинтересно — нет. Я чувствовал, как вокруг Джозефа сгущается опасность. В тот вечер в заведении околачивались представители First Nations. Все они были под веществами и настроены крайне агрессивно. Подвыпивший, постепенно теряющий контроль над собой Джозеф стал объектом их внимания. У меня к тому времени уже было несколько эпизодов трения с этим народом. И скажу прямо — это опасно. First Nations знают, что им многое сходит с рук. В какой-то момент Джозеф остался сам — словно выброшенный на обочину. Каждый из его компании был занят чем-то своим. Воздыхатель важно вился возле новоявленного ухажёра. Джозеф же был пьян и устал. Ему ничего не оставалось, кроме как уйти. Его качало, но никому не было до этого дела. С трудом, не с первой попытки, он продел руки в рукава зимней куртки и, доверившись собственному автопилоту, покинул заведение. Мне становилось всё труднее воспринимать болтовню Изабеллы, хотя, замечу, рядом с ней было удивительно приятно. Тем временем двое представителей First Nations переглянулись и молча пошли вслед за Джозефом. Ничего хорошего это не сулило. Я тоскливо посмотрел на ничего не понимающую Изабеллу и попросил её не уходить одной. Это было опасно. Оставил на столе достаточно денег, чтобы покрыть счёт, и пулей вылетел следом за Джозефом. Пока я возился в машине, вытаскивая из-под водительского сидения бейсбольную биту (и нет, я не фанат бейсбола), Джозеф и его преследователи успели уйти довольно далеко. Я боялся свернуть не туда, упустить время. Но какая-то непонятная сила — любовь? — вела меня в нужном направлении. Когда я их настиг, они уже вовсю мутузили Джозефа. Вмешаться значило ввязаться в драку, а это грозило мне депортацией в ОАЭ — страну, гражданином которой был Дахил Сафари. Но одно дело — жить там в статусе воспитанника шейха, и совсем другое — вернуться как правонарушитель. Я вмешался не думая. После всего я вытер кровь с лица Джозефа и помог ему подняться. Стояла поздняя осень — достаточно холодно, чтобы оставить его одного в таком состоянии. Я брёл за ним, разгоняя ботинками тонкий слой снега. На душе было неспокойно за Изабеллу. Я задавил свою гордость и позвонил Ульриху — телохранителю Питера, — чтобы тот присмотрел за ней. По дороге Джозефа дважды вырвало. И ещё один раз — уже дома, когда я пытался его раздеть. Тогда он жил в душной, тесной квартире. Агнес дома не было: возможно, работала в ночную смену, а может, ушла на свидание. Я поставил возле кровати тазик — на всякий случай, — и ушёл. Этот эпизод Джозеф никогда не вспоминал. Может, и правда забыл: так бывает, если перебрал. А может, ему просто стыдно.

***

На следующий день я вылетел в Лондон — у меня была встреча с Рашидом, а потом занялся делами в его европейской клинике. Вернулся только через две недели. В аэропорту меня перехватил Ульрих со своими амбалами и, несмотря на мою усталость от пересадок и смены часовых поясов, потащил прямиком к Питеру. Так уж повелось, что Ульрих присутствовал на всех наших с Питером разборках. Наверное, боялся, что я изобью собственного деда. Я уворачивался от тяжёлых пощёчин Питера — даже в глубокой старости, почти до последнего вздоха, у него оставалась тяжёлая рука — и зло посматривал на Ульриха. Тот прятал глаза с какой-то неловкой стыдливостью (о её причинах я узнал позже). Пощёчины и тычки, видимо, шли в комплекте с запоздалым уроком моего полового воспитания, который следовало бы преподать в первую очередь Лукасу, а не мне. — Хочешь, чтобы и твоих бастардов потом вылавливали в лесу? Мало мне было тебя?! Питер орал, и его слова ранили сильнее, чем удары. Тогда моё одиночество было мучительным, как никогда. Питер умел сказать так, чтобы я почувствовал себя последним ничтожеством. Обычно я молчал. Не отвечал. Почти никогда. Но не в тот раз. Видимо, сказался долгий перелёт и смена часовых поясов. — Зачем ты вмешался в мою жизнь, Питер? — начал я. — Я мог бы жить в приемной семье. Стал бы электриком. Или ветеринаром. Может, даже женился. Но ты ведь от большой любви отправил меня в ту школу, не так ли? Я вспоминаю твою «любовь» каждый раз, когда стою часами в операционной. Знаешь, как болят мои перебитые ноги? Хирург, что меня оперировал, сказал Рахмону, что это сделал сумасшедший. Я знаю, Аспид не хотел оставить меня в живых. Умышленность слишком очевидна. Признайся, Питер — ты ведь надеялся, что я там не выживу? Ты этого хотел, да? Мне, к сожалению, присуща доля нездорового мазохизма. Та самая, которая не позволяет вовремя закрыть рот. А ведь знал, что разозлю его. Вернувшись домой, я приложил лёд к разбитому носу и распухшим губам. Так сильно я ещё никогда не выводил Питера из себя. Отмывая умывальник от крови, не без удовольствия вспоминал, что он мне тогда сказал — с лицом полным ужаса и злобы: «Нужно было придушить тебя ещё в детстве…»

***

Я всё время думал об Изабелле. Слишком много, чтобы списать на случайность. Я препарировал свои ощущения и пришел к выводу: она не вызывала во мне сексуального влечения. Физически, наверное, я мог бы… Но всё это было бы механично. Как обязанность. Как хрупкая имитация того, чего во мне нет. И всё же она мне очень понравилась. С ней было легко. Мы говорили на одном языке. У нас совпадали вкусы, и мы оба знали, что такое одиночество. И если её не испугают мои странности, моя фрустрированная интимность, моя неуверенность в близости — я готов меняться. Стараться. Учиться хотя бы выглядеть нормальным. Я не знаю, получится ли… Но я бы попробовал. Я не буду требовать от неё ни секса, ни покорности, ни идеального тела. Мне и правда всё равно — если у неё будет лишний вес, обвисшая грудь или синяки под глазами от недосыпа. Я не стану упрекать её за это. Не посмотрю свысока. Не сравню с другими. Это её тело — и если она останется рядом, я приму его таким, какое оно есть. Не буду любить её меньше за складку на животе или слёзы в конце трудного дня. Я не буду ничего навязывать. Ей не придётся работать ради денег. Не придётся думать о счетах. Если она переедет ко мне — я просто постараюсь сделать так, чтобы ей было хорошо. И если она решится на ребёнка — даже не от меня — я не устрою сцен. Я буду добр к нему. Я умею быть добрым, когда мне позволяют не притворяться. И, может быть, этого будет достаточно. Сразу после приезда увидеть её не удалось: сначала «тёплый прием» у Питера, выбивший меня из колеи, затем — тяжёлая ночная смена. Я освободился только под утро и, не заезжая домой, поехал к ней. Получилось так, что мой рабочий день только закончился, а её ещё не начался. ​Я хотел не просто увидеться, а отдать ей альбом, который отыскал в лондонской антикварной лавке. Это был «Children’s Album» Эми Бич — редкое издание 1912 года. Эми была первой из американских композиторов, кто осмелился писать серьёзную музыку наравне с мужчинами. ​Но подкупил меня не столько возраст бумаги, сколько автограф на форзаце. Размашистым, чуть нервным почерком там было выведено: «Для Мэри Луиз. Играй от сердца. Amy Beach». ​Мне показалось, Изабелла оценит. Она ведь тоже каждое утро пытается научить детей «играть от сердца» Изабелла очень удивилась, когда услышала мой голос через домофон. Ко мне спустился Ульрих, а позади стояла она. Сначала я подумал, что телохранитель решил меня здесь перехватить. Мысль о том, что скучный, малоулыбчивый Ульрих мог увлечься той, кого я почти считал своей девушкой, казалась абсурдной. Он не позволил мне подойти к Изабелле, и я всунул альбом ему в руки. Уже вдогонку он крикнул: — Ты почему не на занятиях, щенок? Это было унизительно. Я крикнул ему в ответ, что не собираюсь перед ним отчитываться в его нерабочее время. «Мой телохранитель увёл у меня девушку»… Больше найти себе пару я не пытался. Некоторое время ещё болел одиночеством: не мог ни есть, ни спать, мне было слишком холодно в тёплом доме и слишком жарко на улице. Потом острая стадия миновала, и я вернулся в своё обычное, стабильно-депрессивное состояние. Питера я стал избегать. Целенаправленно брал ночные смены по пятницам — лишь бы не наносить ему стандартный пятничный визит. Когда я замечал машины из дедовского автопарка или узнавал кого-то из его охраны, буквально растворялся в толпе. Пару раз мне даже пришлось выбираться из дома через подвал. Кто-то из амбалов поджидал меня у входа. Они преследовали меня. Так продолжалось до середины зимы, пока однажды вечером, выходя из операционного блока, я не столкнулся лоб в лоб с Ульрихом… — Если будешь хорошо себя вести, мы не поднимем шум, — сказал он голосом, не терпящим возражений. Я огляделся, кивнул одному из безликих охранников службы Питера, стоявшему у лифта, и показал неприличный жест другому, который дежурил у лестницы. Печально. Смысла в лишнем шуме, действительно, не было. Я молча последовал за Ульрихом. Всю дорогу он молчал, но когда мы заезжали во двор, и заговорил почти дружелюбно: — Не обижайся. У тебя ещё будет любовь. Изабелла слишком взрослая для тебя… И добавил холодно: — Она так плакала, когда ты её оставил… Мне её было жалко. Я не хотел её обидеть. Но над Джозефом нависла реальная угроза. На самом деле, я всегда чувствую, когда Джозефу грозит опасность. Даже сильнее, чем если бы опасность угрожала мне самому. Что это, если не любовь? Не знаю. Мне просто не с чем сравнивать. Изабеллу я встретил ещё раз. Это было незадолго до рождения Рахмоны. Я водил Фаизу по магазинам — в тот день она решила закупиться обувью сразу на десятилетие вперёд. Я послушно выполнял все её нелепые просьбы, ради безопасности дочери. Понимал, что эта беременность не будет длиться вечно. К тому моменту Фаиза изрядно вымотала меня. Я бессмысленно уставился и отключился в окно. Изабеллу узнал по голосу. Она окликнула меня, вытаскивая из собственного мира. Как и в первый раз, она нервничала из-за своей полноты — только теперь была уважительная причина: она уже перешагнула середину своей беременности. Ульрих, заметив нас с Фаизой, недовольно покачал головой — явно увидев недочёты в нашей охране и отправился их исправлять. Я решил воспользоваться моментом и подошёл к Изабелле. Вокруг неё стояло несколько пар сапожек — все на очень полную ногу. — У тебя, Изабелла, удивительно гиперболическое восприятие самой себя. Ты, кажется, совсем не изменилась, — я наклонился и легко коснулся её щиколоток. — Не стоит так преувеличивать свой вес. Ты красавица. Я нашёл ту пару, которая должна была ей подойти, и присел рядом, помогая примерять. Ульрих недовольно бросил на меня холодный взгляд и вернулся к своим профессиональным обязанностям. — Я хочу, чтобы ребёнок вырос таким как ты, — шепнула Изабелла. — У тебя девочка. — Я слегка улыбнулся. — И она будет похожа на своих родителей: на тебя и Ульриха. Поговорить нам не получилось. У Фаизы случилась истерика — точнее, ей не понравилось, что я разговариваю с другой женщиной… Изабелла успела напеть мне ту самую мелодию. Помнила! Я, правда, рад, что у Изабеллы всё сложилось. И рад, что мне не получилось испортить ей жизнь… и заодно — себе. Не знаю, что бы со мной стало, если бы мне действительно удалось построить жизнь с женщиной. С чужой. Я никогда не смогу отказаться от Джозефа. Никогда!

***

Уже темнело, и глаза Лукаса устали от почерка сына. Он давно ощущал на себе его пронзительный, почти звериный взгляд. — Выспался? — спросил он, не оборачиваясь. — Я тут немного зачитался… прости. Лукас догадался, что Макс задремал в нише с кроватью, замаскированной под книжный шкаф. Тайна внезапных появлений Николаса была раскрыта. Макс ничего не сказал, взял Лукаса за руку и потянул к шахматному столу. Под стеклянным колпаком оставалась незаконченная партия между Питером и Максом. — Закончим? — Закончим, –согласился Лукас. — Ты хочешь продолжить свою партию или Питера? Смотрю, у Питера было более выгодное положение… — Неважно… Макс оказался неудобным противником. А выгодное положение Питера было лишь неверным мнением Лукаса. Своей манерой игры Макс очень напоминал самого Питера. Впрочем, что у Лукаса с сыном был один общий учитель. — Всё никак не можешь меня простить? — спросил Лукас, делая ход конём, отбрасывая атаку соперника. Макс уставился на отца своими красивыми глазами и долго думал, прежде чем ответить: — Ты преувеличиваешь своё значение в моей жизни. Я почти не вспоминал о тебе в школе и ни разу не вспомнил, когда приехал в эту страну, — сказал Макс. — У тебя шрам в уголке глаза. Незаметный. Если не знаешь, что он там есть, то и не поймёшь. Это сделал я? — У меня много шрамов. Есть и от тебя. — Значит не простил, — грустно вздохнул Лукас. — Я же сказал, что не думал о тебе, — в голосе Макса слышалось раздражение. — Но теперь, когда родилась Рахмона, не понимаю тебя… Лукас уставился на шахматную доску, делая вид, что обдумывает ход. На самом деле ему было неудобно смотреть сыну в глаза, а шахматы — это так… Он пытался вести партию к ничьей, которая давалась ему нелегко. — А ты бы смог подпустить такого ребёнка? К своей дочери… Такого, каким был ты… С особенностями… Характерными… После изнасилования, — у Лукаса нервно застучали зубы. — Ты же не читал свою медицинскую документацию. Даже твои родственники со стороны матери отказались от тебя, прочитав то, что о тебе написали. Предпочли одиночество. — Но я же не специально так… Не виноват я, что появился на свет, — тоскливо бросил Макс и сделал ход — рокировка с переходом в более защитную позицию. — Должны же были быть какие-то иные решения. Более разумные. Вы же не бедные люди… — Я сам не знаю. Как мне с этим жить… Не знаю. — Ты сейчас пытаешься сделать меня виноватым. Виноватым в том, что ты (!) чувствуешь вину. Тебе было бы проще, если бы меня не было… Прости, что я есть и хочу жить. Лукас взял Макса за руку и разжал его сжатую в кулак ладонь. — Знаешь, о чём я жалею? Что так и не потрогал твои маленькие ладошки в детстве. Что ни разу не видел тебя голопузым малышом. — Поэтому подглядываешь за мной? И читаешь мой диариуш, потому что мимо тебя прошло моё взросление? Лукас вздохнул. Макс был прав. Увидеть своего ребёнка голым, изучить его запах — это почти признание его своим. Сделав свой ход, Макс сказал: — Я знаю, где можно видеть меня голым и законно… — И где? — В сауне. Там все голые. Лукас и Макс ещё долго двигали фигуры, стараясь удержать партию в ничьей. В библиотеку несколько раз заглядывал Джозеф. В последний раз даже немного постоял у порога и пошёл спать. Ночью заспанный Николас принёс тёплый, пахнущий душистой мелиссой чай, а потом устроился в старом кресле Питера и задремал.