ANGIAK

Макс столкнулся с ним в коридоре суда — почти вплотную, лицом к лицу. Себастиан Ридель. ​Они мерили друг друга взглядами через похожие очки в тонкой золотистой оправе. Свои Макс выбрал наспех в кабинете оптометриста: двести долларов за линзы, восемьдесят — за приём. В ту пору покупка ощутимо била по карману. Теперь он мог позволить себе десяток таких пар, но продолжал носить эти — простоватые, немного нелепые. ​Очки требовались, лишь когда наваливалась настоящая усталость, постоянно он их не надевал. Возможно, эту черту Макс унаследовал от деда. Если так, то Ридель пережил такую же бессонную ночь, как и внук. ​Макс старался запомнить Себастиана, пока телохранители не перекрыли обзор. Вглядеться. Отыскать родственные черты. Мужчина обладал типичной скандинавской внешностью: высокий, с удлинённым, чётко очерченным лицом и светлыми волосами, тронутыми сединой. На мир он взирал холодными, ледяными глазами светло-серого цвета. ​Макс счёл, что Ридель расчётлив и циничен, но не почуял в нём злобы — ничего такого, что толкнуло бы человека портить жизнь единственному внуку. Старик ещё раз бросил ироничный взгляд, и по его лицу скользнула почти невидимая, понимающая улыбка. Дальше они видели друг друга лишь сквозь широкие плечи подоспевшей охраны. ​В тот день рассматривалось ходатайство органов опеки об ограничении родительских прав и назначении надзора за семьёй. После отстранения «кисломордой» чиновницы дело рассыпалось. Ни одна проверка не выявила нарушений — напротив, быт казался образцовым. Тем не менее в силе оставались две жалобы, касающиеся психической нестабильности отца. ​В качестве доказательств фигурировали старые, двадцатилетней давности заключения, вынесенные ещё в детстве Макса. Несмотря на срок, формулировки звучали пугающе. К ним добавили и недавний эпизод — курс лечения в психиатрическом отделении. ​Однако после показаний Джозефа претензии Паулы Макклай и Себастиана Риделя стали выглядеть откровенной клеветой. Ридель быстро сменил тактику. Осознав, что лишить внука дочери не выйдет, он умерил пыл и потребовал хотя бы частичной опеки или регулярных встреч. Макс, зажатый между Симоном и его помощником, плохо понимал суть происходящего. Какие, к чёрту, свидания, если на него — отца ребёнка! — наложено судебное предписание о защите семьи Риделей? Они сами настояли на запрете приближаться к ним, заявив, что Макс представляет опасность. ​Зачем им Рахмона? ​Винить родителей матери не получалось — сам ведь вторгся на их территорию. Стоило догадаться, что незваному гостю не обрадуются. Но зачем было заявлять в полицию? Он не буянил и не угрожал. Что мешало просто выйти и поговорить? Или отправить прислугу — наверняка же в таком доме она есть. ​До этого дня Макс был уверен, что родственников по материнской линии у него не осталось. Ошибался. Они живы и смеют нагло требовать встреч с его дочерью. Что дальше? Дружеские визиты? Совместные ужины? «День семьи»? ​— Почему? Почему вдруг? Сэр! Ведь это вы отказались!.. — выкрикнул он с места. ​В глазах потемнело. Сердце сжалось от острой, почти физической обиды. В этот миг он перестал контролировать себя. Симон резко дёрнул его за пиджак, заставляя сесть. Макс подчинился, до боли сжав губы. Подобная выходка, не оговорённая с адвокатом, могла дорого ему обойтись. ​Зал замер. Макс глянул на Риделя. Тот холодно улыбнулся одними уголками губ. ​– Господин Ридель, ответьте, пожалуйста, на реплику оппонента, — велел судья. ​— Произошло недопонимание. Мои близкие были дезинформированы социальными службами и… — Ридель оглянулся, словно ища поддержки, — и, осмелюсь предположить, старшим Донованом. Покойным главой клана. ​Макс прикрыл веки. Лицо оставалось неподвижным, хотя это спокойствие давалось с огромным трудом. Слушать, как Ридель произносит имя деда — здесь, в зале суда, при посторонних — было невыносимо. ​— Прости, Макс, — поправился Себастиан. — Документально у ребёнка — то есть у тебя — значились тяжёлые диагнозы, с которыми мы бы не справились. Семья переживала трудный период: ипотека, кредиты... ​Он отвёл взгляд. ​— К тому же супруга заболела. Мы только что потеряли дочь… и понятия не имели, что у неё остался младенец. Она всё время была на виду, и никто не заметил ни малейших признаков беременности. ​— Теперь знаете? — сухо уточнил Симон. ​— Да, сэр. Теперь я более осведомлён… ​У Макса дрогнули губы. До боли хотелось спросить прямо в лицо: «Почему бы тебе просто не жить, как живётся?» ​Но он не успел. Два резких толчка — болезненный в бок от Симона и в бедро от помощника — вернули в реальность. Судья предложил варианты мирового соглашения, но Макс, не раздумывая, отверг их все. Позволить Риделям влезть в свою жизнь, позволить им прикасаться к дочери — он не собирался. К тому же при частичной опеке они могли бы вмешаться в управление делами Рахмоны. ​Финансы… ​Уж не в них ли всё дело? Деньги дочери будут следовать за ней до совершеннолетия, попадая под контроль опекунов. Неплохая прибавка к бюджету Риделей. ​Максу не хотелось в это верить. В глубине души он сопротивлялся мысли, что всё могло зайти так далеко. Так подло. Эти люди — его кровные родственники, и он по-прежнему не желал считать их обычными мерзавцами. Суд перенесли на месяц. Впереди — тридцать дней мучительной неопределённости. ​Макс всерьёз подумывал предложить Риделям откуп, лишь бы избавить Рахмону от втягивания в тяжбы. Но Симон охладил его пыл: деньги — это первое, что он предложил, и получил категорический отказ. Они не торговались. Финансы не были их целью. Или, по крайней мере, не единственной.

***

Навалившиеся неприятности и судебные разбирательства окончательно выбили Макса из душевного равновесия, которое и без того держалось на честном слове. ​Внешне он оставался прежним — собранным, аккуратным, исполнительным. Но внутри что-то надломилось. Все его проблемы отразились на сексуальности. Сначала Джозеф не придал этому значения: после визита соцработницы он и сам не испытывал ни малейшего желания — стресс был слишком сильный. Когда обстановка немного разрядилась, до Джозефа вернулось влечение. Макс же, напротив, будто погас. Он держался достойно в моменты опасности, но стоило буре утихнуть — сник. ​Тело не отзывалось. Макс послушно откликался на ласки, но одного желания было мало. Как бы Джозеф ни старался, эрекции не было. ​Пытаясь исправить ситуацию и загладить неловкость, Макс опустился на колени и прижался лбом к бедру Джозефа. Было стыдно. Невыносимо стыдно. ​— Хватит, Макс. Я не насильник, — тяжело выдохнул Джозеф, поднимая его за плечи. — Я не собираюсь прикасаться к тебе без твоего желания. После того случая Макс больше не искал объятий по ночам. Он спал, свернувшись калачиком на самом краю своей половины кровати, стараясь не задеть Джозефа даже краем простыни. Макс не знал — и знать не хотел, — что происходит с телом і что с ним не так. Раньше оно подводило иначе, заставляя страдать от приступов неконтролируемого желания. Но сейчас… сейчас всё было по-другому.

***

Разлад в молодой паре заметил Лукас, догадалась Фиона, да и от внимания остальных домочадцев это не ускользнуло. Пытаясь хоть как-то помочь детям, Лукас часами совещался с матерью — в малой гостиной, на кухне, а то и на чердаке среди пыльных старинных вещей. Проблемы сына задевали его за живое. ​В то же время трагедия в бывшей семье, случившаяся с дочерью Паулы, оставила Лукаса безучастным. Эта отстранённость была настолько полной, что ему самому становилось неловко от собственной чёрствости. Он сожалел, сочувствовал — но не горевал. Лукас перевёл Пауле деньги на ритуальные расходы — ровно столько, сколько посчитал достаточным, но присутствовать лично или поддерживать «бывших» отказался. ​Паула пыталась разрушить его нынешнюю семью, а получила несчастье в своей. Казалось, вредить Донованам стало небезопасно — будто невидимая сила покровительствовала этому роду. ​— Это работает как отдача. Здесь нет ничего мистического, — прокомментировала ситуацию Фиона. — Как коленный рефлекс: бьют молоточком в нужное место — и получаешь реакцию. В случае с Паулой она запоздалая, но неизбежная… Деньги, перечисленные на ритуальные услуги, Кевин забрал себе. Лукас равнодушно выслушал жалобы Паулы. Обвинять ли ей дурные гены своих предков «каннибалов» или плохое воспитание — пусть решает сама. Ему было всё равно.

***

Марианна, пожертвовавшая младшим Донованам свои яйцеклетки, неожиданно прочно обосновалась в доме. Её присутствие немного разрядило тяжёлую атмосферу, но добавило неловкости. Макс, человек крайне закрытый и ревностно оберегающий личное пространство, сделал для неё исключение — единолично решил, что она останется в доме на всё время стимуляции овуляции и последующего восстановления. Это решение противоречило его обычным правилам, но он счёл, что так будет безопаснее и правильнее — медицински и морально. Марианна должна была быть под наблюдением, а условия клиники он считал недостаточно домашними. Впрочем, сам он чувствовал себя как минимум странно. Девушка не была пациенткой, но и не членом семьи. Слишком живая, слишком разговорчивая, слишком настоящая. Макс не знал, как с ней себя вести. До этого у него почти не было опыта общения с ровесницами, особенно вне больничной среды. Он наблюдал за Марианной с тем напряжённым вниманием, с каким лабораторный учёный следит за новой формой жизни. Иногда она его раздражала, иногда — смущала, но чаще всего он просто не знал, куда деваться от собственного дискомфорта. Когда речь заходила о продолжении рода, Макс становился безжалостно требовательным. Марианна стойко выдержала гормональную стимуляцию и изнуряющий график трансвагинальных УЗИ через день — не жаловалась, не капризничала. Но момент, когда она узнала, что извлекать её ооциты будет лично Макс, а анестезировать Джозеф, поставил её в тупик. Не процедура её пугала — она была к ней готова. Её смущало другое: оказаться в такой интимной, уязвимой ситуации перед двумя мужчинами, которых она знала не как врачей, а как… мужчин. Это было неловко, почти постыдно. Макс не настаивал, не уговаривал, не навязывался. Он просто смотрел на неё своим гипнотическим взглядом, в котором ясно читалось: "Это не игра. Отступать нельзя." Если не считать болезненных медицинских манипуляций, в основном пребывание Марианны у Донованов было комфортным и приятным. Ей полюбилась архитектура и обстановка дома, где каждая вещь кроме своей полезности была ещё и красивой. Когда Марианна чувствовала себя более-менее сносно, она писала пейзажи. За те три недели парк сменил убранство: от тускло-зелёного — к жёлто-красному, а затем все краски плавно опустились на землю, укрыв аллеи пёстрым покровом. Весь этот переход Марианна отобразила в своих картинах. Если у Макса и Джозефа не было никаких дел, они старались проводить как можно больше времени с Марианной. Все трое уютно устраивались на ковре перед камином, раскладывали пасьянс или доставали с чердака настольную игру. В такие моменты Макс выглядел по-настоящему расслабленным, а его улыбка была лёгкой и искренней. Джозеф редко видел его таким беззаботным. После извлечения ооцитов дружба с Марианной не прекратилась. Она часто наведывалась к Донованам и постепенно стала в их тройке своеобразным лидером. В разумных пределах, конечно, она умело управляла парнями. На глазах у Джозефа Марианна расписала хной поясницу Макса, красиво скрыв узором его поясничные ямочки. И Джозеф воспринял это стойко — почти не ревновал. Такая близость пугала Лукаса — ещё один любовный треугольник в семье ему был ни к чему. — Мне кажется, в паре Макс-Джозеф третий лишний… Третья, — пожаловался Лукас Фионе. — Это всё твои дурные гены. Развела тут разврат. Фиона громко рассмеялась и налила Лукасу в рюмку терпкий вишнёвый ликёр. — А мне нравится, как они подружились, — улыбнулась она сыну, — такие забавные… Не злись, у твоего сына впервые появился друг его возраста. — Ты не замечаешь слишком сексуальный подтекст в их дружбе? — Нет никакого подтекста. Она давно отправила наших мальчиков во френдзону. Оттуда редко кто выбирается. Марианна манипулирует твоими сыновьями. Но, кажется, все трое счастливы и довольны. — Как ты манипулировала Питером и Николасом? — Тс-с-с… — зашипела на сына Фиона. — Это только наш опыт. Мы не занимались развратом, как ты думаешь, и я всегда уважала твоего отца. Питер намного старше меня и очень любил свою прежнюю семью… А я… я лишь иногда скрашивала его одиночество. Больше ничего. — А с Николасом? — Не твоё дело, молодой человек.

***

Однако с Максом было что-то не так. Как только съехала Марианна, он без объяснений перебрался в библиотеку. Джозеф не пытался его остановить — лишь зарылся с головой в одеяло и тяжело вздохнул. К тому времени у них уже месяц не было близости: Макс всё так же не мог. ​Теперь Рахмона ночевала попеременно: то в спальне с Джозефом, то на диване в библиотеке рядом с Максом. ​Сам же Макс всё чаще пропускал ужины и семейные обеды по выходным. ​В то время Фиона начала вести себя необычайно активно и странно. Казалось, она сошла с ума: обкуривала дом пахучими травами, жгла чёрные и зелёные свечи, прятала по углам высушенные букетики. ​Приторный запах невозможно было ни игнорировать, ни выветрить — он заполонил весь дом. Поздними вечерами Макс, прикрывая нос салфеткой, крался на кухню в поисках чего-нибудь съестного. ​Однажды он застал там бабушку — и первым делом пожелал сбежать от греха подальше: вид у неё был… сомнительный. ​Фиона обмотала голову белым полотном и стала похожа на героиню древней старославянской легенды. Эпично на ней смотрелась и длинная рубашка из грубого холста, перетянутая в талии шерстяным платком. Обуваться она не сочла нужным — так и топтала пол босыми ногами. ​— Нет, Макс, не уходи… Я требую: останься, — сказала она. ​Ужинать в присутствии «взбесившейся» бабушки Максу не хотелось, но и обидеть её отказом он тоже не мог. ​Фиона колдовала над своим зловещим зельем на печи, которую Донованы использовали крайне редко использовали — обычно она служила лишь стильной частью интерьера. Макс уселся на бамбетель и с интересом наблюдал за её действиями. ​Она помешивала варево деревянной лопаткой и время от времени подсыпала туда сухую измельчённую траву из небольших мешочков. Дозировку вымеряла скрупулёзно — с помощью старинных аптекарских весов с драконами-противовесами — и при этом что-то шептала. ​Что именно — оставалось загадкой: то ли читала молитву, то ли произносила заклинание, а может, просто напевала давно забытую песню. ​Несмотря на всю странность происходящего, Фиона нравилась Максу. ​Ткань, намотанная на голову, скрывала волосы, но открывала благородное лицо: высокий лоб, прямой нос. Фиона была красива в любом наряде — время щадило её. Иначе и быть не могло. Питер ни за что не выбрал бы для продолжения своего рода женщину с изъянами. Внешность, здоровье, интеллект, наличие долгожителей в семье и ещё множество параметров должны были соответствовать строгим требованиям. ​Но прилагался и бонус — сексуальность. То, что не входило в официальный список, но добавляло скучным Донованам ту самую изюминку… на поколения вперёд. ​Макс догадывался: Лукаса зачали естественным путём. Дед не был ни слепым, ни глупым, чтобы упускать такой шанс. Он также почти не сомневался, что у Фионы до Питера не было мужчин. Хотя в этом мог и ошибаться. ​— Мне нравился образ жизни Питера: его богатство, недвижимость... Но не настолько, чтобы потерять себя и стать одной из Донованов, — Фиона отодвинула от огня глиняный кувшин. — Питер дал мне деньги, возможности. А я — то, в чём он действительно нуждался… ​— Питер не слишком обрадовался твоему «подарку». Лукас — лидер по количеству глупых поступков, — заметил Макс. — О нет, малыш… Ты слишком строг к своему отцу. Возможно, он и не так гениален, как ты, но всё же одарён. Та игла в его теле... Она была заговорена Паулой... Фиона хотела добавить что-то ещё, но передумала и лишь махнула рукой. Немного помолчав, она достала из холодильника тарелку с бутербродами и поставила перед Максом прямо на деревянную поверхность бамбетля. ​— Ешь. Это Элен для тебя готовила, — проворчала она. — Уж не знаю, как ты это вычисляешь и почему её еда тебе больше по вкусу, чем моя… ​Макс поджал ноги и взял один бутерброд. ​— Бабуль, а это правда… то, что Питер говорил? — он лениво откусил край. — Будто ты его прилично обобрала? ​— Врал твой Питер, — без особого раздражения отозвалась Фиона. Она слила из глиняного горшка в чашку горячий отвар и поставила перед внуком. — Мужчины Донованы всегда плохо относились к женщинам, и он не был исключением. Питер не мог стерпеть, что мать его сына живёт по собственным правилам. Вот и наговаривал. ​— Бабуль?.. — Макс сделал осторожный глоток. — Как же это грустно… Быть таким ограниченным, как Питер. ​— Не так уж и грустно, малыш, — мягко сказала Фиона, погладив его по светлой голове. — Было у нас и хорошее. Несколько раз в году он навещал меня: всегда привозил драгоценности, рассказывал о Лукасе, советовался. Он чувствовал себя неуютно рядом со мной. Не знал, как относиться: как к любовнице, дочери или внучке? Это было даже трогательно... Он никогда не казался мне старым. Фиона подлила Максу ещё немного отвара. — Зачем тебе всё это состояние, бабуль? — спросил он, глядя на чашку. — Моё состояние — для личного удовольствия. А ещё — как вклад в будущее поколений. Твоим детям, которые не получат основную часть донованского наследства, тоже ведь нужно на что-то жить. У тебя с Джозефом будет возможность иметь больше детей… ​— У нас с Джозефом не будет возможности иметь больше детей, — перебил её Макс. — Ты же умная. Сама видишь — у нас всё плохо. ​— Тоже мне… Ты главное — пей отвар. Это успокоит твои нервы. ​Сама Фиона, впрочем, выглядела взвинченной. Она несколько раз прошлась по кухне, потом замерла у окна, вскинула руки к потолку и выкрикнула: ​— Чёртовы Ридели! Я им такое устрою, что никакая свечка не поможет! ​У Макса кружилась голова. Разговор продолжался, но становился каким-то странным. Фиона говорила обрывками фраз, как с несмышлёнышем, и всё подливала свой напиток. Шутками, прибаутками и обрывками песен она уговаривала съесть ещё кусочек — и Макс послушно жевал. ​Когда он встал из-за стола, в голове приятно шумело, словно от мягкого, туманного опьянения. Он прямо спросил Фиону, не подмешала ли она чего в кружку. ​— Ничего лишнего. Сейчас исправлю, — ответила она и провела ладонью над его макушкой. ​Потом большими пальцами ухоженных рук надавила на точки чуть выше его ушей — и всё мгновенно вернулось: стало скучно и серо. Макс даже немного пожалел о том мимолётном состоянии лёгкости.

***

Впервые за неделю Макс вошёл в их общую спальню. На его половине кровати лежало скомканное покрывало, сторона Джозефа была разобрана. Макс нежно разгладил мнимую складку на подушке партнёра и молча скинул рубашку. По пути в ванную задержался у зеркала, рассматривая своё отражение. ​Он мылся долго, тщательно, будто стараясь смыть остатки тумана в голове. Вытеревшись насухо, натянул те же брюки, в которых пришёл. ​Из кабинета лился тусклый свет. Макс задержал дыхание и шагнул внутрь. Джозеф сидел за столом, приводя в порядок бумаги. ​— Джозеф? — тихо позвал Макс. ​Джозеф вздрогнул. Он понял: сейчас начнётся разговор. Разговор, суть которого была ему ясна заранее. Он боялся его и одновременно понимал — это неизбежно. ​— Ты, наверное, иначе представлял нашу семейную жизнь? — Макс обошёл стол и остановился рядом. — Прости. Я тебя подвёл. ​— Секс — не главное, — объяснил Джозеф, поднимая на него глаза. ​— Правда? — Макс прищурился. — А сколько у тебя было партнёров? Уилл… Тот парень из бара… Потом ещё один… и ещё… Секс — не главное, да? А Нейджел? Он тоже был? ​— Хватит, Макс! — вспылил Джозеф. ​— Значит, всё-таки Нейджел… Джозеф резко вскочил и схватил Макса за плечи. ​— Перестань! Я же сказал — хватит… Макс! ​— Не перестану! — Макс в ответ вцепился в рубашку Джозефа и заглянул ему в лицо. — Как? Как именно? Он тебя? Или ты его? ​— Перестань… — прошипел Джозеф. ​— Как?! — Макс тяжело дышал, не разжимая пальцев. ​— Я же сказал: ничего не было, — ответил Джозеф и, помедлив, добавил: — Это была ошибка… ​— Ага! Миньет! Всегда так говорят — «ничего не было», когда был оральный секс! — сделал вывод Макс и с силой рванул ткань на груди партнёра. — Кто кому? Говори! ​— Прекрати, Макс. А не то я тебя ударю! — крикнул Джозеф. ​Макс нервно усмехнулся и инстинктивно отстранился. ​— У тебя на него встал? На всех вставал? ​— Вставал... — устало выдохнул Джозеф. — У меня и сейчас стоит. На тебя, Макс. Доволен? ​Макс со злостью оттолкнул его и дернулся к двери. Но то ли дурное воспитание, то ли накопившаяся за недели усталость заставили его задержаться. ​— Это прекрасно. Прекрасно, что ты так легко находишь партнёров. У тебя будет насыщенная сексуальная жизнь, полная удовольствий. А мне... мне тебе нечего предложить. — Это не имеет значения, Макс, — спокойно сказал Джозеф. — Я же повторил: мне важен ты. ​— Это пока. Я видел, сколько у тебя было партнёров, а у меня… — перед глазами вспыхнула болезненная картина: собственный телохранитель уводит у него девушку. — Я не имею права отнимать у тебя всё это. Можешь приводить в нашу спальню кого захочешь… Пока. – Пока что? Пока что, Макс? Пока готовятся документы на развод? — Да… — кивнул он, не глядя в глаза. — А Рахмона? Ты отнимешь у меня дочь, а взамен — дашь мне право трахаться с кем попало, с людьми, которые мне даже не интересны? — Неинтересны? Я всегда завидовал, с какой лёгкостью ты сходишься с посторонними людьми… ​ — Я про дочь спрашивал! — резко напомнил Джозеф. — Она и моя дочь. И я не отказываюсь от своих решений. — Но одно изменил? Как же «в горе и радости»? — Мы не давали подобных клятв… Джозеф внимательно осмотрел Макса: обнажённый торс, безупречную линию плеч, бёдра, скрытые тесными брюками. Сейчас тот казался ему столь же красивым, сколь и недосягаемым. ​— Я думал, это подразумевается само собой, когда двое подписывают брачный контракт, — Джозеф подошёл ближе и прижался лбом к лицу Макса. ​— Это не так, — выдохнул тот. ​— Я не даю согласия. На развод. ​— И что потом? Одноразовые партнёры в гостиницах по вечерам? Или… один постоянный? Дай угадаю — Уилл? ​— Я понял. Ты ревнуешь… к прошлому, — иронично улыбнулся Джозеф. — Какой же ты милый. ​Последняя фраза прозвучала для Макса как насмешка. Он попытался отстраниться, но Джозеф крепко зажал его в объятиях, чувствуя, как Макс робко трепыхается на его груди, словно пойманная птица. На миг Макс застыл, а потом обессиленно сполз вниз и на колени. ​— Нейджел лучше меня? Опытнее? — спросил он, дрожа. — Перестань. Твоя неопытность — это достоинство. — Я врал тебе… и себе. На самом деле я ценю твой «нулевой опыт», Макс. У меня есть шанс сделать из тебя того, кого хочу сам. ​От этих слов по коже пробежали мурашки. Макс качнулся, нечаянно ткнувшись виском в его пах, и тут же отстранился. ​— Черт… Джозеф… У тебя правда стоит. ​Он рванулся к ремню, но Джозеф жестко перехватил его руки. Сжал запястья, не давая двинуться. ​— Почему ты не даёшь? — Макс задрал голову. На его лице, покрытом лихорадочным румянцем, появился едва заметный след от слезы. Он до тошноты стыдился этой своей слабости, того, что Джозеф видит его таким — раздавленным, потерявшим всякое достоинство. ​Но желание перевесило позор. Джозеф не разжимал рук, блокируя его движения, и тогда Макс, глядя ему прямо в глаза, вцепился в край ткани зубами и, помогая себе лишь плечами, продолжил стягивать штаны вниз. Джозеф зарыл пальцы в чуть влажные волосы на затылке Макса и крепко сжал их, опасаясь, что тот отстранится. Само предвкушение сводило с ума: губы Макса были совсем близко, горячее дыхание обжигало кожу. Он представлял, как они сомкнутся на нем с голодной жадностью и желанием. Макс аккуратно взял в рот головку, и поднял на Джозефа глаза — взгляд снизу был щенячьим, преданным и трепетным. Он смотрел так, будто спрашивал: «Так правильно? Так тебе хорошо?» ​Джозеф хотел ответить, что всё правильно, что от этой картины он теряет рассудок, но не успел произнести ни слова. Макс по привычке закрыл лицо согнутой в локте рукой, обрывая визуальный контакт и выстраивая между ними знакомую ширму. ​Они были вместе уже больше года, но Макс так и не изжил в себе ту изначальную скованность. Джозеф же жаждал видеть всё: испарину на коже, прилипшие ко лбу волосы, каждое мимолетное выражение лица. Ему до дрожи хотелось знать, какой Макс в эти минуты на самом деле. Остается ли он таким же, как в операционной — предельно сосредоточенным и внимательным? Или в нем просыпается кто-то непристойно развратный? Джозеф был уверен: в любом из этих обличий Макс будет выглядеть потрясающе. ​— Я хочу тебя видеть... Макс не ответил, только яростнее задвигал языком, будто хотел заглушить стыд. — Макс… — Джозеф дотронулся до его руки, мягко, но настойчиво. — Это не стыдно. Это возбуждает. Он взял телефон, включил камеру и направил на него. — Смотри на себя. Посмотри, как ты это делаешь. Макс… — его голос дрогнул от желания. — Не прячься. Макс, словно нехотя, позволил Джозефу отвести руку. Он взглянул в камеру. Раз. Второй. В глазах читалось колебание. Тонкая, болезненная неуверенность. А потом — тишина внутри. Дальше уже неинтересно. Только Джозеф. Только его член — прямо перед ним. Макс насадился до самого основания, предсказуемо не рассчитав глубины. По телу прошли спазмы — от горла к самому животу, но он замер и терпел, заставляя себя привыкнуть к этому ощущению. Послышался глухой звук отрыжки — слишком громкий. Макс смутился, его щеки вспыхнули ярким румянцем. Джозеф мягко придержал его за голову — не позволил сразу отстраниться, но и не лишил свободы полностью. Макс втянул воздух и начал двигаться иначе — сосал уже осознанно, с явным усилием, с удовольствием. Его губы скользили медленно, плавно, чуть дольше задерживаясь на головке. Джозеф смотрел на Макса через экран телефона, и то, что он видел, казалось самым эротичным зрелищем в его жизни. Макс не был техничным любовником — он был думающим. В этом было что-то безумно притягательное. Интеллект возбуждал Джозефа всегда. Но в сочетании с подчинением — сводил с ума. Макс обвёл языком извилистую вену, и в этот момент Джозеф отбросил телефон в сторону. ​— Макс… Подожди, — выдохнул он, пытаясь перехватить дыхание. — Я хочу кое-что проверить. ​Джозеф рывком заставил Макса подняться на ноги. Тот встал, не чувствуя ни страха, ни тревоги. Во рту оставался терпкий привкус — Джозеф был близок. ​— Расстегни ремень, Макс, — приказал он.​— Приспусти брюки… И белье. Макс нехотя подчинился. У него была твёрдая, неприкрытая эрекция. — Я не знаю… Я честно… — пробормотал он, — у меня даже по утрам не стояло… Такого давно не было… Я, пожалуй, пойду… Прости! Джозеф знал, что Макс не врал. Обычно мужчины преувеличивают свои возможности, а никак не наоборот. Макс был мужчиной. Ему стоило труда признать свою неудачу. – Ну уже нет! Джозеф догнал его в спальне и повалил на кровать. Макс сопротивлялся совсем немного. Но быстро сломался и сам подставил себя. Он не знал, зачем делает это. Зачем так реагирует. А потом — уже позже — не мог понять, зачем вообще пытался сопротивляться. Ведь он хотел этого. Джозеф входил медленно, аккуратно давая привыкнуть к глубине и теплу. Макс же нервничал, хотел сильных, резких движений, чтобы его брали жёстко. Тихо ругался и возмущённо стонал, нетерпеливо вздрагивал. Джозеф сменил позицию, уложив его на бок, и провёл рукой по напряжённому члену. Это немного усмирило. Макс глубже опустился, чувствуя, как чувствительная точка внутри обхватывает Джозефа — и начал двигаться сам, навстречу и назад, в ладонь. Ночь была долгой, но спать не хотелось. Они оба пытались наверстать слишком многое — всё, что сдерживали в себе все эти месяцы.

***

Тем временем Фиона закрылась с Лукасом на кухне и торжествующе закурила. На столе стояли два бокала и начатая бутылка вина из коллекции Питера. ​— Бери, Лукас, не стесняйся. Я знаю, что ты иногда куришь, — она кивнула на пачку. — С лета лежат, никто так и не притронулся. В нашей семье от них никто не зависит. ​Лукас, слегка удивленный поведением матери, потянулся к сигаретам. ​— Ох и понервничать они меня заставили… — выдохнул он, прикуривая. — Старики говорят, что с каждым поколением молодежь всё хуже. Похоже, конец света действительно близко. Когда я сам состарюсь, придется с ними согласиться. ​Фиона включила вытяжку над плитой и отодвинула задвижку в печке. ​— Это всё потому, что они слишком много думают, Лукас, — прошептала она с едва заметной усмешкой. — А Макс так и вовсе переучился. Вот я в их возрасте… — она томно затянулась, — в Париже… прямо в парке. На глазах у прохожих. Ох уж эти французы… Или это был поляк? Какая теперь разница? ​Фиона повела плечами и прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания. ​— Что было в твоем отваре, мама? — спросил Лукас. — Похоже, у них получилось, раз Макс так и не вернулся в библиотеку. ​— Да что ты, сынок, — фыркнула Фиона. — Просто успокоительный чай. Я сама его пила, чтобы не сойти с ума. Эти детки делают мне нервы! Кто бы мог подумать, что на Макса он подействует возбуждающе? Ох уж мне эти его «науки»… Я свою азбуку за углом школы сожгла и ни разу об этом не пожалела. ​— Ты хочешь сказать, что у Макса из-за большого ума проблемы в постели? ​— Именно! — ухмыльнулась Фиона. — Даже животные не размножаются в стрессе или неволе. А секс — это не только удовольствие, это инстинкт продолжения рода. Даже у таких убежденных геев, как наши мальчики. ​— А у Джозефа почему не так? ​— И у Джозефа так. Просто сейчас он не чувствует угрозы своему потомству, вот и всё.