ANGIAK

Записи Джозефа ​В библиотеке мне на глаза попалась медицинская карта Питера. Обстоятельства этой находки были, мягко говоря, странными. Ещё год назад я бы решил, что медленно схожу с ума, но теперь привык: в огромном поместье Донованов странности случаются регулярно. Они больше не пугают — скорее, вызывают горькую усмешку. ​В тот день я засиделся над бумагами и, видимо, задремал прямо в кресле. Сказывалась хроническая нехватка сна: ночные смены, заботы о Рахмоне... ну и некоторые интимные дела тоже не стоило сбрасывать со счетов. ​Мне снился Питер. А может, это был и не совсем сон. Он лихорадочно рылся в архивах и вдруг нарочито уронил на пол пухлую папку. Проснувшись, я наткнулся именно на то, что «выронил» старик — его медицинскую карту. Для меня это стало бесценным подарком. Особенно если учесть, что, согласно полицейским протоколам, ранения Питера и Макса были идентичными. Совпал даже сплав пули — редкий состав, который давно вышел из употребления. ​Питер прожил долгую жизнь и до последних дней оставался крепким. Он совсем не походил на тех несчастных, дряхлых долгожителей с серыми лицами и потухшим взглядом, которых я привык видеть в клинике. ​Я тщательно сравнил все показатели Макса с данными его деда. Пока что выздоровление Макса идет по той же траектории: те же этапы восстановления, те же критические точки. Даже нервный срыв случился при схожих обстоятельствах. Оба лечились у психиатра, оба перенесли повторные операции. ​Меня тревожит долгосрочный прогноз. Я панически боюсь его потерять. Некоторые биохимические маркеры крови до сих пор вызывают у меня беспокойство. И хотя я теперь знаю, что организм Питера полностью восстановился через четыре года, у Макса есть свои особенности. Да, он был ранен в более молодом возрасте, что дает преимущество, но его ресурсы сильно подорваны тяжелым детством — и это огромный минус. ​Я сделал сравнительные таблицы анализов и вклеил их в diariusz Макса. Нет, я не читал его личные записи. Боюсь истолковать их неверно. Пусть этим занимаются потомки. Это всё, что касается физического состояния Макса. Я верю в него, хотя впереди у нас еще много работы.

***

Правду говоря, я не собирался писать здесь ничего личного — только медицинские записи. Но в этом блокноте исписано совсем немного страниц, а внутри осталось что-то недосказанное. Что ж... попробую. Я пытаюсь вспомнить тот день, когда полюбил Макса. Но его не существует. Не в том смысле, что чувство развивалось медленно и потом обрело форму, которую мы называем любовью. Нет. Это чувство жило во мне давно. Я всегда знал — он есть. Когда я впервые его увидел, первая мысль была: я попал. Это он. Именно его я искал — и не находил в других. Его возраст. Технически — да, он вступил в возраст согласия. Но у меня жёсткий принцип: мой партнёр должен быть старше. И никак иначе. Я ненавидел себя за чувства к подростку. Прятался — трусливо, упорно — за спиной Уилла. Теперь мне стыдно. Любит ли меня Макс так же, как я его? Без сомнений. Это было ясно с самой нашей первой встречи. Просто мы не были готовы. Оба испугались. До сих пор — делаем друг другу больно. А потом — учимся. Работаем над ошибками. Боль. Это чувство стало для Макса таким привычным, что он научился любить боль. Во время одной из ссор я придушил его. Хотел объяснить, что нельзя втягивать в свои обиды нашу дочь. Но слов не хватало. Я задыхался от злости. В его глазах читалась насмешка. Я схватил его за горло и вдавил в стену, а он не сопротивлялся. Его руки были опущены. Мне кажется, он не возражал бы, доведи я всё до конца. Я испуганно убрал руки, и почувствовал – у него стояк. Мне известен механизм такой реакции. Максу тоже. Он испугался своей эрекции. В ту ночь он свернулся калачиком в углу кровати. Я понял: приближаться к нему сейчас нельзя. Он давно догадывался, что боль и удовольствие у него расположены очень близко. И теперь ему было стыдно, что я знаю об этом. После того случая я одержим идеей распутать клубок его детских травм. Моя цель кажется почти невыполнимой: я хочу отделить удовольствие от боли. ​Это чертовски трудно — в его сознании они переплелись, проросли друг в друга. Но я не готов отступать. И я решил, что не буду отказывать себе в праве обладать Максом так, как хочу — анально. Для меня это важно. И дело здесь даже не в физическом акте, а в доминировании. Я прекрасно осознаю, что Макс во всех аспектах сильнее и масштабнее меня. Так пусть хотя бы в сексе территория власти останется за мной. ​Но я хочу научить его другому. Я хочу, чтобы он осознал: наслаждение возможно и без мучений. Я действую осторожно, почти медитативно: расслабляю его, нахожу самые чувствительные точки, приручаю его тело. Я проникаю в него ровно настолько, насколько это нужно ему. ​Именно ему. А не мне. Но ему всегда хочется большего. Моя нежность доводит его до истерик. Он кричит, требует, кусается. Тогда мне приходится подчиниться — ускориться, стать жёстче. Я и сам так хочу. Незаметно для себя я начал уступать Максу лидерство в постели. И даже немного жалею, что не позволил ему этого раньше. Теперь я понимаю, почему он так нравится женщинам. Пациенткам. Такой проникновенной, точечной нежности мой зад ещё не знал. Я почти не чувствую его пальцев в себе — только удовольствие, которое они приносят. Сначала неуловимое, как отголосок. А потом… Моё тело становится сплошной эрогенной зоной. Его член, тяжёлый внушительный мог бы мне наделать беды там внутри, а на деле ведёт себя как нежный котёнок. Мне хочется выть. Орать. И, кажется, я так и делаю. В такие моменты Макс выглядит сосредоточенным. Внимательным. Его лицо самое сексуальное из всех знакомых мне лиц. Но при этом его не покидает интеллект. Меня возбуждает его интеллект. Обычно мы кончаем одновременно. Иногда — Макс даже позже. Да, он научился не торопиться! Мы стали зависимы друг от друга. Похотливый Макс... Мне кажется, сильнее любить невозможно. Наша близость слегка смягчает ту неловкость, которую я испытываю, осознавая, что живу в доме Макса, что пришёл на всё готовое и пока не привнёс ничего в жизнь своей новой семьи. Макс говорит — «ерунда». Для него — да. Для меня же мужчина, живущий за чужой счёт, — позорный альфонс. Откуда у меня эти стереотипы мышления минувшего века? Мне остался всего лишь год резидентуры, и тогда я буду хорошо зарабатывать — больше, чем Макс. Я смогу позволить себе многое и самостоятельно содержать нашу семью. Но обеспечить ту жизнь, которой мы сейчас живём (охрана, прислуга, дом…) на одну только свою зарплату я никогда не смогу. Беда в том, что я привык к этой жизни. Я полюбил этот дом, его роскошь. Кроме разницы в нашем финансовом положении, Макс ещё и талантливее меня, красивее, умнее. У нас есть разница в возрасте — не критическая, но ощутимая. Я хорошо помню, каким был Питер в старости, вижу Фиону, да и Лукас… Он мог бы сойти мне за брата. Мне страшно представить, как я буду выглядеть рядом с Максом через двадцать лет. Я поделился с ним своими страхами. Как же он смеялся. Я никогда его таким не видел. Макс сказал, что ни за что не стал бы встречаться с парнем, который вот-вот одряхлеет. В качестве аргумента он привёл внешность Агнес, моего биологического отца. Да и мать моя, по его словам, должна быть красоткой. Потом он стянул с меня одежду и заставил встать перед зеркалом — голым. Требовал, чтобы я посмотрел на себя его глазами. Чтобы увидел то, что видит он. Я смотрел. Но так и не понял, что именно он во мне видит. Я почти успокоился по поводу своей внешности. Но как смириться с нашей разницей в таланте? У меня всего два класса музыкального образования. Я немного играю на аккордеоне. Макс же — огранённый гений, воспитанный лучшими педагогами мира. Он сам — музыка. Я никогда не встречал настолько одарённых людей. В школе я был старательным учеником и гордостью Агнес. А Макс — первым. Он настолько всесторонне образован, что я даже не могу вообразить, что у него могло бы не получиться. Он с лёгкостью взламывает банковские счета Лукаса, указывает Ульриху на уязвимости его системы безопасности. Я же с трудом справляюсь с банковской картой, налогами и всеми этими жизненными мелочами, которые только и делают, что раздражают. Это особенно тревожит Макса. Он панически боится бедности. Ему кажется, что если я не научусь управляться с финансами, то неминуемо окажусь нищим. Я доверил управление своими финансами Максу. Это был серьёзный шаг, ведь именно он дал мне шанс стать отцом. Я уже отец, но этот ребёнок будет моим генетическим — если всё сложится. И я хочу обеспечивать его сам. Для повседневных расходов у меня осталась личная карта, остальное — под контролем Макса. Он — моя доверенная персона, но(!) всеми финансовыми вопросами, включая налоги и счета, занимается нанятый им консультант. Ах да, откуда же у меня доходы? Макс продал мне в рассрочку на десять лет доходную землю, которую арендует нефтепромышленная компания. При этом цена была символической — это не обычная сделка, а способ дать мне финансовую опору. Рента с этой земли приносит около миллиона долларов в год, а поскольку она не входит в основное наследство, Макс волен распоряжаться ею как угодно — продавать, дарить или завещать. Конечно, эта сделка не уравняла наши финансовые статусы, но подарила мне долгожданную независимость. Работа. Безапелляционно, Макс — любимчик Томаса Фицпатрика. И не только его — вся команда, кажется, «влюблена» в него. Мой нелюдимый Макс завоевал их расположение исключительно трудолюбием. Я понимаю, что среди коллег найдутся и те, кто ему завидует или даже ненавидит, но Макс считает, что показная симпатия лучше, чем открытая враждебность. На работе он почти не смотрит мне в глаза и старается обращаться со мной так же, как с остальными сотрудниками. У нас — строго рабочие отношения. В операционной я могу наблюдать за ним. А он — нет. Его работа точная, почти ювелирная. Малейшее отвлечение — и последствия могут быть фатальными для пациента. Фицпатрик доверяет Максу то, на что сам не всегда решается. Это пугает — Макс ещё очень молодой резидент. Но его чувствительные, вымуштрованные руки справляются безупречно. Я вижу, чего это ему стоит. В самые напряжённые моменты на его виске выступают капли пота. Их бережно стирает медсестра. Я любуюсь благородным профилем Макса. И я не один — Фитцпатрик гордится своим учеником, восторгается им. Я немного ревную, понимаю, что он видит в моём Максе то же, что и я. Но в самых дальних уголках души просыпается древнее чёрное — и вырывается наружу. Я злорадствую. Знал бы ты, Томас Фитцпатрик, где были эти умелые пальцы всего несколько часов назад и что вытворял твой любимчик своим ртом! В такие моменты Фитцпатрик ловит мой взгляд. Он знает… Его отношение к Максу отеческое. Я уже писал, что любить сильнее невозможно? Это ложь. С каждым днём я люблю его всё больше. У нас не было медового месяца — или что там обычно положено геям, когда они скрепляют свою жизнь семейной клятвой. Мы не ездили в свадебное путешествие, не скрывались от всего мира в отдалённых уголках нашей большой страны. Следующий день после нашей «свадьбы» был обычным рабочим днём, как и вся следующая неделя. Лишь в октябре сердце Фитцпатрика смягчилось, и он нашёл для нас возможность взять недельный отпуск. _____ К тому времени эксгумированное тело матери Макса в герметично запаянном цинковом гробу уже две недели находилось в церкви. Конечно, Серафим и общественность никогда бы не согласились на присутствие в местной церкви праха чужой женщины, ещё и погибшей наглой смертью. (Своих покойников синевирцы поголовно отпевали в церкви, независимо от причины их ухода.) Максу пришлось напомнить, кому принадлежит храм и кто финансирует его содержание. Он сменил все церковные замки и забрал ключи себе. Это была временная мера. Вернув тело матери себе, Макс открыл одну из самых грустных, душещипательных страниц своей жизни. Мама — для меня в детстве пустое слово, чужая женщина. Для маленького Макса — весь его тогдашний мир. Он обрёл её, пусть и в такой болезненный способ. Странные внутрисемейные правила не позволяют Донованам жить просто и понятно. Некоторые из них продиктованы жесткой логикой безопасности и действительно приносят пользу — например, строжайший запрет приводить в дом чужих детей на воспитание. Любая помощь сиротам разрешена только вне стен дома. Это правило выстроено на паранойе, имеющей под собой почву: за ребенком могут прийти родственники, и никто не знает, какими будут их истинные намерения. ​Другие же запреты выглядят абсолютно бессмысленными и даже нелепыми. Самый яркий пример — женщинам категорически запрещено приближаться к банному комплексу. Но есть и такие правила, которые я не могу отнести ни к практичным, ни к просто странным. Одно из них — запрет хоронить на семейном участке тех, кто формально не считается частью клана. ​Казалось бы, кому может помешать давно умершая мать Макса? Она тиха и неподвижна в своем небытии. Однако выяснилось, что в этом доме даже мертвецы должны иметь «правильную» фамилию. Понятно, что Лукас был в ярости от решения Макса. Потому что, хочет он того или нет, но когда придет его час — он будет похоронен на одном участке с той, кого когда-то обидел. ​А до того момента ему суждено еще много лет видеть её могилу. Каждый раз — на Проводы, в памятные даты и просто, когда будет приходить навестить своих. ​Всё было бы гораздо проще, если бы Лукас не любил мать Макса. Но я знаю — он любит её до сих пор. Пусть никогда в этом не признается, особенно сыну. Если бы чувства были мертвы, он бы просто откупился, закрыл счет и забыл. Но здесь всё гораздо глубже. Лукасу — болит. Агнес он тоже любит. Но это совсем другая, земная любовь. Спокойная, понятная, простая. Настоящая. Я верю в колдовство Паулы. Фиона утверждает, что на Лукасе был специальный приворот, при котором его психика оставалась полностью сохранной, не считая некоторых моментов. Он мог работать, отдыхать, жить своей жизнью — до тех пор, пока не затрагивались интересы того, кто этот приворот наложил. В данном случае — Паулы. Фиона уверена: ему становилось физически невыносимо быть рядом с любимой. И с сыном тоже. Фиона не могла повлиять на колдовство. Она объяснила: если несколько женщин начинают борьбу за одного мужчину, то он либо погибнет, либо сопьётся, либо потеряет способность работать. По её словам, вся эта история пошла по плохому сценарию, но не худшему. И я ей верю. Не должен. Потому что живу в XXI веке. Потому что я врач и неоднократно видел смерть. Неоднократно возвращал людей с того света. Неоднократно терял. Я ни разу не видел чуда. Ни одного случая чудесного исцеления или того, что наука не в силах объяснить. Но в то, что произошло с Лукасом — я верю. Я лично вынул ту иглу из его стопы. Макс считает себя плодом родительской невнимательности. Он никогда не признает, что был зачат в любви. Он сам выбрал себе такую правду — ту, что кажется ему самой безболезненной. Я не стану его переубеждать. Потому что от этого может рухнуть весь его маленький мир, выстроенный им с самого детства. А в новом — придётся жить с осознанием того, что мать любила его. И всё равно пыталась убить. В этом новом мире отец Макса — уже не избалованный представитель своего круга, а человек, предавший свои чувства и чувства любимой женщины. Ради приличий и семьи. Максу невдомёк, что такие, как он, рождаются только по большой любви. Он просто не умеет мыслить, как обычные люди; эта логика ему недоступна, она стерта его собственным цинизмом. ​Что касается меня — я бы предпочёл родиться от любви.

***

Родственники Макса начали реально мешать. Питер десятилетиями их прикармливал. Это дальние ветки. Даже Элен, несмотря на отличную память, не может точно объяснить степень родства. А она помнит всё. Каждый из них формально имеет право быть похороненным на семейном участке. На практике этим правом никто пока не воспользовался — Питер, как и его предки до него, платили приличный откуп за письменный отказ. Родственники — люди практичные. Предпочитают получить деньги при жизни, чем условную могилу после смерти. Но только Донованы-Палагны и некоторые из Макклаев... только они по-настоящему понимают, что значит быть похороненным на своей земле. Это привилегия. Это — дороже любых денег. Паула — ну конечно, как же без неё — подговорила дальних Донованов воспрепятствовать тому, чтобы Макс похоронил мать на семейной земле. Право у них, как выяснилось, действительно было. Пошли звонки, визиты. Затем — угрозы. Макс ходил с опущенными плечами. Родня, многочисленная и шумная, наперебой отстаивала свои права, но никто ничего не хотел знать об обязанностях, которые также были у Донованов. Макс обратился к Симону. Многолетний, бессменный адвокат семьи вдруг растерялся — вопрос захоронений находился за пределами чётко очерченного правового поля. Он порекомендовал действовать строго по закону. А закон гласит: земля — наследство Макса. Её целевое назначение — семейное кладбище. Как распорядиться личной собственностью, решает только владелец. Не существует таких законов, которые обязывали бы человека поступать в ущерб себе ради чужих желаний. К тому же, с юридической точки зрения, эти люди Максу вовсе не родственники. А если они всё же попытаются проникнуть на участок без его разрешения — это будет расценено как trespassing (незаконное проникновение). Я считаю, что Макс имеет полное право жить в пространстве, свободном от людей, чьё присутствие ему неприятно. Он это право заслужил. Он не навязывался ни одному из так называемых «родственников», когда остро нуждался в заботе, тепле или хотя бы горячем обеде. Похороны матери Макса состоялись вечером, в наш последний рабочий день перед отпуском. Фиона приехала на кладбище вместе с панотцем Мельхиседеком из церкви Иоанна Крестителя. Кроме них, были только мы: я, Макс, Лукас — и рабочие. Вся остальная семья ожидала нас в синевирской резиденции. Обряд прошёл в сумерках, при свете свечей и факела. Вечер выдался тихим, осенним. Макс держал ладони над закрытым гробом. Последние недели были для него тяжёлыми. Для нас всех… Он устало прикрыл глаза и просто слушал, как поют Мельхиседек и Фиона. Он грустил. Грустно было всем. Даже панотец пел с придыханием. Рабочие и те невольно вздыхали. К концу обряда напряжение, давившее на всю семью, немного ослабло. На душе стало легче. Всем. Дорогу к дому освещали звёзды. Мы шли пешком — это было недалеко. Рядом был панотец. Фиона пригласила его на ужин. ​Я удивился, что стол накрыли не в особняке, а в старом доме — в комнате, которую Донованы называют «зимней». Их здесь то было всего две: летняя и зимняя. ​Лукас объяснил, что тут кроется игра слов. «Летняя» комната означала «тёплую», так как одна её стена примыкала к печи, которую постоянно топили на кухне. Тогда как «зимняя» комната, которую чаще называли «холодной», имела сакральное значение, и печь здесь растапливали только по мере надобности. ​Так уж повелось с давних пор: все важные события и обряды проводились исключительно здесь — сватовство, крестины, приём гостей и похоронные обряды. Даже когда был построен особняк, а позже и дом в Ривердейле, узкий круг семьи по-прежнему собирался в этом месте. Эта традиция живет уже больше века. ​«Холодная» комната, несмотря на октябрь, оказалась не такой уж холодной. В печи тихо трещал огонь, на столе горели длинные церковные свечи. Старинные иконы были украшены вышитыми рушныками, повсюду стояли букеты с осенними астрами. И мирт. Его тёмно-зелёные веточки прятались за рамами и лежали на столе, наполняя дом своим тонким, благородным ароматом. Возле стола хлопотали женщины из местных в кружевных белых фартуках. Позже Фиона объяснила мне, что в поселке их называют свашками, свадебными хозяйками. На самом деле их умения одними свадьбами не ограничиваются: они знают как красиво накрыть стол, прибрать и украсить дом к любому событию, хорошо разбираются в обрядах и традициях. Без них невозможно представить местную свадьбу, крестины, первое причастие, они незаменимы на похоронах. «Свадебные хозяйки» могут иметь любую профессию и работать вне дома, а могут и не работать вовсе, посвящая себя только своим обязанностям. Иногда они месяцами остаются невостребованными, а потом буквально разрываются между крестинами, свадьбами и другими обрядами. Их услуги хорошо оплачиваются, хотя фиксированной цены нет, и в случае большой нужды они помогают своим соплеменникам бесплатно. Фиона шепнула мне, что хозяйки целую ночь готовили и приводили дом в подобающий вид. Почему я так много пишу об этих женщинах? Потому что, как и приглашённый из католического храма пастор, как успокаивающий голос Фионы и понимающий взгляд Лукаса, они оказали Максу важную поддержку. В то время как жители поселка, подстрекаемые Паулой и Серафимом, выступали против него, эти женщины отнеслись к Максу с пониманием. Они признали молодого Донована. Хозяйки не насмехались над Максом и не считали его «странным», несмотря на жёсткую пропаганду против него. Напротив, они относились к нему с почтением и уважением. Они объяснили, что Макс не единственный, кто спустя много лет хоронит близкого человека. Раньше такое часто случалось — когда человек пропадал в горах, а потом его находили. Для таких случаев были свои, особые обряды. Женщины приветливо обращались к Максу «сынок» или «дитя». И по возрасту, он был для них дитя. Хозяйки были не громкими, но несгибаемыми стражами культуры — живой памятью народа, шёпотом предков. Они жили ещё при шаманах, колдовали задолго до прихода «Серафимов», и будут существовать — когда и те исчезнут. За ужином они молились Параскеве Пятнице, но в глубине души взывали к другой — к той, что древнее: к Мокошъ, единственной из женского пантеона. Её просили благоволить Агнете, отданной земле. Я хотел бы видеть таких женщин рядом в минуты скорби. Но и в радости они умеют быть нужными. Да, я перенял от Макса не только фамилию, но и дух его рода. Иногда мне кажется, что к семейным традициям Донованов я отношусь бережнее, чем он сам. После ужина хозяйки ещё долго суетились — тихо перешёптывались, совершали свои ритуалы, наводили порядок. Но стол полностью не убрали: к утру всё должно быть готово к завтраку. Николас постелил нам в летней комнате. Я удивился: ведь совсем рядом — комфортный особняк с современными удобствами, тогда как в старом доме — только рукомойники. Туалет, душ и маленькая банька — неподалёку, но уже снаружи. Я впервые ночевал в таком доме, хотя в жизни доводилось жить в самых разных клоповниках. Здесь пахло стариной и веяло прохладой — несмотря на название комнаты. На старой кровати с высоким деревянным изголовьем лежал современный матрас, а не спрессованное сено. Постель — грубая, полотняная, далеко не белоснежная. Одеяло — сшитое из пёстрых лоскутов было ручной работы. Но всё это современное — стилизованная имитация былого быта. Мы с Максом устроились на кровати, а Лукас пододвинул к нам глубокое кресло и сел, держа на коленях старый фотоальбом. Макс впервые видел фотографии своей матери — живой, улыбающейся, настоящей. У этой женщины с пшеничными волосами были ярко-зелёные глаза — такие же, как у Фионы и малышки Рахмоны, но взгляд был совсем иным. ​Нам удалось разыскать в сети несколько архивных записей с её участием в соревнованиях: Агнета занималась спортивной гимнастикой. Я привык к современным атлеткам — плечистым, с выразительным рельефом мышц, — но Агнета была другой. Стройная, хрупкая, но при этом невероятно сильная и гибкая, с чистыми, точными линиями. Было очевидно, от кого Макс унаследовал свою безупречную координацию и атлетизм. ​Если бы в те годы Лукас не находился под магическим влиянием Паулы, из них с Агнетой могла бы получиться ослепительная пара. Но история не знает сослагательного наклонения. Боль, преследовавшая Макса долгие годы, наконец затихла. Его мать посмертно обрела семью — и нашла свой последний приют на семейном кладбище Донованов. В ту ночь дыхание спящего Макса было удивительно ровным и спокойным. ​Я проснулся незадолго до рассвета от звуков, знакомых с детства. Так обычно прихорашивалась Агнес, перед тем как выйти из дома: мягкий шорох одежды у зеркала, едва слышное цоканье каблуков, звон упавшей шпильки… Я открыл глаза и увидел в предрассветной темноте очертания женского силуэта. Она несколько раз поправляла причёску перед старинным зеркалом, будто проверяя — всё ли безупречно, всё ли прилично. А потом медленно подошла к кровати. ​Она склонилась над Максом и нежно провела ладонью по его волосам, освобождая от сна. ​— Я ухожу, сынок… Закрой за мной дверь… ​В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь занавески, я смог разглядеть её бледное лицо. Это была она — та самая девушка со вчерашних фотографий. Высокий лоб, тонкий, точёный профиль... ​Макс потянулся, просыпаясь. В его взгляде не было ни тени страха или удивления. Он безмолвно встал с кровати и пошёл проводить женщину. Я вспомнил одно поверье, которым когда-то поделился со мной Николас. Он говорил, что нечистые духи могут принимать облик тех, кого мы любим, и водить за собой — долго, упрямо, пока человек не найдёт смерть в болотах… или не сорвётся со скалы. Я хотел броситься за Максом, но тело не слушалось. Казалось, я и спал, и не спал одновременно. Макс отворил тяжёлую скрипучую дверь и переступил порог. Я с трудом собрал всю свою волю в кулак — и рванулся за ним. Но Макс никуда не ушёл. Он стоял босиком на крыльце и смотрел вперёд, в пустоту, скрытую розовым туманом. Я обнял его сзади, прижал к себе и просто ждал, пока он придёт в себя. Не торопил. Возможно, он прощался… У меня от холода онемели ноги. У Макса — тоже. Я аккуратно поцеловал его и мы молча вернулись в комнату — досыпать. Завтракали поздно. Макс никак не хотел вставать — на все мои уговоры только сильнее зарывался в постель. Тогда пришла Фиона и сказала, что не стоит торопиться. Никакой спешки нет. Все понимают. Все подождут. Она ещё добавила, что общение с ушедшими отнимает силы. Похоже, наши с Максом ночные «галлюцинации» не были для неё тайной. Честно говоря, я и сам не считаю появление Агнеты галлюцинацией. Макс её отпустил. После завтрака мы поехали на кладбище. Без Лукаса, но вместе с Николасом и Элен. Пока моя семья проводила какие-то обряды на свежей могиле, я решил навестить Питера. Ему уже установили мраморную плиту. Я сгрёб с неё красноватые листья и увидел высеченные в камне маки и фрагмент нотного стана — скрипичный ключ, несколько тактов с характерным ритмом и прозрачной, линеарной мелодией. Несмотря на то что последний раз я играл ещё в колледже, я сразу узнал эту музыку: Клод Дебюсси, Clair de Lune — «Лунный свет». Я прошептал первые такты. Макс, как никто, знал, какая мелодия здесь уместна. О Макклайях и Пауле в частности. Её прячущуюся за памятниками фигуру я заметил сразу. Она следила за нами всё время, пока мы были на кладбище. По моим понятиям добра и зла, Паула и её сообщник должны отбывать пожизненное наказание. Но Лукас считает иначе — он уверен, что никакого наказания Паула не понесёт. Дело старое, почти недоказуемое, а она — женщина с дочерью инвалидом. Если дойдёт до суда, то его будут проводить гуманно. То же самое касается и её сообщника. Я же считаю, что Донованы слишком потворствуют Макклайям. Возможно, это комплекс старшего успешного брата, который терпит безумные выходки младшего. До меня доходят слухи, которые Паула целенаправленно впрыскивает в сеть. В интернете множатся клеветнические посты, бьющие по Агнес и Максу. Обвинения абсурдны, но в них верят. Сейчас Паула настраивает против Макса весь посёлок, внушая людям, будто он намерен отобрать церковь и передать её сатанистам. Чем невероятнее ложь, тем охотнее за неё цепляется толпа. Горькая ирония в том, что Макс ничего не отнимает. Он просто возвращает себе своё. ​На первый взгляд, Паула не совершает преступления — она просто зря сотрясает воздух. Принято считать, что словом нельзя ударить. Но у меня слишком развито чутье, чтобы не понимать: слова Майклайев — это не пустой шум. Это фундамент для чего-то гораздо более опасного. Когда человека лишают доброго имени, его лишают защиты. А беззащитный человек — самая легкая мишень. После обряда Макс обошёл храм, отпер дверь и вошёл внутрь. Он придирчиво осмотрел его состояние, провёл рукой по закопчённым стенам, снял и внимательно рассмотрел иконы, нуждающиеся в реставрации. Затем зашёл за алтарь — туда, куда Серафим никого, кроме своих слуг, не пускал. Недопитая бутылка вина, две грязные рюмки, крошки... Макс брезгливо морщился. Через час на дверях церкви и в местных интернет-группах появилось объявление на двух языках. NOTICE / УВЕДОМЛЕНИЕ ​Настоящим Я, Макс Донован, на правах единоличного собственника культового сооружения (храма) St. Michael the Archangel, извещаю об изменении режима доступа к объекту. ​В связи с выявлением критических дефектов конструкции и нарушением санитарных норм эксплуатации, здание закрыто для свободного посещения с [Текущая дата]. ​Любое несанкционированное нахождение внутри будет расценено как нарушение прав частной собственности (Trespassing) с привлечением полиции (RCMP). ​График богослужений: Исключительно(!) праздничные дни (Двунадесятые): ​Утренняя литургия: о.-парох Серафим; ​Вечернее богослужение: протоиерей Мельхиседек (администратор прихода св. Ивана Крестителя, г. Эдмонтон). ​Программа развития территории: Весной текущего года на прилегающем земельном участке будет осуществлена закладка фундамента нового храмового комплекса, отвечающего современным нормам безопасности и эксплуатации. ​Финансовое обеспечение: Для аккумулирования средств на реставрацию исторического объекта и строительство нового здания открыт специальный целевой счёт (реквизиты прилагаются). ​Собственник объекта М. Донован/подпись Своим заявлением касательно финансов Макс отрезал претензии общественности. До этого считалось само собой разумеющимся, что церковь ремонтируется и обеспечивается за счёт её владельцев. Пользоваться чужим — можно. Бесконечно. Разумеется, ни один житель посёлка не собирался жертвовать на благоустройство. Свадебные хозяйки — не в счёт. Они и так поколениями заботятся о храме: украшают интерьер, убирают двор, сажают цветы. И всё же именно они первыми предложили внести посильную лепту, когда узнали о предстоящем ремонте. Я поддерживаю Макса. Его будут ненавидеть в любом случае — за самостоятельность, трудолюбие, за талант. Найдут повод обвинить. Даже если он отдаст всё, что принадлежит ему по праву, всегда найдётся тот, кто почувствует себя обделённым. Люди по своей природе — неблагодарны. И это самая болезненная из их черт. Рахмона В октябре Рахмоне исполнилось семь месяцев. Её ножки выровнялись и теперь почти не отличаются от ножек здоровых детей. Она уже неплохо держит спинку, но пока не умеет сидеть — мы не торопим её, всему своё время. Макс расстроился, увидев серьги в ушках у своей дочери, немного поворчал на Фиону. Но когда она не видела, внимательно рассмотрел обновку и сказал, что его дочери идут бриллианты. В итоге он позволил оставить серьги. Противостояние Макса и Фионы закончилось внезапно — что-то в нём сломалось, и он дал согласие на крещение дочери. Сказать, что Фиона обрадовалась, — значит ничего не сказать. Элен тоже была очень рада: она как того и хотела держала малышку к кресту. Крещение прошло тихо. Крестил знакомый нам протоиерей Мельхиседек. После церемонии Элен, как и обещала, пригласила Симона и переписала на Рахмону часть своего имущества. Остальная часть перейдёт ей позже по завещанию. У Макса добавилось хлопот с управлением дополнительным имуществом, но есть и плюс — теперь Рахмона обеспечена и независима. Кроме того, Рахмона получила в подарок ценные бумаги и драгоценности от своего тезки — Рахмона. Он был искренне рад узнать, что малышку назвали в его честь. Таким образом, Рахмона не просто обеспечена, а обладает состоянием, которое для её возраста кажется неприличным. Однако я могу только порадоваться за неё: ей не придётся искать напарницу, чтобы разделить плату за комнату. Хотя... (с лёгкой улыбкой). Мы с Максом провели вместе семь дней отдыха — очень счастливых дней! Мы могли бы отправиться нежиться на тёплом берегу океана или полюбоваться самыми знаменитыми красотами мира, но не хотели долго быть без нашей малышки. Брать её с собой пока рано — здоровье ещё слишком хрупкое. Нам хорошо вместе. Старый уютный дом заменил дорогой комфортабельный отель. Рахмона не была с нами под одной крышей — она проводила время то в особняке, то в доме Фионы. Мы с Максом навещали её два раза в день, делали массаж, купали, а затем возвращались к себе. Рахмона была не против — рядом с ней было множество любящих и заботливых рук. --- Мы много гуляли в лесу, ощущая не просто единение с природой, а глубокую связь с чем-то невидимым, потусторонним — тем, что простирается за пределы обычного восприятия. В каждом шорохе листвы, в каждом дуновении ветра слышалась древняя мудрость. Иногда мы встречали Фиону. Она была без своих привычных ярких нарядов, одета в длинное чёрное платье, а голова покрыта чёрным платком. Её образ сливался с тенями леса — как будто она сама была частью этого древнего мира. Фиона шепталась с поникшими травами, осторожно зачерпывала ладонями воду из ручейка, словно читала в ней послания потустороннего мира. Она казалась настоящей хранительницей тайн природы — существом, у которого есть доступ к скрытым знаниям. «Научи меня слышать так же, как ты, видеть мир твоими глазами», — тихо шептал я в душе, обращаясь к ней. Я верю в её силу и глубину знаний, но знаю, что истинный талант и дар она передаст Максу. Фиона души в нём не чает. И мне его немного жаль — он слишком молод и практичен, чтобы постичь это… В эту пору лес сказочно красив, туманный, ослепительно жёлтый. Очень часто мы убедившись, что никого рядом нет предавались любви, зарывшись в огромные кучи опавших листьев. Было холодно и мы согревались друг другом. Но так ли одни мы были в лесу? Я чувствовал на себе взгляды. Чьи они? Мы купались в озере, кристально чистом, сине-ледяном, а потом долго приходили в себя, пытаясь совладать с отбивающими ритм дрожащими челюстями. Как-то Макс испуганно показал рукой в сторону, на аккуратно сложенный клетчато-красный плед оставленный специально для нас. Кто-то предусмотрительный следил за нами и волновался, чтобы мы не переохладились. Кто? Может Николас? Николас, удобно устроившись в кресле рядом с нами, скрашивает наши вечера рассказами, мифами и легендами о далёких и незнакомых краях. В его рассказах бродят неприкаянные ночницы, вредящие новорожденным, а полудницы наводят морок на трудящихся в поле. Лесной дух Чугайстер — высокий и странный мужчина — заглядывает к костру и заводит беседу. А злой Вий, почти ослеп из-за своих нависших век... В повествованиях Николаса не так уж много абсолютного зла или добра. Даже с чёртями у него можно договориться, обмануть их или получить выгоду. Мы слушаем, затаив дыхание. Я чувствую, как по телу Макса пробегает дрожь. Я тоже дрожу. Мы сидим с ним на кровати, поджав ноги, и я прижимаю его голую спину к себе, целуя те места, что доступны. Макс выворачивается и подставляет ещё больше своего тела — он в восторге. Перед Николасом нам не особенно стыдно: в наших объятиях нет ничего более интимного, чем в объятиях матери и ребёнка. Николас доволен нами — я это знаю. Макс пока не вернул себе прежнюю силу, поэтому к вечеру устает, и я чувствую, как он обмякает в моих руках. Аккуратно укладываю его на подушку, но понимаю: он не спит, а продолжает прислушиваться к Николасу. Стоит тому замолчать — Макс начинает недовольно ворочаться. В эти моменты я чувствую себя счастливым, забывая о нашем неравенстве, ощущая единство с ним и его родом. Дети. Решено. Они у нас будут. Макс считает, что максимум — четверо. Почему именно столько? Точно не знаю. Он думает, что ровно стольким детям можно уделить достаточно любви, правда, при неограниченном бюджете. Но у меня закрадывается мысль, уж не из его ли детства эта уверенность? У Лукаса было трое признанных детей. Макс мог бы стать четвертым? Марианна дала согласие. ​С одним условием: генетически она не будет «абсолютной» матерью ребёнка. И я уверен — Макс сдержит обещание. Он полностью перепишет код, вычистив из него всё лишнее, всё слишком «её». ​Наверное, в глубине души он даже немного сожалеет, что яйцеклетки он, увы, производить не может (тут был бы уместен ироничный смайлик). Марианна немного переживает, не нанесёт ли вред её здоровью процедура изъятия яйцеклеток. Макс не утаивает ничего — подробно рассказывает обо всех минусах и подводных камнях вмешательства. Мы втроём пришли к выводу, что польза для неё от этой сделки в целом перевешивает возможный вред. Да, Марианна теперь часть нашего круга, и мы будем рады видеть её у себя в День семьи. Чего не скажешь о её отце. Он всячески поддерживает Паулу и пытается настроить Марианну против нас. Но нам это уже не важно — она не чувствует с ним родственной связи. Более того, ей даже немного стыдно за него. Не дай Бог стыдиться своих родителей. К концу отпуска Макс пообещал познакомить меня с претендентками на роль суррогатной матери. Фиона. А может Фарук. Пушистое исчадие ада с человеческим, жутким лицом оказалось весьма плодовито. Скрещённый из нескольких видов диких котов, он, вопреки ожиданиям, не был бесплодным и среди лета почувствовал непреодолимое желание размножаться. Фиона уверила нас, что у его породы такая тяга случается раз в году. Если окажется иначе — я собственноручно его кастрирую. Или придушу. В то время как Карагёз с достоинством исполняет обязанности перед благородными дамами своего вида, даря им отменных наследников, исчадие ада сорвалось с цепи и пустилось во все тяжкие, безвозмездно награждая местный кошачий бомонд своими бастардами. Фиона разнюхала всех жертв похождений Фарука и начала требовать плату за услуги своего блудливца. Хозяйки опороченных кошечек отстаивали их честь как могли — хотя понимали, что незапланированный помёт принесёт им хорошую прибыль, и втайне радовались похоти подлеца. Перепалки Фионы с хозяйками кошечек имели определённую театральность, доведённую до абсурда. В споре часто упоминались те места, которыми Фарук бесчестил высокоуважаемых пушистых дам. Эти эпические баталии каждый раз поднимали мне настроение — на весь день, а то и на несколько последующих. Почти весь отпуск Фарук спал у нас в ногах. Но однажды вечером он исчез. Всю ночь, лишённый возможности опускать ноги в его тёплую шерсть, я чувствовал беспокойство. Утром, пока Макс ещё спал, я решил пойти на поиски. В лесу стояла тишина — слышно было каждый шорох. Я осторожно переставлял ноги, стараясь не нарушить покой. Незаметно для себя набрёл на небольшой домик. Такие одинокие хижины встречаются в лесу повсюду — в посёлке их называют «ведьмиными». Говорят, они пустуют, но ночами кто-то там зажигает огонь. Заблудившиеся грибники и туристы не гнушаются воспользоваться теплом ведьминого дома, если их застала ночь или непогода. Кота я нашёл в домике. Как мне это развидеть? Как забыть? Я отворил тяжёлую скрипучую дверь и... замер. Передо мной — Фиона. В длинной до пола рубашке, расслабленная, словно в отпуске. Она уютно устроилась в объятиях Николаса. Их поза была красноречивее любых слов. На секунду Фиона смутилась, я это заметил — но тут же взяла себя в руки и... подмигнула мне. Зелёным глазом. Весело, как старому сообщнику. А Фарук — этот коварный предатель — сидел на стуле, грыз венскую колбаску, щедро пожертвованную заботливой Фионой. Кот даже ухом не повёл в мою сторону. Предпочёл общество тех, кто кормит и гладит. Чтоб я так жил! Я в растерянности. Не знаю, как на моё открытие отреагировал бы Макс. Наверное, пожал плечами бы с лёгким недоумением и философски усмехнулся. Его привязанность к семье только формируется. Думаю, он бы пережил союз Фионы и Николаса без особой трагедии. Но Лукас… Для Лукаса Фиона — мать. Николас — приближённый отца, его воспитатель. (Фиона и Питер, я так понимаю, не давали друг другу обещаний верности — но разве это что-то меняет в восприятии Лукаса?) Я, конечно, не выдам их. Но много бы отдал, чтобы этого не знать. Бедный Лукас.