ANGIAK

Симон кончиком ботинка пнул коробку с трюфелями, брошенную соцработницей на пол. — Мадемуазель, вам придётся оплатить причинённый ущерб. Это редкие трюфели — настоящий деликатес. За почти тридцать лет службы соцработница ни разу не слышала подобного в свой адрес. Угрозы — да, многократно. Её уговаривали, пытались договориться, даже проклинали… Но чтобы выставляли счёт за испорчённые продукы — такого не было никогда. Этот мужчина, вероятно, ещё один родственник семьи… И он потерял страх. Чиновница скривила губы и начала обдумывать самый болезненный способ изъятия младенца из семьи. У неё не осталось сомнений: теперь это — её личные счёты. ​У чиновницы было припрятано немало шокирующих снимков: детские матрасы, кишащие клопами, засиженные мухами бутылочки, серое от грязи бельё и покрытые коркой дерматита ягодицы младенцев. Всё это она умело вплетала в свежие отчёты, перемешивая с реальными фотографиями из инспектируемых домов. Получалась полуправда — а полуправде верят даже охотнее, чем чистой правде. Она подумала, что неплохо бы раздеть малышку. Такие действия не входили в её служебные обязанности, но были нужны, чтобы причинить моральные страдания ребёнку и всей семье. Особенно отцу девочки. Тот смотрел на соцработницу недружелюбно, предупреждая своим страшным, волчьим взглядом — близко не подходи. Хитрость и некоторое благоразумие были ей присущи, и она отступила. Пока. Пройдёт совсем немного времени, и угрожающий взгляд этих глаз поникнет. Ещё не такие ломались.

***

Симон потерял интерес к соцработнице и переключился на разговор с охранником. — Все камеры в доме работают? — Да, — кивнул Ульрих. — И в спальне? — И в спальне… — Она подняла их с постели? — Симон бросил взгляд на полураздетого Макса. — Именно так… — подтвердил Ульрих. — Мадам, — Симон нарочито повысил возраст соцработницы, переводя её из разряда «мадемуазель» в «мадам», хотя его опытный взгляд понимал — скучнолицая ни разу не была замужем. — Вам известно, какую профессию имеют проверяемые? — Известно… Но я здесь не из-за их профессии, а из-за поступивших жалоб. Проверяю, нарушаются ли права ребёнка. И замечу, нарушений предостаточно. — Надеюсь, вам известна стоимость рабочего времени хирурга и анестезиолога. — уточнил Симон, намекая на возможные финансовые последствия. Соцработница невольно отступила на шаг. В подтянутом, хитроватом мужчине в костюме для бега — его как раз прервали звонком во время утренней пробежки — она признала не просто очередного родственника, а элитного адвоката. ​— Послушайте, мадам, — произнёс он спокойно, но без тени уступчивости. — Ваши действия нарушили режим моих клиентов. Они не спали, они на взводе, а значит — завтра не имеют права заходить в операционную. Обещаю: упущенная выгода от сорванной смены ляжет на ваш департамент личным иском. Так что готовьтесь… И очень советую заранее подумать о форме компенсации. ​(Он выдержал паузу и слегка улыбнулся.) ​— И, да… Замечу: слово «мадам» в данном случае использовано исключительно из вежливости. «Мадемуазель» прозвучало бы ещё менее уместно, согласитесь.

***

Лукас вернулся домой только вечером. Он чувствовал грусть, боль и усталость. В животе урчало от голода. На кухне хлопотала Фиона. Не задавая лишних вопросов, она подала сыну чашу с прозрачным куриным бульоном с слегка подсушенный черный хлеб. В доме творилось что-то странное. Пугала тишина, пугал полумрак в столовой, где обычно в этот час накрывали ужин. Но больше всего пугала сама мать. Ведь она должна быть в Синевире, но нарушила свои правила. — Не спрашивай… — спокойно сказала Фиона. — Сначала поешь. А потом поднимайся в библиотеку. Симон созвал всех мужчин. Если даже Фиона — эмансипированная, дерзкая, свободолюбивая — безропотно позволила мужчинам что-то обсуждать за её спиной, принимать важные решения без её участия… Значит, случилось нечто из ряда вон. Что-то такое, что заставило мужчин семьи собраться в библиотеке, а женщин — замкнуться в гостиной и молча ждать.

***

Якуб, много лет бессменный садовник Питера, присоединился к мужчинам. Значит, его слово тоже имело вес. И дело было вовсе не в его сожительстве с Элен. К нему прислушивались. ​Во главе стола сидел Симон. По обе стороны — его помощники. Коротко, в несколько слов, он объяснил Лукасу, а также ранее подъехавшим Якубу и Николасу, что произошло утром. ​— Дело хлопотное. Но решаемое. Мои помощники выяснили некоторые детали. Поступило две жалобы. Разница во времени — незначительная. Поэтому я усматриваю между ними связь. Думаю, имеет место сговор двух сторон. Первая жалоба — от Паулы Макклай. А вторая… вторая от… — Симон раскрыл папку и начал зачитывать имена. — Августа Вильгельмина Фредерика Аппель-Ридель и Себастиан Фердинанд Людвиг Ридель. Эти имена тебе знакомы, Макс? ​Макс невольно вздрогнул: ​— Ридель — фамилия моей матери. Я пытался встретиться с её семьёй… Они мне отказали, и мы больше не увидимся. Это давно перевёрнутая страница моей жизни… ​— Придётся, Макс, встретиться, — покачал головой Симон. — Судебное разбирательство неизбежно. Ридели уверены, что ты не в состоянии обеспечить должный уход и воспитание ребёнка. В деле фигурируют сведения о твоих психических проблемах с раннего возраста, а также им известно о твоей попытке суицида. Всё это — серьёзные основания, которые суд примет во внимание. Макс, эти факты не в твою пользу. ​— Я категорически не согласен с такой трактовкой, — вмешался Джозеф. — У той попытки суицида не было психопатологической подоплёки. Это чистая химия — результат мощнейшей интоксикации продуктами распада пули. Если поднять историю болезни Питера, там детально описан точно такой же синдром: яд в крови бил по психике, вызывая депрессивный психоз. Но как только токсины вывели — всё, никаких суицидальных мыслей. Это не психиатрия, Симон, это физиология. ​— Будешь свидетельствовать в суде, Джозеф, — отрезал Симон и продолжил: — Кроме того, Паула подтвердила жалобу Риделей и в красках расписала твою жизнь в этом доме, когда ещё она была здесь хозяйкой. Вот только она приписала тебе, Макс, всю ту жестокость, которой на самом деле отличался её собственный сынок Кевин. И ещё… Твоя ориентация. В этом деле её обязательно используют против тебя. Все присутствующие мужчины восприняли сказанное как серьёзную угрозу. Их лица помрачнели, но каждый оставался собранным. Паники не возникло. — Что тебе известно о Риделях, Макс? — спросил Симон. — Почти ничего. Мне неинтересно. — Стоило бы поинтересоваться, Макс. Но ладно, — Симон не дал ему вставить ни слова. — Я всё же поделюсь с тобой частью информации. Это необходимость. Он заговорил размеренно, сухо, как человек, многократно озвучивавший самые невероятные истории. ​— Августа и Себастиан Ридели — иммигранты. Родом из Штутгарта, что в Германии. С юного возраста оба отличались тяжёлым, конфликтным характером и выраженной асоциальностью. В тринадцать лет… да, ты не ослышался, Макс, в тринадцать! — они сбежали вместе из интерната при балетной школе. Их искали по всей стране. И тем не менее скрываться им удалось более трёх месяцев. ​Потом беглецов нашли и после реабилитации, конечно, вернули обратно — уже в разные интернаты. Но вскоре они сбежали вновь. ​На этот раз побег был спланирован основательнее, и о подростках не было никаких вестей почти полгода. Объявились они во Франции. Точнее — Августа самостоятельно обратилась за убежищем к монашкам. ​Девушка была сильно избита и… на позднем сроке беременности. ​Таким образом подростки приобрели известность. Их имена попали в прессу. Себастиана — или, как его называла Августа, Басти — задержали позже. В дешёвом отеле, в окружении подозрительных личностей. Хотя мало кто сомневался в причастности Басти к избиению беременной девушки, сама Августа его покрывала. ​Как ни странно, Себастиан продолжил учёбу в школе при Парижской опере, а туда принимают лишь детей с поистине исключительными способностями, и то после безжалостного отбора. А Августа — родила. ​Следующий скандал разразился, когда органы опеки признали подростков слишком юными и не готовыми взять на себя ответственность за ребёнка. ​Их история стала достоянием общественности — за судьбой юных беглецов следили уже как минимум две страны. Современные Ромео и Джульетта. Сострадательная публика встала на их защиту. Конечно же, в ущерб новорождённой. У социальных служб накопилось немало вопросов. ​Августа быстро восстановилась, но присоединилась к Себастиану не сразу. Год проучилась в Парижской региональной консерватории. Она не была такой блестящей танцовщицей, как Басти, но тоже весьма недурна. ​Однако проблемы с родительством продолжали их преследовать. В итоге пара оказалась в Америке. Важно учитывать, что к тому времени карьера Басти стремительно развивалась именно во Франции. Ближе к сорока Ридель устроился в немецкоязычную редакцию новостной газеты в Альберте, но не переставал подрабатывать фрилансом, сотрудничая с разными балетными труппами. Около пяти лет назад он был постановщиком в Alberta Ballet Company. Ставил «Крошку Цахес, или Цинобера». Если тебе это будет интересно, Макс. Макс равнодушно пожал плечами, давая понять, что ему это неинтересно. Но Симон, не обращая внимания, продолжил: — Стоит отметить врождённый ум Риделей. Они быстро мимикрировали и вливались в любую языковую среду. Августа в Канаде закончила колледж и некоторое время преподавала английский взрослым. А Басти стремительно продвинулся по карьерной лестнице став главным редактором немецкоязычного издания. Правда, характер у Риделей тяжёлый: сложности в общении возникали и у Себастиана с подчинёнными, и у Августы с коллегами и учениками. Тем не менее, их профессиональная репутация оставалась безупречной. Как родители Ридели оказались никакие. Большую часть детства их дочь провела в интернатах и социальных приютах. Но от родительских обязанностей пара ни в коем случае не отказывалась и всячески поддерживала дочь. Поэтому и не лишилась прав, — Симон протянул Максу несколько вырезок из газет и журналов с фотографиями беглецов, а также старые номера газеты под редакцией Себастиана. Макс брезгливо развернул верхнюю из них. — Что от меня хотят Ридели? — спросил он. — От тебя ничего. Им неинтересно иметь дело с… — Симон смутился и опустил глаза — ты знаешь, какую проблему ты имел в детстве. — И то, что я… живу с Джозефом? — неуверенно спросил Макс. — Думаю, да. Но учти: твой дед Басти попадал в сексуальные передряги похлеще. С представителями разных полов. Что с них возьмёшь — балетные. — Тогда…? — тихо напомнил Макс. — Тогда — твоя дочь. Тут такое дело, Макс: старость сама по себе не радость, а одинокая старость — вдвойне. И не надейся, что их затея провальная. Ридели чертовски умны и хитры. Я читал их заявление — оно составлено безупречно. Полагаю, Ридель будет представлять свои интересы в суде лично. Забрать у тебя дочь насовсем у него вряд ли выйдет, но он выпьет из тебя все соки и смешает твоё имя с грязью в прессе. Не исключено, что девочке даже придётся какое-то время провести в приюте или временной приемной семье, — прямо признал Симон. ​— Я его убью… — вспылил Лукас. — Что за мерзавец решился так ломать жизнь собственному внуку? И та дрянь, что явилась сегодня утром… Её что, просто купили? ​— Похоже на то. Между Риделями, Паулой и сотрудницей соцслужбы прослеживается чёткая связь. Мои люди зафиксировали перевод денежных средств от Паулы на счёт этой дамы. Сейчас мы собираем на неё полное досье. Это непросто — её явно прикрывают влиятельные лица. Однако избежать общественного резонанса им не удастся, я об этом позабочусь.

***

Ночью Макс тихо зализывал раны в объятиях Фионы. Так уж повелось: он обижался на бабушку, злился, но при этом искал утешения именно у неё. Лукас бросил на сына презрительный взгляд: ​— «Бабушкин щенок…» – ядовито подумал он. ​— Ты тоже, Лукас… — огрызнулся Макс. — Был бы... Если бы она у тебя была… бабушка… Лукас оторопел. Он готов был поклясться: он ничего не говорил вслух. Или всё-таки вырвалось? Он быстро переглянулся с Джозефом, но тот лишь недоуменно пожал плечами. Да и ладно. Общая беда сплотила семью и собрала всех в гостиной. После ужина никто не спешил расходиться — вместе было как-то спокойнее. ​Николас принёс с чердака плетёную кроватку для Рахмоны. Макс устроился рядом с Фионой на диване, поближе к камину. Фиона укутывала внука в плед, поила травяным чаем и время от времени бросала торжествующие взгляды на Лукаса. ​«Будет так, как я сказала», — говорили её ведьминские глаза. ​Макс терпел бабушкину заботу покорно. А что ему оставалось? ​Тем временем Джозеф бережно укачивал Рахмону. Девочке сегодня довелось пережить немало тяжёлых минут, и, хотя при посторонней леди она держалась изо всех сил, теперь, в кругу семьи, не смогла сдержать слёз. Жалобно поскуливая, она прижималась к нему. У домашних сжимались сердца — от сострадания и любви. Лукас сел за рояль и попытался передать в музыке трогательный момент засыпания младенца. Его старания вылились в удивительно нежную колыбельную. Слов пока не было, но вокальное сопровождение возникло само собой — его обеспечила малышка. Она издавала странные, с готическим оттенком, протяжные звуки, пугающе точно попадая в ноты. ​Слияние этих звуков вызывало у присутствующих почти мистический трепет. Казалось, по гостиной пронеслось чьё-то невидимое дыхание… Джозеф бережно прижимал головку девочки к себе. Её пение то затихало, становясь прерывистым, то возвращалось с новой силой, пока окончательно не перешло в мерное сопение. ​В гостиной повисла густая тишина. Лукас медленно опустил крышку рояля. ​— Бабуль, а твой дар — он к добру или ко злу? — нарушил тишину Макс. ​— А кто ж его знает, милый… — отмахнулась Фиона. — Для одних — к добру, для других… эх-х… ​— А кто тебе помогает, бабуль? Тьма или Свет? — не унимался Макс. ​— По-разному… Вот ты, Макс, когда снег рисуешь — можешь обойтись без тёмных красок? ​— Не могу… Тогда это будет просто белый лист. А как же иначе показать глубину? — ответил Макс. ​— Вот и в нашем деле так же. Нет света без тени. Нельзя сотворить добро, не причинив при этом кому-то боли. И ты ведь тоже, спасая чью-то жизнь, не знаешь — принесёт она миру благо или станет проклятием… ​— Но я почему-то знаю, — тихо сказал Макс. — В основном люди нейтральные. Всего понемножку. Реже бывает, что в человеке больше света. Ещё реже — чистое зло. Но я ничего не могу с этим поделать — у врачей нет выбора… ​— Так и мы в своём деле — без выбора. Многое видим, многое знаем… но мало что можем изменить. ​— Бабушка, а правда, что ведьмы должны быть одинокими, чтобы не растерять силу? ​— И да, и нет, малыш. Те, кто родился с даром, обязаны передать его дальше — оставить после себя кровь. А вот выученные… те почти всегда одиноки. Такова их плата. ​— А ты? Ты родилась такой или научилась позже? ​— Сколько себя помню — искра была во мне. Но одного дара мало. Если не лелеять его, как нежный цветок, — всё зачахнет. У меня была наставница, ещё в Европе, в юности… ​— Она настоящая ведьма? ​— Фейге. Она… истинная. Ей многое дано. Но и заплатила она сполна: потеряла дар речи и теперь не может говорить с людьми. Зато часто беседует с теми, кто из мира духов. ​— А ты кому передашь свою искру, бабуль? ​— Не знаю… — Фиона ласково провела рукой по волосам Макса. — Ты умный, старательный. Но твои знания без врождённой силы — не такая уж ценная вещь. Был бы просто хорошим хирургом, как Фитцпатрик. А так — ты умеешь видеть то, что скрыто от других… Это – дар. Только он у тебя, как семечко, ещё не пророс. Стоит ли его будить? Это тяжёлое бремя… Ах-х… ​Фиона глубоко вздохнула, замолчала на миг, а затем чуть улыбнулась: ​— Ладно, ты мне лучше расскажи — как у тебя продвигаются дела с ребёнком для Джозефа. — Я уже дал ему имя… — сказал Макс, бросив взгляд на Джозефа, который только что уложил дочку в кровать. — Лео. Но не в смысле «лев»… Леонард. В честь художника. Понимаешь, бабуль, это технический момент. Когда он родится — Джозеф выберет ему имя по своему желанию. Я просто… не хочу, чтобы он был номером. Прости, если я опять перешёл границу, — добавил он уже громче, обращаясь к Джозефу. ​— Прекрасное имя, Макс. Я бы и сам не придумал лучше, — мягко отозвался Джозеф. Он совсем не сердился. ​— Да, хорошее имя, — согласилась Фиона. — А суррогатная мама? Как она себя чувствует? Всё точно в порядке? Надеюсь, не повторится ситуация, как с той женщиной, Фаизой, тогда? ​— Она готовится. Сейчас в США. Просто… ​— Что «просто»? — Фиона прищурила зелёные глаза. ​— Да ничего особенного… Просто после всего, что сегодня произошло… Нам, наверное, стоит приостановить процесс? Правда? ​— Думаю, приостанавливать ничего не нужно! — воскликнула Фиона и неожиданно сменила ласковый тон на строгий. — Всё! На сегодня вопросов достаточно. Молодой человек, покиньте, пожалуйста, мой диван. Ступай к Джозефу. ​Макс вскочил, но не торопился уходить — переминался с ноги на ногу, словно собираясь задать ещё один вопрос. ​— Ну что тебе ещё? — нетерпеливо бросила Фиона. ​— Бабуль… А что у тебя с Николасом? ​Николас, почуяв, что пахнет жаренным, попытался буквально слиться с камином, вжавшись в своё кресло. ​— Что? — Фиона сделала вид, что не поняла вопрос, давая Максу последний шанс промолчать. ​Джозеф насторожился. Он никому не рассказывал о том, что увидел в лесу. Но Макс знал. Конечно, знал. Вездесущий Макс! ​«Почему бы не подумать, прежде чем говорить?.. — с досадой подумал Джозеф. — Макс, умоляю… молчи. Не причиняй отцу боль». ​— Ты с Николасом… Вы… сильно напугали Джозефа, — выдохнул Макс, словно спихивая с себя груз. ​— Ах… это… — шумно вздохнула Фиона. — Мы и в мыслях не держали пугать Джозефа. Он просто… искал Фарука. ​Она пошарила рукой под пледом и вытащила спрятавшегося там кота. ​— Добегаешься ты у меня, кошачья шкура… ​— Почему бы тебе просто не перестать врать, Фиона? Так всем будет проще, — резко бросил Макс. ​— Кому именно будет проще? — недовольно повысила голос Фиона. — И почему ты ещё не в постели? ​Учительский тон «бабули» сработал безотказно: уже через пару мгновений Макс жался под тёплым пледом к Джозефу. Лукас стоял, потрясённый до глубины души. У Фионы с Николасом — тайная связь? Макс намекал на роман за спиной Питера? Он не знал, что и думать. ​— Ménage à trois, — пояснила Элен, заметив его замешательство. — Хозяйство на троих, Лукас. Всех всё устраивало. Хочешь узнать больше — почитай личные записи Питера.