ANGIAK

— Мы часто преувеличиваем своё значение в жизни другого человека, — поведала Фиона Лукасу. — Ты про Макса? Думаешь, я для него ничего не значу? — Значишь… Для каждого мальчишки отец что-то да значит, — Фиона достала из старинного креденса колоду карт. — Я про Питера. Лукас устроился с ногами на бамбетле — точно так же любил сидеть Макс, когда наблюдал за её кухонным колдовством. — А что с Питером было не так? По-моему, Макс его обожал. — Макс — да. А вот Питер… — Фиона помедлила. — Он оставался равнодушным, пока сам не оказался в нужде. — Пришло время, и они поменялись местами… — грустно констатировал Лукас, не заметив одного несоответствия: Макс оказался милосерднее и, в отличие от Питера, свой долг по отношению к нему исполнил. Фиона долго тасовала колоду, а потом принялась раскладывать карты прямо на деревянном бамбетле. Расклад вышел странный, необычный: всё вертелось вокруг червового туза. Эта карта означала дом — семейный дом Донованов, а вокруг него крутилась жизнь из хитросплетений королей, дам, хлопот, бед и тихих радостей. Карты были самые обычные, игральные, не какие-то там Таро. Фиона купила их когда-то на вокзале в небольшом европейском городке, ещё во времена своей короткой карьеры цирковой акробатки. С тех пор эта потрёпанная, но ещё вполне пригодная колода верно ей служила. — Ты никогда не думал, что Макс захочет отомстить тебе, Лукас? — Думал. Видела бы ты его глаза… как он смотрел на меня, когда был ребёнком. — Он боялся. Ты видел не ненависть, а страх, Лукас. Маленькие дети плохо умеют его скрывать. Даже такие сильные, как Макс. Фиона выложила бубнового короля, и его тут же окружили другие карты: мелкие и не очень, чёрные и красные. — Ты боишься его мести, — продолжила она тихо. — Можешь не притворяться. Ты не раз прокручивал в голове разные сценарии. Боялся, что твой сын расправится с тобой… физически. Или опозорит. — Да, ты права, Фиона. Я обдумывал оба варианта и пришёл к выводу: маловероятно. Где я — и где Макс? Ему было не добраться до меня — охрана, протокол… Он бы не смог. Ты лучше посмотри в свои карты: отомстил он мне уже или нет? И что вообще происходит с моей совестью? Я корю себя за то, что позволил отправить его в ту школу. Тогда это казалось правильным решением. Макс наслаждается моими терзаниями, да? — Макс не настолько мстительный, — Фиона вынула червового короля и положила его над бубновым. — Он не виноват в том, что тебя терзает совесть. Я не вижу в нём ненависти. Обиду — да. Ревность? Немного есть. — Она положила крестового короля по левую руку от бубнового и довольно улыбнулась: эта пара ей была по душе. — Всё это давит на меня, — Лукас расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Я испортил ему детство. В то время как у детей Паулы было всё. — С тобой у детей Паулы было больше шансов на хорошее будущее, — чёрная дама с перекошенным от злости лицом легла между двумя королями. ​Лукас хорошо знал эту колоду. Его мать иногда доставала её — и каждый раз его поражало, как меняются лица на картах. Неизвестно, происходило это по мере изнашивания старой колоды или виной тому освещение. Но сегодня лицо чёрной дамы выглядело особенно зловещим. ​— Ты болен, Лукас, — спокойно сказала Фиона. — Ни один доктор, даже такой, как Макс, не скажет, что с тобой. Потому что твоя болезнь не видна ни на КТ, ни в анализах. Ты уже был болен, когда вернулся с Паулой из Англии в Канаду. Иначе я бы никогда не позволила тебе остаться с ней. ​Паула прибегла к колдовству. Вступать с ней в открытую борьбу я не решилась — потому что, когда две женщины сражаются за мужчину, всегда проигрывает он. Я ждала. Ждала, пока она ослабит хватку. Но Паула всё рожала и рожала своих мерзких байстрюков — и не теряла бдительности. Долго… ​Я видела, как ты пытался вырваться. Несколько раз. Сам. И каждый раз появлялся на свет новый «каннибал». Между вами никогда не было ни любви, ни даже влечения. Но ты не мог её оставить. Она опутала тебя. Я ждала, когда болезнь перейдёт из острой стадии в хроническую. Тогда я хотя бы смогла провести обряд. ​Через полтора года после отъезда Макса Паула сильно поправилась. Чуть расслабилась. Мне удалось лишь разомкнуть её хватку — не до конца. Я вижу, Лукас, как ты мечешься между двумя женщинами: любимой Агнес и Паулой. Ты всё ещё не победил свою болезнь. ​Фиона провела ухоженной рукой по его волосам. — Если ты о колдовстве, мама, — признался Лукас, — то я видел куклу в вещах Паулы. Всю истыканную иглами. У неё были глаза, как у Макса — разного цвета. Только тогда я не придал этому значения. Подумал: если бы такими методами можно было бы расправляться с соперниками — людей на Земле давно бы не осталось. — Почему я не удивляюсь Пауле?.. — Фиона брезгливо поморщилась. — Абсолютно пустое движение с её стороны. Моя бабка, та, что зазывала в цирке и подрабатывала «ясновидящей», всегда говорила: «Бойся обидеть сироту — за него может заступиться его мать». — Да уж… Мёртвые Донованы заботятся о своих потомках больше, чем живые, — пробурчал Лукас. — А при чём тут Донованы?! — удивилась Фиона. — У Макса есть еще предки по материнской линии. Тоже сильны. — Разве поступки его матери, её родителей не говорят о вырождении рода? — осторожно спросил Лукас. — Нет, — спокойно ответила Фиона. — Но дед с бабкой Макса были оторваны от корней. Не по своей воле. А вот от будущего — отказались сами. У Макса за спиной стоит очень старый и очень сильный материнский род. Жаль, что в войну почти весь пропал. Новорождённого прадеда Макса лишили семьи, родителей, имени. Стерли всё, что связывало его с прошлым. Сделали «ребёнком фюрера», — лицо Фионы болезненно скривилось. Лукас слушал мать с растущим удивлением. У него не было причин ей не верить, но всё сказанное звучало слишком невероятно — почти как легенда. — Макс сейчас — единственный продолжатель линии матери, — продолжила Фиона. — Я иногда вижу их рядом с ним… Его предков. Их много. Но видно только трёх. Остальные — очень древние. Их образы размыты, стёрты веками. Это они, сынок, не дают твоей совести окончательно уснуть. Это они оберегают Макса — от гибели, от Макклайев. Я заметила их ещё при нашей первой встрече в церкви. Макс тоже иногда их видит… Но виду не подаёт. Они его пугают. — Его мать тоже видела? — спросил Лукас. — Нет. У неё, как и у её родителей, связь с родом была утрачена. Она вызвала этих сущностей неосознанно — в момент своей смерти. От чьих рук — уже неизвестно. Тем, кто это сделал, стоит быть очень осторожными. Расплата — неизбежна. Лукас понял, о чём говорит Фиона.Она явно знала — или догадывалась — о причастности Паулы к гибели матери Макса. И говорила во множественном числе. Значит, у Паулы был сообщник? Макс, как и Фиона, обвинял Паулу в убийстве. Только — прямо. Он имел полное право потребовать возобновления расследования. Но не спешил. Лукас понимал мотивы сына. Дело — давнее. При хороших адвокатах всё рассыплется. А если нет — то и тогда наказание для Паулы будет минимальным. Максимально щадящим. На деревянной поверхности бамбетля произошла новая рокировка. — Макс искал могилу своей матери, — сказала Фиона. — Не зная её имени, он тайком ездил в тот городок, где она жила, и обходил все местные кладбища. Он был уверен, что почувствует её. — И не нашёл? — Нет, — Фиона перевернула бубнового валета рубашкой вверх, рядом с чёрной мелкой картой. — Как ты думаешь… стоит ли открыть ему её личность? — спросил Лукас. — Нет. Она сама откроется — когда посчитает нужным. Макс пока не готов её принять. — Тогда я поручy Симону заняться поисками могилы. Мне известно, что существует судебное предписание. Но его мать его не требовала… Макс имеет право знать, где она похоронена. Он имеет право на могилу своей матери. — Имеет… — вздохнула Фиона. В раскладе преобладал тревожный, тёмный цвет. — А родня покойной не отстала от Макса. Ты только посмотри… Они не захотели возиться с «проблемным» ребёнком из леса. Не захотели иметь дело с бедным студентом. Но одинокой, нищей старости — тоже не желают. — Это же невозможно, правда, мама? — побледнел Лукас. — Карты говорят: будет удар с той стороны. Тяжёлый разговор. С Максом. У него дома. Они хотят нашу девочку, — Фиона внимательно посмотрела на сына. — Если не смогут забрать — попытаются хотя бы лишить Макса права на неё. — Это невозможно, — повторил Лукас. ​— Я не юрист… — Фиона аккуратно сложила карты обратно в колоду. Теперь они ей больше не были нужны. — Сопроводительная документация маленького Макса была очень нелицеприятной и во многом лживой: медицинские заключения, психологические. Они могут начать суд с соцслужбами за предоставление некорректной информации. ​Не каждая семья справится с ребёнком с такими травмами, как у Макса. Теперь они будут добиваться признания отказа от внука недействительным. А это уже даст им право на встречи с Рахмоной. ​Лукас чертыхнулся. В который раз он убедился: не стоит так глубоко заглядывать в будущее — только зря расстраиваешься. Знать, что тебя ждёт, порой тяжелее, чем пройти через это.

***

Лукас очень любил Рахмону. И Макса он тоже любил. Ничуть не меньше. Но любовь к сыну была болезненной — пронизанной чувством вины. Он не мог обнять Макса, приласкать, потрепать за волосы. Между ними стояла боль. С Рахмоной всё было иначе. Она обожала, когда трогали её рыжую пушистую головку, и сама прижималась к Лукасу. Он тайком подмигивал ей одним глазом, а она в ответ неумело — сразу двумя. И тут же заливалась смехом. Макс только недоумённо смотрел: что происходит с девочкой? Откуда этот беспричинный смех? Это был их маленький секрет — Рахмоны и Лукаса. Краем сознания он понимал: такими невинными действиями может вызвать гнев сына. По ночам Лукасу нередко слышался детский плач. Это было невозможно — сквозь толстые стены хозяйских комнат, через крепкие двери. Но плач звучал не в ушах. Он раздавался у него в голове. В одну из таких бессонных ночей Лукас решился проверить, что происходит у парней. В спальне горел тусклый ночник. Макс спал, прижав к себе подушку. После тяжёлого дня его сон был глубоким. Джозеф тоже дремал — полусидя, слабо покачиваясь, будто продолжал укачивать ребёнка. Но Рахмона уже давно скатилась с его груди на кровать и лежала, беспокойно постанывая. Обвинять ребят в родительской халатности было бы несправедливо — их молодые тела просто требовали отдыха. Недоношенная Рахмона могла спать лишь короткими промежутками, а потом её всегда что-то тревожило. Лукас осторожно коснулся её крошечного животика — он оказался впалым. Такая кроха не могла съесть столько, чтобы хватило на всю ночь. Он бережно тронул Джозефа за плечо, не позволяя тому проснуться полностью, и тихо сказал, что заберёт Рахмону к себе. Джозеф, едва соображая, кивнул в знак согласия. После той ночи Лукас стал забирать малышку к себе каждую ночь. Засыпала она, как прежде, на груди у Макса или Джозефа, а потом Лукас тихо уносил её. Нет, не в спальню, где была Агнес. Сначала они спускались на кухню. Лукас готовил молочную смесь, а Рахмона терпеливо ждала в своём детском кресле. Когда малышка наедалась, он переодевал её и они досыпали остаток ночи в гостиной. Он выучил от Фионы колыбельные и даже запомнил одну на немецком. Несмотря на грубоватое звучание языка, песня была удивительно нежной — когда-то её пела сама Марлен Дитрих. Эти тихие ночи стали для Лукаса особенными. Они были наполнены счастьем и тишиной спящего дома. Лукас по максимуму передал свои рабочие обязанности персоналу. Освободилось время, и он впервые почувствовал себя по-настоящему богатым человеком. Впервые в жизни Лукас мог делать то, что хотел сам. Он наслаждался обществом малышки. В его жизни появился новый, особый смысл — в ней появилась любовь.

***

​В то воскресное утро Лукас и Джозеф играли в настольный теннис. Стол стоял в подвале. Макс не умел играть, но ему нравилось находиться рядом: слушать сухой, ритмичный стук мячика о ракетку. У него в руках был блокнот, и он что-то набрасывал там простым карандашом. На страницах появлялись человеческие фигуры в движении — пока ещё без одежды, некоторые без лица, а некоторые даже без кожи: только группы напряжённых мышц. Последняя фигура отбивала подачу, не имея ни кожи, ни мышц — лишь размытый скелет. Если бы Макс умел играть в теннис, он бы тоже участвовал в игре. Но Макс не умел. Как и много другого, что казалось обычным, почти врождённым для Джозефа — и для сотен мальчишек, не выросших в стерильных стенах привилегированных школ. У него никогда не было велосипеда — он считался ненужной вещью. Макс не катался на коньках, не играл в футбол. Вместо этого Рашид учил его сидеть в седле, метко стрелять, держать сокола на руке и наблюдать, как тот прорезает небо. Макс умел водить машину в экстремальных условиях. Но не умел кататься на роликах. Ему не подарили в детстве собаку. Но у него было много лабораторных крыс и целые колонии дрозофил в пробирках, а также морских свинок с метками. Даже плавать Макс научился слишком поздно. В то последнее лето, что он провёл на вилле Рашида. У Лукаса сложились хорошие, ровные отношения с Джозефом — очень близкие и доверительные. Наверное, не стоило так открыто это показывать при Максе. Можно было обойтись без этих дружеских рукопожатий и улыбок. Макс почувствовал себя лишним. Лукас в очередной раз поменялся с Джозефом местами и слегка шлёпнул его по плечу — излишне, по мнению Макса. — Можешь больше не тратить своё время на Рахмону, — сказал он, в его голосе закипала ревность. — Она не нуждается в тебе. Лукас замер. Необдуманные слова? На Макса это было не похоже. Если это месть, то слишком жестокая. Позволить почувствовать любовь к ребёнку, привязанность, а потом в одночасье отнять всё. Неужели Макс настолько обижен, чтобы так поступить? Скорее нет, чем да. Взгляд Макса казался каким-то детским, инфантильным. — Что это значит? — удивился Джозеф. ​— Я сказал что-то двусмысленное? — встретил вопрос Макс. ​Никакой двусмысленности. Джозеф это знал — и намеренно дал глупому Максу время осознать сказанное и самому взять слова обратно. Но Макс выводов не сделал, и Джозеф перешёл к делу. Он резко потянул его за рубашку, уводя подальше от глаз Лукаса. ​Самоуверенность, ещё миг назад застывшая на лице Макса, растаяла, сменившись испугом, когда Джозеф с силой впечатал его в стену. Он явно понял, что зашёл слишком далеко. ​Лукасу не нужно было видеть, чтобы всё понять: судя по доносившимся хрипам, Джозеф держал Макса за горло. Возможно, отцу и следовало вмешаться, но он не считал нужным. По силе они были равны — или даже Макс превосходил Джозефа, если бы не травмы. Сказывалась хорошая физическая подготовка и опыт. Лукас знал, что Макс с детства участвовал в подпольных боях. Детский мордобой, как ни дико, теперь в моде. Каждый третий доллар его сын заработал именно так. — Что на тебя нашло, Макс?! — кричал Джозеф. Лукасу доносились звуки тычков и пощёчин. — Он трогал тебя за плечо!.. — выкрикнул Макс, срываясь, явно не учитывая, что отец слышит всё. — Оно от этого стало хуже? Моё плечо?! — Он всегда трогает тебя… Я не могу это видеть! — Причём тут дочь?! Макс замолчал. Он и сам не знал, при чём здесь дочь. Всё было спутано. Его взбесила та лёгкость, с которой отец вёл себя рядом с Джозефом. Эта безмятежность — как насмешка. Желание ранить, уязвить вспыхнуло внезапно. И вот теперь, когда пальцы Джозефа сжимали ему горло, Макс уже не был так уверен в своих словах. — Она и моя дочь! — закричал Джозеф. — Ты не можешь вот так: сегодня позволять её любить, а завтра отбирать это право! Ты хоть подумал о ней?! Какое у неё будет детство, если рядом с ней останется всего один человек? — Хорошее у неё будет детство, — холодно бросил Макс. — Тебе же, Джозеф, было хорошо с одной Агнес? — Да что ты об этом знаешь?! — срываясь, выкрикнул Джозеф — и ударил. Лукас не видел, но был уверен, что по губам. Он упёрся ягодицами в теннисный стол и вцепился ладонями в его край. Сильно. До онемения в пальцах. Он редко обращался к Богу, к Высшим силам, к тому Всесильному, кто дарует жизнь… Но сейчас настал именно тот момент. Он молил. Молил, чтобы сыну вернули разум — если он у него когда-то был. Просил, чтобы не допустили разлуки с Рахмоной. Он знал: не имеет права просить. Но всё равно просил. В памяти Лукаса всплыл один из вечеров, когда маленький Макс жил у Питера. Последний перед его отъездом в школу. Макс пришёл попрощаться — а потом не выдержал. Детские нервы сдали, и он стал умолять оставить его дома. Обещал слушаться, не перечить, быть хорошим. И Лукас верил: он бы сдержал слово. Но Макс был всего лишь ребёнком — и не мог повлиять на волю взрослых. Наверное, в тот момент его мир рухнул. Так же, как теперь рушился мир самого Лукаса. Он это заслужил. У Макса теперь не было причин жалеть отца. ​— Нет, милый, — голос Джозефа, доносившийся из-за угла, был полон сдерживаемого раздражения. — Ничего хорошего. У меня было полно родственников, но никому до меня не было дела. Мой дед каждый раз делал вид, будто не помнит, как меня зовут. Понимаешь? Я был настолько незначительным, что это даже не обижало. ​Джозеф умел объяснять Максу даже самые сложные вещи. Иногда жёстко, с нажимом, но всегда доходчиво. Сейчас он вбивал в него простую истину: разлучать Рахмону с дедом — грех. Нельзя так. Они ведь любят друг друга. ​Макс вышел из тени и остановился перед Лукасом. Виноватый. Сломленный. Смиренный. Он опустил глаза и тихо попросил прощения. Сказал, что вел себя недопустимо. Обещал: в следующий раз подумает, прежде чем что-то сказать. Но надолго ли?.. Джозеф держал Макса за локоть. Зачем? Чтобы не сбежал? Лукас смотрел и не верил в искренность раскаяния — всё это выглядело как результат чужого давления. Макс просто прогибался под Джозефа. ​Может, следовало проявить уважение и принять решение сына? Отойти в сторону. Ведь сам Лукас когда-то захотел избавиться от него — и тогда никто не встал у него на пути, никто не спорил. ​Но сейчас… Мысль о том, что его разлучат с Рахмоной, что он станет для неё «никем», — эта мысль ранила слишком больно. ​После слова «прости» Джозеф мягко подтолкнул Макса в объятия отца. Лукас отцепился от стола и прижал сына к себе. ​— Я оправдаю твоё доверие, — шепнул Лукас ему на ухо — Он хочет, чтобы ты его чаще обнимал. — громко заявил Джозеф. — Мог бы и сам догадаться, Лукас. Лукас не слышал, чтобы Макс такое просил. Макс вообще редко что-то просил. Разве что… Разве что — оставить его в покое. Джозеф устало плюхнулся в кресло. ​Единственное, чего он по-настоящему желал сейчас, — чтобы у Макса наконец наладились отношения с отцом. Это стало для него почти личным вызовом, особенно теперь, когда Джозеф окончательно осознал: его собственных отношений с родителем не будет. Никогда. ​Он поймал взгляд Лукаса. Тот смотрев на него с неприкрытой благодарностью. ​Джозеф нахмурился и отвел глаза. ​«Это ты виноват, Лукас, что он такой. Только ты», — пронеслось у него в голове.

***

Джозеф не знал, доволен ли он своим новым статусом — прошло слишком мало времени. Как не знал и того, счастлив ли Макс. Но одна перемена была бесспорной: у Макса наладился сон. С того самого дня, как они поставили подписи под брачным договором, ночные кошмары отступили. Видимо, официальная бумага дала ему то чувство безопасности. ​Фамилия. ​Если бы кто-то раньше сказал Джозефу, что он сменит фамилию, он бы лишь рассмеялся. Всё произошло слишком стремительно. Симону даже пришлось в спешке переписывать пункты соглашения, хотя, судя по его невозмутимому виду, такой поворот он предвидел. ​Макс, прежде чем сделать этот шаг, спросил очень тихо: ​— Хочешь разделить со мной не только жизнь, но и тяжесть моей фамилии?Соглашайся, Джо. Ты ведь носишь имя человека, который тебе никто. Ему никогда не было до тебя дела. А Смит… Смит не даст тебе свою фамилию никогда. ​До этого момента Джозеф вполне мирно уживался с фамилией Аллен. Он никогда не задумывался, имеет ли на неё право — она была частью его самого, как цвет глаз или форма носа. Но стоило Максу произнести это вслух, как всё изменилось. ​В одно мгновение старая фамилия стала казаться тесной, чужой одеждой, которую он слишком долго носил по привычке. Она вдруг начала давить, напоминая о пустоте и о людях, которым он был безразличен. ​— Это не будет слишком… импульсивно? — спросил Джозеф, вглядываясь в лицо партнера. ​— Нет, — мягко ответил Макс. — Я не предлагал этого раньше, потому что не хотел, чтобы ты мучился сомнениями. ​Джозеф был поражен. Макс мог забыть о кольцах или других романтических ритуалах, но он предложил нечто гораздо более интимное — свою принадлежность к роду. В этом был весь Макс. ​Симон, выждав паузу, бесшумно положил перед Джозефом нужную форму. ​— Бывших Донованов не бывает, — предупредил адвокат, наблюдая, как Джозеф выводит на бумаге свою новую подпись. Теперь в фетальной хирургии бок о бок трудились два мистера Донована. У Джозефа на бейджике красовалась та же фамилия, что и у Макса. Позже Макс добавит к своей — Палагн, подчёркивая свои корни. А Джозеф оставит просто Донован. Фитцпатрик искренне поздравил их на утреннем совещании. Затем сразу взялся за привычную рутину: сверил операционную сетку на день, пробежался по чек-листам готовности оборудования и уточнил наличие свободных кювезов в детской реанимации.

***

Джозефа одновременно захватывало и пугало то, что происходило между ним и Максом. Это чувство не походило ни на одно из тех, что он знал раньше. Иногда он даже завидовал Максу: тому, что у того не было прошлого в отношениях, не было с чем сравнивать, сомневаться. Макс принимал происходящее как должное. Его удивляли лишь непривычно сильные оргазмы, но и они не тревожили, только вызывали лёгкое замешательство. Он искал в глазах Джозефа запрет, предостережение — а видел только тихую, почти врачебную заботу. Джозеф бережно прикладывал ухо к его груди, как к корпусу сложного, но драгоценного механизма, или ловил запястье, выискивая сердечный ритм. Его возлюбленному нельзя было выходить за пределы нормы. Макс, конечно, этим пользовался. Умудрялся прижаться пахом, чуть укусить за плечо или скользнуть губами к шее — будто случайно, будто мимоходом. Для Джозефа эти невинные игры были мучительно волнующими. — Похотливый Макс… — проворчал он, мягко, но решительно уложив его обратно на подушку. — С тебя на сегодня достаточно. Рано ещё перегружать твоё сердечко.

***

Сблизить Макса с отцом стало одной из негласных задач Джозефа. Он слишком ясно видел, как сильно им обоим не хватает друг друга, как много слов копится на дне души — но прошлое по-прежнему вставало между ними. На самом деле Лукас не был плохим человеком. Но Джозеф всё равно не мог не думать, какой свиньёй он был когда-то. Лукас сам не отрицал этого. Напротив — говорил откровенно, даже с горечью. Будто хотел, чтобы кто-то наконец сказал ему: ты был подлец, но теперь всё можно поправить. — Молодость эгоистична… — как-то заметила Фиона, поправляя Джозефу воротник рубашки. Он запомнил это. Макс шёл на поправку быстрее, чем кто-либо ожидал. И вскоре выделил время для занятий в спортзале. Регулярно звал с собой и Джозефа. Чаще всего это была вечерняя йога — на более интенсивные тренировки не хватало ни сил, ни времени. Именно туда, в зал, Джозеф впервые пригласил Лукаса, и тот согласился сразу. Он пришёл неуверенным, но с желанием. Покорно встал по левую руку от Джозефа, старательно копируя каждое движение сына. В этом зале Лукас был учеником. А Макс — его учителем. На самом деле Лукасу вовсе не нужно было брать уроки йоги — он и сам мог бы провести для Макса не один мастер-класс. В разные периоды жизни его всерьёз увлекали духовные и телесные практики: поездки в Индию, ашрамы, медитации, хатха-йога. Он знал, что делает на коврике. Макс же, при всей своей гибкости и зрелищности, больше напоминал акробата, чем ортодоксального практика. Его смесь асан с элементами акробатики могла впечатлить неискушённого Джозефа, но не Лукаса. Тем не менее, он охотно занимал своё место и, казалось, получал искреннее удовольствие от самой возможности быть рядом. Вскоре всё изменилось. Макс травмировал ногу, и Джозеф продолжил занятия с Лукасом наедине. Это случилось внезапно. Одна из пациенток з агрессивным поведением не должна была находиться в общем холле без сопровождения, но из-за ошибки дежурных оказалась предоставлена самой себе. В припадке ярости она толкнула тяжёлую каталку с мониторами прямо в сторону группы беременных женщин. ​Макс среагировал. Он рванулся наперерез и принял удар на себя, затормозив несущуюся громадину ногой. Глухой удар пришёлся прямо по щиколотке. ​Остаток смены Макс отработал на адреналине. Фитцпатрик всю последнюю операцию поглядывал на него искоса — сначала с раздражением из-за его медлительности, потом с нарастающим беспокойством. Сразу после дезинфекции он приказал: ​— Покажи ногу. ​Макс подчинился. Фитцпатрик опустился на корточки, ощупал сустав и недовольно цокнул языком. ​— Ненавижу этот гуманизм… Те, кто так рьяно отстаивает права психов, пусть бы на себе испытали последствия. Так мы можем потерять лучшего хирурга. Сделай снимок. ​К вечеру боль стала невыносимой. Обычные анальгетики не помогали, и Макс потянулся за чем-то более серьёзным, но Джозеф перехватил его руку. Он был непреклонен. ​Макс пустил в ход всё своё обаяние: чуть виновато улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках. Улыбка получилась трогательной, почти детской — такой, перед которой не мог устоять никто. Но Джозеф только покачал головой. ​— Перетерпи, — мягко, но твёрдо сказал он. — Скоро станет легче. Ты почувствуешь жар в месте ушиба, а к утру нога, скорее всего, онемеет. Это неприятно, но терпимо. За последний год слишком много фармацевтики, Макс. Дай организму справиться самому. Лукас зашёл в спальню к сыновьям, чтобы справиться как нога у Макса, а также вытянуть Джозефа в спортзал. Джозеф не хотел тренироваться без Макса, но Лукас настаивал. — Не бойся, не съем я твоего Джозефа, — шепнул Лукас приревновавшему Максу, — разве что немного покусаю. В спортзале Джозеф сначала чувствовал лёгкое смущение. Но вскоре неловкость ушла, уступив место сосредоточенности. Он полностью погрузился в практику йоги. Слова, которые произносил Лукас на санскрите, были ему непонятны, но тело, словно откликаясь на древний ритм, начинало двигаться с удивительной послушностью. Он скручивался в самые невероятные позы, ощущая странное наслаждение в лёгком дискомфорте. Каждое движение, каждое вытяжение было органичным, завершённым — будто не он сам, а некая внутренняя сила вела его за собой. Иногда он чувствовал лёгкие прикосновения Лукаса — почти невесомые, точные. И тогда его тело будто пружинило в нужную сторону, стремясь стать ещё точнее, ещё чище в линии и форме. В финале занятия Джозеф и его учитель медитировали, повторяя мантры. Лукас казался полностью расслабленным, но при этом каким-то образом удерживал своего ученика в поле внимательного контроля, медленно погружая его в состояние изменённого сознания. Сквозь туман тихого блаженства Джозеф ощутил, как Лукас бережно укрывает его пледом. Он не знал, сколько времени пробыл в этом странном забытьи. Время словно исчезло. Джозеф услышал журчание воды — в другом углу зала, там, где в стену были вмонтированы две душевые системы. Душевых кабин здесь не было: когда-то стояла стеклянная перегородка, но её убрали — за ненадобностью. Прямо в пол уходил узкий щелевой слив. Лукас стоял под струёй воды. Абсолютно обнажённый. У него было красивое, хорошо натренированное тело — без показной мускулатуры, но сильное, точное, будто выточенное руками. Ягодицы оказались чуть более округлыми, чем казались под строгими чёрными брюками, которые Лукас предпочитал носить. И в этом тоже было что-то неожиданно личное. Джозеф поймал себя на мысли, что смотрит слишком долго. Медленно он стянул с себя футболку. Потом — шорты. Сложил аккуратно, рядом с одеждой Лукаса. Его пальцы случайно коснулись чужой ткани — и это почему-то вызвало дрожь. Что-то подсказывало Джозефу, что будет разумнее принять душ у себя в спальне. Но у него был один пункт, одна причина остаться. Он хотел вблизи рассмотреть то место, чуть ниже поясницы, где у Макса находились fossae lumbales laterales — ямочки Венеры. Особенность, ставшая для Джозефа почти фетишем, объяснялась короткой связкой, идущей от задней верхней подвздошной кости к коже. Макс говорил: это — генетика. Сухощавые Донованы, что Элен, что Питер, вряд ли могли похвастаться подобным. Значит, это от Фионы. Или от той, чьё имя Макс не знает. Джозеф задержал взгляд на пояснице Лукаса дольше, чем позволяли приличия. Ямочки были на месте. Чёткие, как вырезанные. Джозеф догадался, fossae lumbales laterales подарок Фионы. Именно она передала их сыну. — Привлекают мужские задницы? — спросил Лукас. Его взгляд скользнул по бедрам Джозефа, опускаясь ниже. ​— Перманентно. В основном — в научных, строго медицинских целях, — с усмешкой отозвался тот, стараясь сохранить голос ровным. ​— Было опрометчиво поворачиваться к тебе спиной? — Лукас слегка повернул голову, в его голосе слышался вызов. ​Джозеф тихо хмыкнул, входя под соседнюю струю воды. ​— Передом ко мне поворачиваться тоже небезопасно. ​— В мужских душевых чувствуешь себя лисом, попавшим в курятник? Да, Джозеф? ​— Никогда, — признался Джозеф, подставляя лицо под горячие капли. — У меня профдеформация. Сложно возбудиться от тела, когда знаешь его по слоям, до самой фасции. ​Он сделал паузу, и шум воды на мгновение стал единственным звуком в зале. ​— Хотя… из любого правила бывают исключения.

***

Макс ждал Джозефа на бордовом восточном ковре. Щёки его пылали. Температура поднялась не только в области травмы — боль стала пульсирующей, но уже более терпимой. Джозеф склонился над ним, аккуратно ослабил повязку и коснулся ноги. Кожа была горячей. — Как ты, Макс? — Лучше. Волосы Макса ещё не успели высохнуть после душа — влажные пряди прилипали ко лбу, делая его внешность непривычно уязвимой. На плечах — небрежно накинутый шёлковый халат, распахнутый, открывающий почти зарубцевавшийся длинный шрам на груди. Лёгкие штаны от пижамы — из того же комплекта — были надеты, должно быть, впервые. Раньше Джозеф не видел на нём этой одежды. Наверное, пижама всё это время лежала на дне чемодана — забытая или припрятанная для лучших времён. — Почему не в кровати? — Там пусто без тебя… — Прости, что так долго… — Джозеф опустился рядом, и провёл ладонью по гладкому шёлку халата. Ткань приятно холодила кожу. — Он лучше? Тренер… — спросил Макс с тревогой. Джозеф кивнул: — Лучший. И это была правда. После тренировок с Максом он чувствовал усталость. Лукас же сделал его тело лёгким, почти невесомым, заставил парить. Джозеф коснулся волос Макса, провёл большим пальцем по щеке, очертил линию бровей. Его рука скользнула ниже — по ресницам, по тёплой коже — и замерла у неглубокой вмятины на горле, оставшейся после трахеостомы. Он так и не решился прикоснуться к этому месту. Казалось, Макс всё ещё чувствует там боль — не физическую, а фантомную. К длинному, тонкому, почти побелевшему шраму по средней линии груди Джозеф, напротив, прикасался смелее. Он нежно вёл по нему подушечками пальцев, будто убеждаясь: всё зажило. На мгновение задержался у входного отверстия от пули — и добрался до самого интересного: маленького, тёмного соска. С ним Джозеф уже не церемонился. Захватывал, оттягивал вверх и отпускал, сжимал, вёл пальцами по окружности, не скрывая удовольствия. Макс смотрел на руку Джозефа с холодным, безразличным взглядом, что слегка сбивало с толку. Джозеф осторожно провёл ладонью под резинку штанов — член ещё был вялым, но живым, готовым проснуться от прикосновения. Он любил чувствовать его в своей руке — гладкое, совершенное мужское достоинство. Макс медленно приподнялся на локтях, молча отдаваясь в руки Джозефа и позволяя снять штаны. Обычно на лице Макса пробегала тень беспокойства, когда Джозеф нарушал его интимные границы. Это случалось бессознательно, как рефлекс. Но сейчас он слегка развёл ноги, позволяя себе быть доступным. Джозеф затаив дыхание, медленно скользнул рукой вниз, а потом вверх и ещё… Макс не отводил взгляда. Этот прямой, немигающий взгляд стал для Джозефа невыносим — он прижал лицо Макса к своей груди. Мышцы на животе Макса напряглись. Он больше не был безучастным — короткий стон вырвался из его горла. Джозефу даже послышалось, как он прошептал: — Bitte… Bitte. Макс кончил — как всегда, быстро. Джозеф подставил ладонь. Несколько горячих капель скатились по запястью, густая нить спермы зацепилась за большой палец. — Ну что, насмотрелся на fossae lumbales laterales Лукаса? — строго спросил Макс. Джозеф замер. Откуда он узнал? — Да, — наконец сказал он. — И теперь хочу увидеть твои. Он в одно движение развернул Макса спиной к себе. Макс почувствовал, как тот провёл пальцами вдоль поясницы. Прислушался к ощущениям, он чувствовал лёгкое покусывание и посасывание. — Хочешь своему сыну такие же? — спросил Макс. — Ты серьёзно? — Джозеф толкнул Макса на кровать и надавил между плечами. Джозеф ворвался в Макса резко, даже болезненно, удерживая его за бёдра и сжимая большими пальцами поясничные ямочки. Макс поскуливал и причитал, бормоча что-то на незнакомом языке — Джозеф не сомневался: это были ругательства. Когда всё закончилось, полотенце насквозь пропиталось потом, следами смазки и спермой. — Я серьёзно… — ответил Макс. Джозеф бросил на пол полотенце и лёг рядом с Максом. — Ты считаешь, что мы можем позволить себе сына? — Я уверен… Говорят, разница в возрасте между детьми не должна быть большой…