ANGIAK

Под Рождество Макс вспомнил о Дне семьи. В этом году он не пригласил никого из прошлогодних гостей, кроме Элен, которой и не нужно было приглашение. Она давно стала частью семьи, а теперь ещё и крёстной Рахмоны. ​Список гостей удивил Лукаса: Марианна, Тэтчеры (которые, строго говоря, к Донованам даже не относились) и чета Кински — родители Агнес. На этом список заканчивался — самый короткий за всю историю этого дома. Но Лукас и тому был рад: большего от своего скрытного Макса он не ждал. Правда, теперь придётся оправдываться перед когортой недовольных родственников, которые по привычке раз в год оккупировали донованский дом с претензиями, просьбами и вопросами. ​Лукас знал, что в глубине души все его родственники — дальние и не очень, не всегда даже кровные — так и не смирились с нынешним раскладом. Завещание, однажды зачитанное вслух, а теперь хранящееся в библиотечном сейфе в виде увесистой, полной вложений папки, до сих пор будоражило их чувства. Когда-нибудь найдётся смельчак, который рискнёт оспорить его. Но Питер не был дураком — он знал, что делал, продумывая каждую букву, каждую формулировку своей последней воли. Родители Агнес сначала отклонили приглашение, а потом передумали. Позвонили поздно вечером, ближе к ночи — чтобы пригласить к себе в гости. Приглашали на следующий день, не поинтересовавшись, найдёт ли их дочь время для них. У Агнес снова случилось то, что Лукас называл «панической атакой». Она всегда впадала в такое состояние после звонков из отчего дома. Лукасу было очень её жаль. Он любил свою Агнес. ​Хотя по всем правилам этикета — да и просто по-человечески — Лукас имел полное право проигнорировать предложение родителей, он этого не сделал. Джозеф даже слышать не хотел о семье своей матери. Повод избежать нездоровой атмосферы нашёлся сам собой: ещё в начале осени Фиона сосватала его в поселковый хор. Неожиданно для себя Джозеф увлёкся. Он и сам не мог понять почему, но ему нравилось. Нравился репертуар, профессионализм участников и мелодичность речи, которую он начал понимать. Он получал искреннее моральное и эстетическое удовольствие от погружения в мир прежде незнакомой ему культуры. ​Макс удивился такому хобби своего партнёра — его-то точно ни в какой хор не затащишь. Знали, пробовали. ​Зато сам Макс напросился в гости к родителям Агнес. Лукас не понял цели визита и не знал, как объяснить его присутствие чете Кински, но Макс настоял. Всё было просто: он хотел поддержать Агнес. Ничего больше. Уже на следующий вечер Лукас имел сомнительное удовольствие наблюдать чету Кински лично. При более близком знакомстве он отметил, что отец Агнес виртуозно сочетал в себе черты бытового психопата, в то время как её мать изнывала от нереализованного нарциссизма. У женщины были прекрасные вокальные данные и привлекательная внешность, но жизнь распорядилась иначе: ей пришлось похоронить талант, прислуживая самовлюблённому мужу и воспитывая его детей. ​Чета Кински, как и Ридели, были иммигрантами. Но если Ридели приехали из благополучной Германии, то Кински бежали из Чехословакии в самый тяжёлый для неё период. ​В какой-то мере матери Агнес даже повезло. Она была родом из закрытого сельского сообщества, где унижение женщины считалось неписаным законом. Уклад в таких деревнях напоминал худшие примеры патриархального гнёта: с той разницей, что здесь женщина не только не имела права голоса, но и была обязана тянуть на себе всю тяжёлую физическую работу. На родине ей не светило ничего, кроме роли бесправной прислуги в доме мужа: покорно сносить тяжелый нрав пьяного свёкра, выслушивать оскорбления от его братьев и терпеть придирки старших невесток. ​Можно было и не выходить замуж — но тогда та же участь ждала бы её в доме родителей или замужней сестры. Оставшись «старой девой», она превратилась бы в бесплатную рабочую силу, обязанную до конца дней нянчить чужих детей, которые в будущем даже не сказали бы «спасибо». В том суровом быту бездетная дочь была выгодным приобретением — лишние руки, не требующие оплаты. Миссис Кински вытянула, по-своему, счастливый билет. Она вырвалась из ада, но создала другой ад, свой собственный, построив семью по образу и подобию своей материнской семьи. Благодарить судьбу за возможность жить в благополучной стране миссис Кински не желала. С годами в ней накопилось раздражение и скрытое недовольство, которые она время от времени изливала на младшую дочь, назначив её виновницей собственной несчастливой жизни. Была ли эта жизнь по-настоящему несчастной — Лукас не знал. На любом этапе она могла всё изменить: уйти от мужа, сменить работу, начать заново. Но она выбрала роль жертвы — и обвиняла. Родительские установки вросли в неё намертво, как ржавые гвозди. Агнес стыдилась своих родителей — убогого старого дома, хамских замечаний отца, его ядовитых шуточек. Со стороны могло показаться, что мистер Кински либо слишком любит выпить, либо просто выжил из ума. Но Лукас видел: дело не в алкоголе и не в дряхлости. Отец Агнес пил в меру и сохранял совершенно ясный рассудок — он остался тем же задиристым тираном, каким был в молодости. Он всегда отлично понимал, по кому бьёт своими словами, и просто не считал нужным щадить младшую дочь, превратив её жизнь в бесконечную череду мелких унижений. Миссис Ален несколько раз обратилась к Максу по имени «Джозеф», пока не осознала ошибку, внимательно заглянув ему в глаза. От увиденного она непроизвольно отшатнулась. Молодой человек был бесспорно хорош собой: высокий, статный, с правильными чертами лица, но эти глаза… Слишком яркие, слишком пугающая в них контрастность. ​В её мире, выстроенном на заветах матери, всё в природе обязано было быть симметричным и «правильным». Любое отклонение она воспринимала как уродство. Парень в её глазах был не иначе как отмечен порчей. В тех краях, откуда пришла её семья, такой ребёнок считался позором, на который соседи станут показывать пальцем. У таких детей не было шансов — от них избавлялись до того, как они успевали вырасти. Тайком «присыпали» в колыбели, списывая всё на несчастный случай или внезапную смерть во сне, Миссис Эмма Ален была по-прежнему привлекательной женщиной и находилась в хорошей форме, но, увы, переживала развод. Её дети выросли и покинули родительский дом, и оказалось, что их с мужем больше ничего не держит вместе. Зато накопилось много причин не прощать — некоторые из них весьма веские. Муж так и не смог простить измены в начале их семейного пути. Он оставался в браке ради детей, но уже много лет имел другую женщину и тайно, подло готовился к разводу, в то время как законная жена ничего не подозревала. Миссис Ален, в свою очередь, не могла простить мужу того, что ей пришлось отказаться от собственного ребёнка — самого удачливого из всех её детей. Медицинский диплом Джозефа открывал перед ним двери в совершенно другую жизнь, и он уверенно тянул за собой в эти двери Агнес. Эмма не понимала, за что именно её «никудышной» сестре достался такой куш; в её глазах Агнес совершила преступление — попросту украла у неё сына. Возможно, Эмма и надеялась со временем передумать, забрать Джозефа обратно, когда буря утихнет... Но этого так и не случилось. Дом семьи Ален был выставлен на продажу. Он был лишь немного лучше, чем дом семьи Кински. После продажи Эмме достанется меньше половины его стоимости — едва хватит на другое жильё. А с её кредитной историей и того сложнее. Пассивный в быту и зарабатывании денег муж неожиданно проявил себя очень активным в разделе имущества. Миссис Ален отлично понимала человеческую природу и быстро вцепилась взглядом в мужчину своей сестры, точно поставив на него ценник. Даже если бы она не заметила две огромные машины у окна, водителей, от него всё равно разило деньгами — таким запахом, который не спутать ни с чем. А рядом с потерянной, «серой мышкой» Агнес этот мужчина казался вопиющей несправедливостью. Ещё более горькой, чем факт того, что именно единственный ребёнок, которого Эмма не воспитывала, стал самым успешным и перспективным из всех её детей. Миссис Ален сознательно воспользовалась старым проверенным приёмом, который никогда не подводил — чтобы привлечь к себе мужское внимание. Она присела на стул и, будто случайно, приподняла своё короткое домашнее платье, оголив идеально округлую ягодицу. Её худощавая сестра точно не могла похвастаться такими формами. Эмма сдержанно улыбнулась, почувствовав, что игра началась — и, как показалось, стратегия сработала. Лукас с интересом заглянул под платье — значит, несмотря на возраст, она всё ещё остаётся желанной для мужчин. Лукас не скрывал интереса к Эмме. Его взгляд скользил по ней без смущения, почти с исследовательской сосредоточенностью — как у мужчины, который вдруг увидел нечто по-настоящему интересное. Время от времени он смотрел на неё дольше, чем это принято. Эмма замечала это и внутренне праздновала победу. Агнес разочарованно опустила глаза — былая неуверенность снова дала о себе знать. Она уже успела вообразить, что Лукас решил променять её на сестру. Как и в детстве, Агнес почувствовала себя лишней, уязвимой и будто бы недостойной того счастья, которое свалилось на неё так внезапно. Слова матери, годами вбивавшие в неё чувство собственной никчемности, всё ещё имели над ней власть. ​Лукас продолжал разглядывать Эмму. Та была бесспорно миловидна и, конечно же, не сомневалась, что выглядит куда достойнее сестры. Эту бесконечную гонку за мужским вниманием навязала дочерям мать, навсегда посеяв между ними вражду и лишив их простого родственного тепла. ​Лукас прекрасно понимал, что именно пытается донести Эмма своими двусмысленными жестами. С азартом охотника он искал в ней хоть что-то, кроме эффектной оболочки. Красота — товар дорогой, но скоропортящийся. А есть ли в Эмме то благородство, та глубина и вдумчивость, которые он так ценил в Агнес? Чего нет, того нет. Поверхностная. Таких женщин в любом обществе предостаточно. ​Лукас перевёл взгляд на Агнес и заговорщицки подмигнул ей. С этой секунды Эмма перестала для него существовать — какие бы трюки она ни пускала в ход, чтобы вернуть его внимание. Не считая нескольких неловких эпизодов, знакомство с родителями Агнес прошло терпимо. Однако один момент глубоко возмутил Лукаса: то, с какой необъяснимой враждебностью миссис Кински обрушивалась именно на младшую дочь. Каждое её замечание, каждая случайная реплика били в одну цель — принизить Агнес. И делала она это даже не из явной злобы, а буднично, будто по-другому общаться с дочерью было просто невозможно. ​Мать без конца жаловалась на «тяжёлый характер» Агнес — мол, вся в отца, который и так испортил ей жизнь. Она упрекала её в лени, сетовала, что та «не хочет работать на семью», и называла бесполезной девчонкой, неспособной ни на что, кроме как возиться со своими глупыми куклами. ​Безумная. Застрявшая в детстве. Никчемная. ​Лукас слушал этот поток несправедливости, и внутри у него всё закипало. Он-то знал, что всё это — ложь. Его Агнес не была ни бесполезной, ни ленивой, ни уж тем более сумасшедшей. — Агнес талантлива до невозможности. Если бы на неё не свалили ребёнка, она бы добилась всего, чего хотела, — сказал Лукас миссис Кински с твёрдостью, а потом наклонился к Эмме и прошептал: — Спасибо тебе за Джозефа. У миссис Кински были давно заготовлены готовые фразы. Она повторяла их много лет подряд, как мантру, и кажется сама уже поверила в их правдивость. ​— Если бы Агнес хотела учиться, а не шляться по мужикам, то не забеременела бы в пятнадцать, — нагло заявила она Лукасу, глядя прямо в глаза. — Я её рожать не просила. ​Лукас слушал этот бред, сохраняя ледяное спокойствие. Он точно знал: миссис Кински лжёт. К несчастью для её версии, Джозеф не был сыном Агнес. Макс работал с биоматериалом их обоих, и хотя он был человеком закрытым, не раз утверждал с абсолютной уверенностью: Рахмона — биологическая дочь Агнес, но Джозеф ей не родной брат по матери. Они были кузенами, и он повторял это не единожды. Если бы генетика говорила об обратном, Макс бы признался. Или просто промолчал. Но он точно не стал бы лгать. Обычно матери защищают своих непутёвых детей — так поступала Паула, да и многие женщины, которых знал Лукас. Но с миссис Кински было иначе. В её холодной невозмутимости таилось что-то пугающее: она ранила Агнес до слёз и без малейшего смущения наблюдала, как та с трудом сдерживает обиду и унижение. Ничего нового Агнес не услышала от матери. Всё это уже звучало — много раз, ещё в детстве. Оправдываться не имело смысла: мать не слушала. Никто и никогда не причинял Агнес такой боли, как она. Никто не ранил словами так жестоко. И всё же Агнес жалела её. Видела, как трудно ей живётся, как тяжело существовать в кошмаре, к которому та сама приложила руку. Это не была слепая любовь, не стокгольмский синдром. Агнес оставалась трезвой, не теряла критичности. В отличие от матери и сестры, она не захотела нести дальше тот же семейный опыт — искалеченный, уродливый.

***

​В доме Кински Макс быстро заскучал и замкнулся. Он всегда терял интерес к происходящему в малознакомой компании, особенно если разговор не касался биологии или генетики. Домашние распри были ему чужды. Он искренне не понимал, что творится за этим столом и почему его любимая Агнес едва сдерживает слёзы. ​Лукас решил, что на этом визит окончен, хотя изначально рассчитывал задержаться подольше. По дороге он не знал, чем утешить Агнес. У него тоже был строгий и холодный отец, но тот никогда не причинял боли нарочно. Его суровость казалась необходимой. Потому что так надо. ​Агнес же с детства жила в атмосфере изощрённого психологического коварства. Самые близкие люди — возможно, неосознанно, но с пугающим упорством — пытались выбить почву у неё из-под ног. Лукас видел, как миссис Кински бросало из крайности в крайность: от напускной заботы до жестоких упрёков и унижений. Женщину штормило так сильно, что Лукас и сам не мог разобрать, что она чувствует к своей младшей дочери. Он знал лишь одно: оставаться рядом с роднёй для Агнес было смертельно опасно. То, что она пережила в детстве, и то, с чем сталкивается сейчас, могло бы сломать любого — свести с ума, довести до пожизненного пребывания в психиатрической клинике. Но Агнес не сломалась. Согнулась, изранилась, но осталась цельной. Главное — она не стала похожей на свою мать, сестру или отца. Ехали молча. Слов не было. Только злость, чувство несправедливости и безысходности. Эти люди всё равно останутся родственниками Агнес, и от этого никуда не деться. От себя не убежишь. Агнес никогда не отключит телефон на ночь, хотя родители звонят ей исключительно затем, чтобы укорять. Она не сменит номер. Никогда. Потому что родители — уже в возрасте. Не то чтобы совсем старики, но всякое может случиться. Болезнь. Беда. Им может понадобиться помощь. А Эмма, это известно точно, никогда не поднимет свой красивый зад, чтобы поднять родителей с пола если вдруг случится несчастье. Не нагнётся. Переступит, и пойдёт дальше. Лукасу было что предложить семейству Кински — в обмен на покой Агнес. Он мог купить им современный дом, просторный и тёплый, нанять прислугу, чтобы те больше не беспокоились о быте. Дом, в котором сейчас жила семья Кински, был старым и сырым. В нём нельзя было жить. Он представлял опасность для здоровья. А Лукас не хотел, чтобы родители его любимой болели. Даже такие. Агнес опустила голову от стыда. Ей казалось, что теперь Лукас разлюбит её, поверит семье, бросит ради сестры. Но напрасно. Он смотрел на неё с явным восхищением — как на женщину, первой восставшую против домашнего самодура, как на ту, кто впервые осмелилась надеть брюки. Агнес выстояла. — Женюсь, — тихо прошептал Лукас. — Что ты сказал? — неуверенно переспросила Агнес. — Выходи за меня, — повторил он, почти шепотом. — Не издевайся, — Агнес всхлипнула. — Мне и так плохо… — Не такая уж ты и несчастная, — мягко усмехнулся Лукас. — Будь у меня такая грудь, как у тебя, я бы был самым счастливым. Он опустил ресницы, будто стесняясь: — Я просто хочу получить официальный доступ к твоему телу. Агнес быстро смахнула слёзы. Лукас всегда умел её рассмешить — и только за это его уже можно было любить. Конечно, она согласна. Если он не шутит… Агнес внимательно заглянула ему в глаза. Нет, не шутит. — Да, — прошептала она и утвердительно кивнула.

***

Джозеф недавно вернулся с хоровой репетиции и теперь ждал Макса в заснеженном парке. Он выглядел счастливым и безмятежным — Агнес умело оберегала его от семейных бурь. Завидев Макса, Джозеф мягко улыбнулся, поманил его и кивком пригласил следовать за собой. Его пальцы потянулись к руке Макса — медленно, почти наощупь, — но так и не коснулись. В людном месте они всё ещё не решались держаться за руки. Лукас, наблюдая за ними, вздохнул с облегчением. Он и Фиона добились своего — Макс вернулся в спальню. Он внимательно следил за всем, что происходило в жизни сына, стараясь уберечь его от ошибок. Особенно пристально — за тем, что касалось его будущего потомства. Для себя Лукас уже давно решил: Макс останется его единственным ребёнком. Решение о вазэктомии он принял, как только узнал о существовании бастарда. Он был уверен, что трое законных детей — более чем достаточно. Уже тогда они не радовали ни характером, ни воспитанием, а сил и терпения требовали слишком много. Позволить появиться на свет ещё кому-то — от случайных женщин, способных однажды угрожать благополучию его семьи, — казалось ему безответственным. Даже после разоблачения Паулы Лукас не пересмотрел своё решение. А потом родилась Рахмона. В ней слились его кровь, кровь Агнес… и кровь той женщины. Другой. Матери Макса. — Я тебя прошу, Макс… Не заставляй меня пожалеть о том, что отказался от других детей ради тебя, — однажды сказал Лукас. — У тебя ещё не всё потеряно. Вазэктомия — процесс часто обратимый, — отозвался Макс деловито. Лукас вздрогнул. Он не знал, откуда Максу известно об операции. Он ведь сделал её давно. Втайне. — Мы не имеем права оставить свой род без наследников мужского пола, — резко сказал он, словно пытаясь вернуть контроль. — Ты должен роду как минимум двух сыновей. Собственных. Лукас сказал это тоном, не терпящим возражений, и поспешил скрыться за дверью. — Рассуждаешь, как Рашид о своих племенных жеребцах… — бросил ему вдогонку Макс. С того разговора прошло около трёх месяцев, и Лукас больше не подымал эту тему. Но установил слежку за кандидатками в суррогатные матери — их было две. Одна из них переехала в съёмный дом около недели назад. Лукас отследил даже движение средств, выделенных на охрану её жилья. Значит, Лео уже в пути. Лукас был уверен: о ребёнке Макс (именно Макс) объявит за рождественским ужином — или в один из ближайших дней, но не позже Нового года. Пока что в поведении Макса, как и Джозефа, не было видно никаких изменений. Они вели себя так, будто ничего не происходит. Вскоре после того, как первая суррогатная мать переехала в новый дом, Лукас заметил суматоху и вокруг второй. Она тоже сменила жильё — на этот раз дом оказался совсем рядом с первым. И здесь охрана была организована не менее тщательно. На одном из сайтов трудоустройства Лукас наткнулся на анкету второй девушки и предложил ей работу — на очень выгодных условиях. Его предложение было категорически отвергнуто. Вскоре анкета исчезла. Значит, в ближайшее время она работать не собирается. Лукас начал искать связь между этой девушкой и Максом. Но если за первой суррогатной матерью тянулся грубый денежный след, то здесь всё было чисто. Даже охраной занимались два разных агентства — и это усложняло отслеживание. ​У Лукаса было два варианта. Либо вторая девушка действительно стала суррогатной матерью, но не для Донованов. Либо Макс всё-таки прячет ещё одного ребёнка — скрывая его даже от своих. Но если Макс что-то скрывает… что именно? Ведь у него нет веской причины скрывать второго ребёнка от Джозефа. Тот благосклонно относится к детям и с удовольствием примет их всех. Тем более, Макс не похож на коллекционера потомства. Скорее наоборот — вряд ли он вообще планирует большую семью, даже несмотря на то, что может себе это позволить. Значит, дело не в количестве. Так что же тогда? Эксперимент? Что-то, чего он сам стыдится?.. За Максом уже давно тянулась нехорошая слава. Питер наблюдал за ним почти с первых дней его пребывания в Канаде — как он сам тогда говорил, присматривал. Уже на первом курсе у Макса начались конфликты с представителями религиозных организаций. Причём он умудрился настроить против себя сразу все конфессии. Сумасшедшие фанатики с упоением царапали его машину, оставляя на кузове мерзкие надписи. Девицы, ряженые в идиотские «целомудренные» наряды, забрасывали Макса тухлыми яйцами и помидорами. — Недотрах религиозных, — констатировал тогда Питер. Сейчас, когда Макс работает больше как хирург, чем как генетик, нападки немного поутихли — но не исчезли. Эпизоды случаются до сих пор. Разница в том, что теперь охрана Макса работает открыто, и у неё развязаны руки.

***

Лукас хорошо знал отцовский дом — намного лучше, чем Макс. В детстве он исследовал его вдоль и поперёк. В доме была хитро устроена вентиляция: из гостиной можно было услышать, что происходит на кухне, а из библиотеки — то, что творится в детской. Хозяйская спальня была самой закрытой и самой тихой комнатой в доме. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Было одно место на чердаке — глухое и забытое, там, где выводятся печные трубы и проходят вентиляционные шахты. Несколько ночей подряд Лукас, прихватив с собой ноутбук, поднимался на чердак. Он устраивался в старом кресле и прислушивался к звукам из спальни сына. Лукас не испытывал при этом ни удовольствия, ни стыда — лишь холодное, тягостное чувство необходимости. Он обязан был лично убедиться, что в главной спальне всё в порядке. Наедине с собой Лукас выглядел серьёзным, а не смешливо-ироничным, каким он часто бывал на людях. Лукас вслушивался в шум ветра гуляющий по вентиляции, щебет птиц (откуда птицы зимой?), скрежет и скрип. Слышал короткие, прерывчатые разговоры в спальне сына. Только о чем они говорили, не было понятно. А потом были вдохи: короткие, частые Макса и протяжные, глухие Джозефа. Лукас хорошо знал, как кончает Макс. Всегда одинаково, издаёт тихий скрипучий звук и сразу затихает. У Джозефа же всё иначе — его оргазм похож на глубокий протяжный стон. Таких скрипов и стонов Лукас насчитывал иногда до восьми за одну ночь. И это парни не очень старались, так как уставали на работе. Не похоже, чтобы у кого-то из них были проблемы с потенцией. Лукас любил засиживаться на чердаке, где было так тихо и, по-особому, атмосферно. Здесь он застал рассвет: скудный, серый. Зимнее солнце дозировано, скупясь на свою ласку, пробилось сквозь крошечные витражи от Тиффани, и пространство заиграло красными, синими, зелёными цветами. За спиной раздался тихий шорох, и Лукас повернул голову. К нему шла Фиона с подносом. — Восемь… — сообщил ей Лукас. — Хорошо, — довольно улыбнулась Фиона. — Давай попьем кофе здесь. Там внизу такая суета.

***

Если Тэтчеры и чувствовали в гостях у Донованов лёгкое смятение, то оно быстро рассеялось. Фиона мастерски умела очаровать собеседника, вплетая непринуждённость в любую возникающую неловкость. ​Она ни на миг не забывала: Майкл был первым взрослым из «большого мира», которого увидел Макс. И если бы Питер тогда не вмешался, властно заявив о своих правах, кто знает — возможно, Макс и вправду стал бы сыном Тэтчера. ​Его приглашение на День семьи было не просто жестом вежливости. Это был знак высшего доверия. Ведь вполне могло оказаться, что именно у Майкла хранятся те ответы, которые Макс сейчас так отчаянно ищет. Фиона рассадила гостей за столом так, как сочла нужным, вовсе не по правилам этикета. Молодёжь — Джозеф, Макс и Марианна — оказалась в конце стола: подальше, чтобы не мешать остальным и не утомить их раньше времени. Сама Фиона села рядом с Тэтчерами. Ужин был камерным, семейным. В доме уже чувствовалось приближение Рождества — в воздухе витал лёгкий запах хвои и корицы, а в гостиной мерцала наряженная ёлка. Макс сидел напротив Джозефа с Марианной и тихо переговаривался. На шее у него появился свежий след от укуса — утром его ещё не было. Лукас довольно опустил глаза: значит, успели. У Макса на лице была безмятежная улыбка. Он улыбался не так, как привыкли здесь. У местных улыбка была частью этикета, закреплённым выражением лица, которое не всегда имело отношение к чувствам. Улыбка Макса была искренней, живой, слегка ребяческой. После всего, что с ним произошло, он всё ещё не утратил возможность улыбаться. Разговор вёлся между тремя молодыми людьми. Но Лукас видел больше, чем слышалось со стороны. Под поверхностью обычной беседы Макс и Джозеф обменивались взглядами, кивками, незаметными жестами — как будто общались на другом уровне, недоступном посторонним. Они понимали друг друга без слов. Лукас давно их раскусил. Он замечал, как они, сидя по разные стороны стола, могли долго смотреть друг другу в глаза. Спорили молча. Джозеф злился, Макс требовал. А потом Джозеф сдавался. Возможно, они обсуждали рабочие моменты — например, спорили о новом методе анестезии. Макс, как всегда, настаивал. Джозеф, более осторожный, отказывался. Сейчас же Лукасу казалось, что Макс с Джозефом распределяют роли в постели. Спор был беззвучный, слегка театральный — и наблюдать за этим было, признаться, забавно. ​В паузах общего разговора Макс находил моменты, чтобы склонить Джозефа к подчинённой роли. Тот в ответ хмурился, пытался сохранить строгость, делал вид, что не согласен — но в итоге ломался, как девчонка. Лукас наблюдал за этим спокойно: он знал, что это лишь игра. ​На самом деле Джозеф принимал Макса в любой роли. Просто потому, что любил — и в этом у Лукаса не было сомнений. ​Их жизнь не сводилась к сексу. Времени на него катастрофически не хватало, и ради близости им постоянно приходилось чем-то жертвовать. Чаще всего — сном. Вот и сейчас, пока остальные вели светскую беседу, они решали интимные вопросы «на берегу», чтобы позже не тратить на это ни одной лишней минуты. Практичный подход. И, как ни странно, глубоко трогательный. «Дети… — подумал Лукас с неожиданной теплотой, когда Джозеф опустил голову. — Ну вот и договорились». Макс был полностью увлечён рассказом Марианны. Эмоции на его лице сменялись одна за другой — от искреннего удивления до лёгкого негодования. Марианна с энтузиазмом делилась подробностями о своём новом ухажёре. И Лукас вдруг понял: она больше не воспринимает его сыновей как мужчин, раз уж позволяет себе обсуждать с ними любовные похождения в таких подробностях. С парнем она, по её словам, «познакомилась» в спортклубе. Хотя, если быть точным... — Через час мы уже кувыркались в моей машине, — весело сказала Марианна, и Макс густо покраснел. — Ты его пригласила к себе в машину? — недовольно спросил он. — Вообще-то нет. Он сам увязался за мной... — И ты, конечно, вызвала полицию? — уточнил Макс, будто подсказывая ей правильный вариант. — Ещё чего! Они бы мне всех женихов распугали, — в голосе Марианны прозвучало раздражение, на лице промелькнула тень презрения. — Может, ты позвонила мне? Или Ульриху? Марианна посмотрела на него снисходительно, будто хотела сказать: "Ты же сам знаешь — нет". — Ага... Мне нашептали, как Ульрих однажды решил твою проблему с девушкой. Ну уж нет, обойдусь. — Тогда ты должна была позвонить своей матери... — не отступал Макс. — Ха! Мать? — расхохоталась Марианна. — Она больше чем два года ни с одним мужиком не жила. Что она мне посоветует? — Ты хоть удостоверение личности у него проверила? — Конечно. Его — и того второго парня. — Какого ещё парня? — напрягся Макс. — Ну, ты не в курсе? Есть у нас в посёлке один такой... любопытный до ужаса. Ему в прошлом году на болоте нос оторвали. — Не сталкивался, — Макс попытался придать голосу вежливо-светское сочувствие. — Возможно, ему показана реконструктивная пластика... надеюсь, она входит в программу страхования. Джозеф уловил в словах Марианны тонкую насмешку — едва ли не переходящую в издевательство. Он не выдержал и вмешался: — Неужели ты, дрянь, не видишь, что он просто не понимает? — зло посмотрел Джозеф на Марианну. — Но это не даёт тебе права издеваться. Он волнуется за тебя. Макс почувствовал, что сказал что-то не то, но ещё не мог понять, что именно. Ему хотелось войти в общество, казаться своим. Раньше ему было всё равно, а теперь он не хотел, чтобы Джозеф за него стыдился. — Не было никакого парня, Макс, — объяснил Джозеф спокойно, — в некоторых культурах считается, что любопытные суют нос в чужие дела... Максу не понадобилось подробно объяснять — он быстро понял смысл и последствия сказанного. — Марианна не чужая, — неуверенно предположил он. — Да, Макс, не чужая. Поэтому в следующий раз, если будет болтать лишнее, я ей язык оторву, — сурово и с долей заботы сказал Джозеф, принимая сторону Макса. То, что происходило в конце стола, волновало только Лукаса. Остальных же мастерски забалтывала Фиона. Лукас чувствовал вину за то, что Макс не смог сразу правильно социализироваться. Его сын может разобраться в самых сложных науках, но порой нужно долго объяснять, чего хочет сверстник. Он благодарно кивнул Джозефу за то, что тот заступился за Макса. — Ты его хоть любишь? — не унимался Макс, обращаясь к Марианне. — О, да! — мечтательно закатила глаза девушка.

***

После ужина Макс дал знак Майклу, приглашая за собой. — Мы сыграем в покер, — виновато оправдался он. На самом деле в покер Макс никогда не играл, да и в другие карточные игры тоже. Эти игры были не для него — слишком много скрытой информации, непредсказуемости. Куда больше он уважал шахматы. Джозеф это знал и с пониманием молча выразил поддержку. — Лукас, для игры нам нужен третий… — потребовал Макс. Лукас хорошо играл в покер, но считал момент не самым подходящим. Он не сразу понял, что игра — лишь предлог. Что Максу нужен был не третий игрок, а кто-то, с кем он мог поговорить о том, что не мог обсудить с Джозефом. Максу нужен был отец. Майкл вернулся в свою гостевую спальню, чтобы забрать свой iPad. А Лукас с Максом поднялись в библиотеку на лифте. Кабина лифта была старая и почти не менялась с момента постройки дома. Хотя механизм несколько раз обновляли, узорчатые решётки на дверях сохранились с тех времён. Рядом с бронзовым циферблатом располагались современные кнопки с подсветкой. Циферблат был рабочим, но им практически не пользовались — пользовались только пятью кнопками: подвал, первый, второй, третий этажи и чердак. Макс нажал кнопку «два» и, оставив руку на панели, опустил взгляд в пол. — Он продал ему акции газостроительной компании. За доллар, — сказал Макс. — За один канадский доллар. Тридцать процентов и право голоса. В тот год, когда я был вынужден переехать в Канаду. Меня разыграли, как партию в покер. — Рашиду продал? — спросил Лукас. Макс кивнул. — Ты очень дорогое удовольствие, малыш, — присвистнул Лукас. — За меня он столько бы не отдал. Не злись на него. Питер просто вернул тебя себе. — Я не злюсь… Мне больно, папа. Лукас осторожно коснулся щеки Макса, потом перевёл руку за его затылок и прижал к себе. Его сын был уже выше его ростом, но для Лукаса он оставался ребёнком. Фиона говорила, что пока жив хоть один из родителей, пока не оборвётся та связывающая их нить, человек остаётся ребёнком. Лукас нашёл эту нить слишком поздно, но проложил её к сыну. Он чувствовал, как Макс ухватился за неё, словно за спасительную соломинку, за последнюю возможность почувствовать себя сыном. И теперь только смерть разорвёт эту нить. — Помнишь, ты просил меня не держать зла на твою мать? — лифт мягко дёрнулся и остановился, но они не спешили выходить. — Я отзеркаливаю твою просьбу, Макс. Питер — мой отец. — Документально — и мой тоже. Мы с тобой братья по документам. — Согласен, — отозвался Лукас. — У нас очень своеобразный отец. Давай не будем злиться на него. Тем более, что его присутствие я ощущаю постоянно. ​— Давай. Я тоже это чувствую. Особенно в этом доме. ​— Да, здесь — особенно, — подтвердил Лукас. — А вот его погибших детей я не слышу. «Других» — да, а их здесь – нет. ​— Наверное, было бы жутко столкнуться с их тенями. Особенно с Тео. Услышать топот его маленьких ног… — предположил Макс. ​— Из-за Тео я долго считал себя самозванцем, — признался Лукас. — Наверное, Питер что-то говорил мне об этом, но я не помню. Память у детей избирательна. Мне порой снилось, что меня разоблачили и вышвыривают вон. Я так боялся, что настоящие дети вернутся и займут своё место. ​— Это потому, что Питер — гад, — процедил Макс. — А те дети могли вырасти и возненавидеть его. Или стать наркоманами… Нам никогда этого не узнать.

***

Майкл уже успел забрать свой iPad и подняться вместе с Ульрихом в библиотеку. Симон ждал их, скрывшись за стеллажами: он что-то быстро печатал на ноутбуке, стараясь не привлекать внимания. Ему тоже было любопытно послушать Тэтчера.