ANGIAK

На Рождество Максу исполнилось двадцать три. Джозеф подарил ему белые цветы. В этот раз корзинку свежих душистых ландышей. За праздничным ужином Лукас сделал предложение Агнес. Трудно было понять, кто радовался больше — она сама или Макс, который с облегчением увидел: отец берёт на себя заботу о его любимой женщине. Обвенчались на следующий день — тихо, без пафоса, в семейной церкви. А потом всей семьёй провели уютный вечер в «Вишнёвом Аромате». Ближе к полуночи новоиспечённые супруги отправились в путешествие — их первую совместную поездку.

***

Женитьба Лукаса стала последним светлым событием на долгое время. Угроза, предсказанная Фионой ещё прошлой весной, пришла из Восточной Азии. Это было самое начало 2020 года — мир ещё не осознавал масштаб грядущей пандемии Пока в стране не было ни одного официально зафиксированного случая заражения, Макс, Джозеф и Фицпатрик проводили вскрытие двух погибших беременных женщин. Обе поступили в реанимацию с признаками тяжёлой дыхательной недостаточности. После интубации и интенсивной терапии пациентки пошли на поправку и готовились к переводу в общее отделение. Но внезапно их состояние резко ухудшилось — и обе были признаны биологически мёртвыми. Вскрытие проводили в спешке, с соблюдением всех мер предосторожности, понимая: уже к утру, с началом нового рабочего дня, может поступить официальный запрет на подобные действия. Медики стремились опередить этот запрет — разобраться в происходящем и предотвратить последующие случаи гибели. Макс, как всегда, оставался внешне собранным, но Джозеф видел его напряжение и знал: он боится за будущее детей. Две суррогатные матери находились под надежной охраной, но от вирусов стены не защищали. ​Джозеф уже не злился на Макса за скрытность — правду о втором ребёнке из него пришлось буквально вытягивать по настоянию Лукаса. На что надеялся Макс, пряча этот факт, оставалось загадкой, как и происхождение яйцеклетки. Джозеф знал лишь одно: этот ребёнок для Макса особенный. — Здесь всё аналогично, — крикнул Макс скучающему за столом патологоанатому. — Френк, запиши: тотальное поражение лёгких, множественные венозные тромбозы. Он взглянул на часы и добавил: — Время сейчас — два часа тридцать две минуты. Макс вытер извлечённый плод салфеткой и аккуратно закутал в ткань. Это не была его обязанность, но он всегда заботился о безжизненных телах так, как будто они ещё дышат. Такая черта была редкостью в его профессии. Джозеф тоже относился к умершим с уважением, но делал только то, что требовалось. Он никогда не задумывался, удобно ли лежит тело, прилично ли оно прикрыто. В его понимании — после смерти уже не остаётся ничего, к чему применимы понятия приличия. Фитцпатрик знал: Джозеф прошёл через внутреннюю ломку, прежде чем научился так спокойно и уверенно находиться рядом с телами. Эту стадию проходят почти все. Прошёл через неё и он сам. Но не Макс. Его ни разу не стошнило, он не терял сознание, не бледнел даже при виде самых сложных трупов. Казалось, он пришёл в медицинскую школу уже с опытом работы патологоанатома. При приёме в команду Макс признался, что в юности вскрывал павших лошадей на конюшне своего опекуна. А ещё — работал по несколько часов в неделю в больнице где-то на Ближнем Востоке. Его это не пугало. Контейнеры с изъятым материалом были подготовлены для лабораторного анализа. Но все понимали: результатов придётся ждать. А скорее всего, их и вовсе временно засекретят. — Как считаешь, Макс, можно ли всё это исследовать в лаборатории твоего восточного друга? — спросил Фитцпатрик, кивнув на аккуратно промаркированные ёмкости. Макс неуверенно кивнул. — В ближайшее время эта зараза разойдётся по всему миру. Её невозможно будет скрыть. Он на секунду замолчал, будто взвешивая решение. — Я могу выделить лабораторию под эти задачи… Пожалуй, так и сделаю. — Он устало выдохнул. — Думаю, стоит временно приостановить ЭКО и все процедуры, связанные с зачатием. Это будет разумно в сложившейся ситуации. К четырём часам утра все трое, вместе с дежурившим патологоанатомом, израсходовали на себя имевшиеся дезинфицирующие средства. Мылись молча, тщательно, соблюдая каждое правило, прежде чем вернуться в чистую зону. На их лицах читалась усталость и тень недоумения. Фитцпатрик отпустил Джозефа домой, несмотря на то, что через несколько часов у того были назначены операции. Его работу мог выполнить кто-то другой. Максу такой передышки не досталось. Заменить его в тот день было некем.

***

В те редкие часы, когда в рабочую смену выпадала возможность поспать, сотрудники устраивались кто где: на диванах в ординаторской или прямо в коридорах. Было шумно и неуютно, на полноценный сон никто не рассчитывал. ​Фитцпатрик предложил Максу свой кабинет — за высоким шкафом скрывалась импровизированная спальня, о которой знали немногие. Сам он ложиться не собирался. ​Уже сквозь тревожный полусон Макс уловил знакомые шаги: Фитцпатрик прошёл к окну, постоял молча, а затем тихо вернулся и аккуратно укрыл его одеялом. ​Проснулся Макс поздно. Судя по рутинному шуму, рабочий день шёл полным ходом. Он потянулся к телефону и машинально попытался войти в систему. Не получилось — доступ заблокирован. На внутренний сайт для сотрудников попасть тоже не удалось. Списав всё на технический сбой, Макс решил попробовать позже. До начала плановых операций оставалось совсем немного времени — впритык на душ и быстрый перекус. Обычно Макс уходил в душевые операционного блока: там было тише, чище и легче соблюсти приватность. Но в этот раз он изменил привычке и воспользовался общей душевой для персонала. ​Его не смущала собственная нагота. Здесь в этих стенах он просто мылся, смывал с себя усталость и грязь. ​Привычным движением Макс сложил использованную одежду в специальный контейнер. Эти движения были отработаны до автоматизма — как правила мытья рук, как переход из «грязной» зоны в «чистую», как повороты головы в сторону камер системы распознавания лиц. Чистые вещи он всегда брал из своего шкафа, но ни разу не видел, как они туда попадали. Это говорило о профессионализме и слаженной работе служб, которые обеспечивали его и его коллег. Раздевшись догола, Макс подставился под горячую струю и на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как вода ласкает плечи и спину. Возможно, это будут единственные спокойные минуты за весь день — и он ценил их. Шорох за спиной насторожил. Сперва показалось — кто-то просто вошёл. В этом не было ничего необычного: душевая была общей, пусть и допускались сюда только врачи. Но спустя несколько секунд стало ясно — пришедший не собирается ни мыться, ни раздеваться. Макс напрягся. Медленно провёл рукой над сенсором — подача воды прекратилась. В зеркале он уловил отражение — Бен. Акушер-гинеколог. Тот стоял, глядя прямо на него. Макс обернулся. — Проблемы? Бен не ответил. Только сделал шаг вперёд. Макс инстинктивно отступил, обмотал полотенце вокруг бёдер. — Дай пройти, — спокойно попросил он. — Не хочу, — сказал Бен, не отводя взгляда. Макс не понимал, что это. Шутка? Проверка границ? Провокация? Он предпочёл не реагировать. Аккуратно обошёл Бена, чтобы добраться до своей одежды. Но в тот момент, когда он уже наклонился, чужая рука резко и нагло коснулась его спины — чуть ниже, чем позволительно. Макс замер — таки провокация. Полотенце сползло и упало на пол, оставив его голым. Не теряя самообладания, Макс медленно взял пакет и выпрямился. И тут его прижали лицом к стене. — Ты сглатываешь? — спросил Бен, заламывая руку Макса назад. Вопрос звучал с явным сексуальным подтекстом. Пару месяцев назад Фитцпатрик, кажется, поздравлял Бена с созданием обычной — гетеросексуальной — семьи. Значит, он не гей. Или всё же гей? — Отсосёшь? — уточнил Бен свой вопрос. Его руки нагло скользнули по ещё влажной коже Макса, опускаясь всё ниже. Макс издал приглушённый рык и резко вывернулся из чужих объятий. Ему показалось, что он лишь слегка толкнул Бена — но тот неуклюже рухнул на безупречно чистый пол. Бен явно не ожидал отпора: его противник оказался сильнее, чем он думал. Макс уставился на Бена тяжёлым взглядом. Он смотрел сверху вниз, не моргая, давая понять, что не стоит пока двигаться с места. Бен опустил глаза — как побеждённое животное, внезапно осознавшее своё место. Натягивая бельё и чистую робу, Макс пытался вычеркнуть из головы этот мерзкий инцидент. Нужно было переключиться на работу, и он сосредоточился на ощущении мягкой ткани на собственном теле. ​Его хирургичка была грязно-зелёного цвета, как и у всех резидентов хирургии. Фитцпатрику же, как старшему по статусу, полагался благородный изумрудный. ​Джозеф, резидент анестезиологии, был в светло-голубом. В медицинской иерархии анестезиологи считались более привилегированной кастой. Разгладив на себе робу, Макс развернулся к выходу. Бен оставался на полу, поглядывая ему вслед. Его взгляд был полон недоумения

***

После плановой операции, Макс первым делом схватился за рабочий планшет. Он всё ещё оставался заблокированным во всех больничных системах. ​В десять он дозвонился в IT-отдел. Системный администратор мямлил что-то невнятное: ссылался на пересменку, утренние баги и зависший в системе тикет. ​Макс понимал — тот врет. Сбой касался только его одного. Остальные сотрудники, не таясь, пялились в экраны телефонов, а завидев Макса, тут же отводили глаза. В операционную Макс поднимался в лифте вместе с Томасом Фитцпатриком. В кабине было людно, и он чувствовал на себе любопытные взгляды. Макс понимал: его осуждают. А Фитцпатрик молчал, будто ему самому было стыдно. — Сэр, меня лишили доступа к рабочим файлам, — с трудом выдавил Макс, стараясь не обращать внимания на окружающих. — Я могу узнать, что происходит? Меня уволили? Фитцпатрик не ответил. Когда лифт остановился, он быстрым шагом поспешил прочь. — Сэр, объясните, что происходит?! — крикнул Макс вдогонку. Фитцпатрик резко обернулся, схватил его за локоть и втянул в ближайшую нишу. — Ты слишком много болтаешь, мистер Донован. Уже настроился на работу? — Я не могу работать, не зная, что происходит! Мне нужен доступ хотя бы в рабочий чат, — возмутился Макс. Фитцпатрик сжал его локоть сильнее и тихо процедил: — Можешь. Ещё как можешь, когда захочешь. Чтобы что-то отрезать или пришить, тебе не нужно знать больничные сплетни. Макс не собирал сплетни. Но чувствовал себя, как в вакууме — выключенным из общего потока. Это не должно было влиять на качество его работы, и, по большому счёту, ему было плевать. Но эти взгляды… Фитцпатрик уже собирался идти дальше, но на мгновение замер. Пожалел мальчишку — тому не мешало бы повзрослеть. Дело было не в пресловутой эмоциональной или психологической зрелости, а именно в возрасте. Он дружелюбно хлопнул Макса по плечу и уже миролюбиво сказал: — Позже поговорим.

***

Перекусить Максу удалось только ближе к концу смены. С самого утра в горло не лезло ни крошки. В столовой он снова стал объектом внимания. Ел без аппетита — просто потому что надо. От голода уже мутило. С трудом впихнул в себя сухую индюшиную грудку с парой вялых листьев салата. Бойкая девушка за стойкой поглядывала на Макса нагло, не скрывая любопытства. Он нервничал, давился едой, но не мог избавиться от её назойливого взгляда. Несколько раз строго глянул в упор — без толку. Она не отвернулась. С тоской отодвинув остатки еды, Макс вытер губы салфеткой, встал и, не торопясь, подошёл к стойке, уткнувшись локтем в край. На бейджике девушки красовалось одно лишь имя — Сара. Ни фото, ни фамилии, ни должности. Безликая. Он посмотрел на неё зло, с холодной насмешкой — будто чертил социальную пропасть между ними, в которой ни она, ни он не были виноваты. — Что, нравлюсь тебе? — бросил Макс. Он ещё не успел договорить, как ощутил отвращение — не к ней, к себе. Подобных взглядов сегодня было много, и он сорвался на той, кто не мог толком себя защитить в силу своей уязвимости. В глазах руководства она — расходный материал. Таких десятки. В случае конфликта её заменят: профсоюз немного пошумит, и её всё равно переведут куда-нибудь с глаз долой. С Максом так не выйдет. Им не пожертвуют: поругают, влепят выговор, но оставят в операционной. Он актив. Он приносит результат. Он нужен. И именно поэтому он не имел права говорить такое. Но уже сказал. Немного успокоившись, Макс вновь позвонил системному администратору — и вновь не услышал ничего вразумительного. Находиться среди сотрудников стало невыносимо. Поскольку операций и консультаций в тот день у него больше не было, он уединился на лестничной площадке. За окном сгущались сумерки. С мокрого асфальта отражались витрины и редкие уличные фонари. Город двигался — как-то глухо и безучастно. Макс равнодушно наблюдал за этим течением, как наблюдатель из другого мира. Здесь его и разыскал Фитцпатрик. — Пошли… Макс уныло поплёлся за старшим коллегой. У него было тяжёлое предчувствие. Фитцпатрик, напротив, был спокоен и даже доброжелателен. Он пригласил Макса в кабинет и закрыл за ним дверь. — Ты как? — спросил он сочувственно. Макс пожал плечами. — Я видел людей из твоей охраны. Они, кажется, присматривают за тобой. — Это протокол. Здесь он бесполезен, — резко отрезал Макс. — Не совсем, — мягко возразил Фитцпатрик. — Скажу сразу: если понадобится, я дам твоей службе безопасности доступ ко всему, что у меня есть. Камеры, журналы, внутренние записи — всё. — Произошла утечка информации? — Да, Макс. Но сразу предупреждаю: ничего катастрофического не случилось. Эти стены видели и не такое. С нашей работой даже личную жизнь наладить нормально не получается, — в голосе Фитцпатрика слышалась горечь. — Времени не хватает… Я, например, развожусь с женой. Она устала от меня… Фитцпатрик кивком головы предложил Максу сесть на диван и сам опустился рядом. Ему было неудобно. Опозорился Макс, а стыдно — ему. Испанский стыд! Молча он положил планшет Максу на колени и ткнул пальцем в нужную иконку. Макс перевёл дух, взглянул на экран. Он так и знал. Это было видео с его участием в главной роли. Второй участник тоже был, но в кадре видна лишь его нижняя часть. Нижняя! «Это не стыдно» — говорил тогда Джозеф. «Стыдно, ещё как стыдно. Знал бы ты, как мне стыдно», — думал теперь Макс. Макс всегда прикрывал лицо, когда стоял на коленях. Стеснялся. Но тогда — позволил себя снимать. Он даже не хотел думать, как эта запись оказалась в публичном доступе. Судя по количеству жадных взглядов, впивающихся в его тело, её успели посмотреть все, кто хотел. Теперь понятно поведение Бена. Хотя это его никак не оправдывает. — Иблис… — с досадой выдохнул Макс. Фитцпатрик уже неплохо знал молодого коллегу. Тот редко позволял себе крепкие слова. Если упоминал шайтана — значит, всё плохо, но ещё можно держаться. А вот Иблис… это уже тревожный знак. Он как-то спросил Макса о разнице между этими словами. Для Фитцпатрика оба были синонимами зла. — Шайтан — это смертный, — объяснил Макс. — С ним можно справиться. А вот Иблис… он вечный. Его не победить. — Пожалуй, в этот раз это всего лишь шайтан, — мягко сказал Фитцпатрик и добавил, словно желая подбодрить: — И, кстати… выглядишь ты красиво. Серьёзный. Сосредоточенный. Макс побледнел. — Ты… ты тоже это смотрел? — Я — да! Поверь не из праздного любопытства, — Фитцпатрик забрал планшет у Макса. — Меня заботят две вещи. Первая — кто это сделал? Вторая… Я уверен, что твой партнёр на видео –Джозеф. Но всё же… Если вдруг не так, дай мне знать. — Это Джозеф, — признался Макс. — Тогда легче. Я заблокировал и его, чтобы у тебя было время, что-нибудь придумать, если вдруг не он… — Фитцпатрик встал с дивана, чтобы налить себе воды. — На первый вопрос у тебя, конечно, ответа нет… — Нет… — выдохнул Макс. — У тебя есть враги? Макс кивнул. Врагов хватало. — Я сужусь с отцом своей матери. Ещё, мой адвокат предупредил, что родственники по отцовской линии могут подать на меня иски из-за наследства. Также было покушение. Это тебе известно. Фитцпатрик поднёс стакан к губам, но не смог отпить. Ему стало противно. — Ты судишься со своим родным дедом? — Он мне не дед. Он — никто. Просто отец моей покойной матери, — ровно ответил Макс. ​— Ладно, Макс. Никто так никто. ​Фитцпатрик вздохнул, справляясь с раздражением. ​— Какая специальность у этого мистера Никто? — Он журналист. — ответил Макс. — Нажил себе в Канаде немало врагов. Сейчас, кажется, нигде не работает. — Иблис! — выкрикнул Фитцпатрик и метнул стакан об стену. Стекло с глухим звуком разлетелось, оставив за собой мокрое пятно. — Только журналистов мне не хватало! Макс должен был предупредить: о профессии своего деда, о судах, о врагах. Он обязан был это сказать, чтобы Фитцпатрик мог принять меры заранее. Хотя… какие меры? Клиника — не проходной двор. Здесь сложная система безопасности, почти все двери открываются по карточкам — они у ограниченного числа сотрудников. Плюс система распознавания лиц. Если утечка произошла внутри, значит, ночью. Именно тогда, когда все трое — он, Макс и Джозеф — были на вскрытии. Без чьей-то помощи тут не обошлось. Фитцпатрик пожалел, что тогда, попросил парней оставить телефоны в комнате отдыха. Глупое искушение. Но вычислить, кто подходил к столу Макса, будет несложно. Народу ночью не так много, и все камеры работали.

***

Фитцпатрик отпустил Макса после того, как приехал Майкл. О нём было известно то, что он из бывших полицейских. В доме Донованов Майкл занимался охранными системами. Полицейский быстро нашёл общий язык с парнями из службы безопасности клиники и сразу приступил к работе. Оставшись один, Фитцпатрик позвонил Джозефу. От него он узнал, что ту запись получила вся семья — включая бабушку и пожилую тётку Макса. Это был не розыгрыш, не нелепая выходка. Кто-то целенаправленно уничтожал мальчишку. Отец Макса был вынужден прервать медовый месяц и сейчас летел домой. Враг выбирал момент не случайно — чтобы ударить сильнее, больнее. Томас Фитцпатрик зашёл в Инстаграм Бенжамина Дэвиса — Бена. Тот работал прошлой ночью. Успешный молодой человек: красивая беременная жена на позднем сроке, хороший дом, интеллигентные родители. Всё выглядело слишком безупречно. Фитцпатрик не верил Инстаграму. В идеальных снимках было что-то нарочитое, неискреннее. Словно Бен пытался выдать себя за того, кем не является. Ещё на этапе приёма на работу Фитцпатрик почувствовал: у этого талантливого парня двойное дно. Среди пациенток бытовало мнение, что все гинекологи — геи. Фитцпатрик знал: это глупость. Но в случае Бена… он задумался. Тот слишком уж внимательно смотрел на красивых мужчин, когда думал, что за ним никто не наблюдает. Фитцпатрик наблюдал. Скрывать свою суть — изматывающе для нервной системы. И, на взгляд Фитцпатрика, совершенно бессмысленно. Он не верил, что Бен способен на крупную подлость. Разве что на мелкие… Но при наличии такого внутреннего раздвоения — он вполне мог стать удобной мишенью для шантажа. Следующее имя, которое Фитцпатрик вбил в поиск, — Себастиан Ридель. Тот даже не пытался скрываться за псевдонимом, что само по себе выглядело странно. С такой репутацией стоило бы быть осторожнее. Ридель был скандально известен. Его статьи носили ядовито-разоблачающий характер. За ним тянулась целая серия судебных исков. Что удивительно — адвоката у Риделя не было никогда, но все суды он выигрывал. Фитцпатрик долго вглядывался в это лицо. В нём было что-то нечеловеческое. Темное. Дьявольское. Поразительно красив — и в молодости, и сейчас: платиновые волосы, светлые глаза, странная улыбка. Он улыбался только уголками губ. От одного его взгляда становилось не по себе — даже через экран. Фитцпатрик вспомнил фильм, который видел в детстве — «Чернокнижник». Тогда он оставил у него тревожное послевкусие. Ридель вызывал такое же чувство. Фитцпатрик наткнулся на целую группу людей в интернете, называющих себя «пострадавшими от Риделя». Некоторые темы они обсуждали открыто — вероятно, чтобы привлечь новых участников. Но основная активность шла в закрытых чатах. Фитцпатрик вошёл туда под давно созданным фальшивым профилем. Светить настоящими данными не собирался. «Пострадавшие» искали слабые места Риделя. И не находили. Ни одного. Фитцпатрик был уверен, что сам Ридель тоже сидит здесь — под фейковым ником, наблюдает, ухмыляется, может, даже подкидывает идеи? Слабое место у Риделя всё же было. И Фитцпатрик заметил его сразу. Жена — Августа. На глаза попалось случайное фото, которое выдало Риделя с головой. Он заслонял жену от объектива — бережно, нежно, будто прятал настоящую ценность. ​Оба обладали странной пластикой, характерной скорее для сцены, чем для жизни. Риделям должно быть около пятидесяти, не меньше, но выглядели они вызывающе молодо. Генетика? Возможно. А скорее — дисциплина и жесткие диеты. ​На снимке Ридель, отводя жену в сторону, вывернул стопы в неудобную четвёртую позицию. Обычный человек в ней бы просто завязался узлом, но для него она была естественной. ​Фитцпатрик всмотрелся внимательнее. Теперь всё встало на свои места. Балет. И не просто юношеское увлечение, а, вероятно, профессиональное прошлое. ​Он знал балетных. Знал их фанатизм и выносливость. Чтобы пробиться в солисты, мало таланта. Там нужны зубы, умение годами терпеть боль и идти до конца. Если надо — по головам. Фитцпатрик нашёл их под сценическими псевдонимами — Себ Равье и Августина Рид. Они дебютировали в Парижской Опера Гарнье. Дальше было два сезона в английской национальной Опере. С Ла Скалой у них было несколько длительных контрактов в разное время. И нигде не нагрели себе места. У Риделей были главные роли в постановках Жизель, Кармен, Дон Кихот… Они были сильны, как в классике, так и неоклассике и модерне. Особенно Себастиану удавались роли антагонистов. Ну, здесь он играл самого себя. Бедный Макс! Ему придется нелегко, если такой человек, как Ридель, выбрал его объектом ненависти. Из-за чужой глупой злобы рикошетом могло пострадать и любимое детище Фитцпатрика — его отделение и команда! Весь многолетний труд, усилия и старания — всё может пойти насмарку. Пострадают маленькие пациенты и их мамы. Ведь команда Фитцпатрика уже четвёртый год подряд считается лучшей во всём городе, а, может, и во всей Альберте. Жертвовать делом всей своей жизни Фитцпатрик не собирался. Он задумался: бывает, что люди обвиняют новорожденных детей в смерти своих матерей, если те умирают в родах. В силу своей профессии Фитцпатрик видел такое не раз. Он не знал, как именно погибла дочь Риделя, но был уверен — виновным назначили Макса. Риделям малышка Рахмона не нужна, но она нужна их внуку. Если её отнять, он никогда не оправится. У Фитцпатрика слипались глаза — так хотелось спать. Прежде чем окончательно отключиться, он написал несколько комментариев в группе пострадавших, чтобы войти в доверие, а также отправил сообщение своему адвокату. На Фитцпатрика работал целый штат юристов. А вот службе безопасности Донованов он не доверял — те казались ему слишком расслабленными.

***

Джозеф чувствовал свою вину. Эта запись не должна была попасть в публичный доступ — она могла стоить Максу карьеры. Тогда как Джозефу, чей возбужденный член был явно виден на экране, ничего не грозило. Даже если бы он заявил, что тоже был там. Подобное могло сойти безвестному анестезиологу, но не перспективному резиденту фетальной хирургии и, тем более, не наследнику богатейшей династии. У Джозефа состоялся неприятный разговор с Ульрихом. Тот расспрашивал его о биологическом отце, но больше о связи с Уиллом Смитом. Также он сообщил Джозефу, что в этот момент в соцсетях активно обсуждают уже его. Точнее, события, связанные с его зачатием и рождением. Джозефа охватил страх: а вдруг это читает его родная мать? А вдруг — жена его отца? Перед глазами всё поплыло. О его связи с Уиллом знали многие — их сокурсники и общие друзья. Но теперь в сеть попали пикантные подробности — инцест. Тот, кто вывалил их на свет, действовал методично. Если об отцовстве Джона он мог догадаться, заглянув в чужой телефон, то ради доказательств его связи с Уиллом пришлось расспрашивать общих знакомых. Также всплыла информация о совместных поездках Джозефа з Уиллом. Разумеется, за счёт Уилла. Джозефа окрестили альфонсом, охотником за богатыми наследниками. Именно этого он боялся больше всего. Про Уилла писали, что он прошёл четыре курса конверсионной терапии. Четыре! А также о том, что его родители передали некой Саманте Спок восемьдесят тысяч канадских долларов, чтобы та соблазнила их сына. Это звучало правдоподобно. Теперь он знал куда пропадал Уилл Смит и почему возвращался другим. Сломанным. Его несчастный брат…

***

Макс вернулся домой опустошённым. Снял куртку и бросил её прямо у порога. Выглядел он затравленным, уставшим. Но смотрел на Джозефа без злости и обиды. Не говоря ни слова, он поспешил в гостевую ванную. Джозеф не хотел, чтобы Макс снова замыкался в себе. Пусть бы кричал, ругался, обвинял, ударил, в конце концов — лишь бы не уходил в молчание. Джозеф уже успел убедиться, насколько чувствителен его партнёр, как остро тот реагирует на стресс. Особенно в вопросах секса. Секс был важен для Джозефа, но только когда — с любимым. Ради Макса он был готов ждать, воздерживаться сколько угодно, идти на любые уступки. Чем глубже он узнавал Макса, тем труднее было представить, что можно от него отказаться.

***

Джозеф несмело приоткрыл дверь. Макс уже стоял под душем — голый, уставший, обозленный. Он яростно смывал с себя несуществующую грязь, сдирал её вместе с кожей, будто наказывал своё красивое тело за какую-то провинность. Он никак не мог избавиться от осуждающих взглядов, от прикосновений Бена, от вторжения в свою жизнь неизвестного злоумышленника. Отработав два дня и одну ночь, Макс вымотался до предела. Ему было тяжело даже тереть себя. Он делал короткие передышки, чтобы не упасть, упирался руками в гладкую плитку стены. Казалось, он уже готов был выйти из душа, но снова и снова возвращался к мытью. Джозеф не выдержал. Он подошёл, выключил воду, бережно обернул Макса полотенцем, прижал к себе. Обнял, чтобы согреть. Макса крупно трясло. Ноги его почти не держали. Он чувствовал себя опустошённым, выжженным изнутри. Говорить он не мог — только стоял, уткнувшись лбом в ключицу Джозефа, судорожно ловя воздух. — Пойдём, — мягко сказал Джозеф. — Ты замёрз. Макс кивнул, но не двинулся с места. Он злился на себя за эту слабость, но ничего с собой поделать не мог. Тогда Джозеф обнял его за талию и, будто раненого, осторожно подтянул за собой. Шаг за шагом, медленно, но уверенно, они двинулись к спальне. Там у кровати стоял маленький столик с ужином на одного. Джозеф успел поесть раньше, и теперь, опершись ягодицами о подоконник, внимательно наблюдал за Максом. Рядом суетилась Фиона — она уговаривала его съесть немного супа или хотя бы тушённых овощей. Максу же казалось, что его стошнит от одной ложки. Головной боли добавляла и Рахмона. Она как раз освоила старинные ходунки с чердака и теперь с гордостью рассекала по дому. Сейчас она стремилась только к одному — к папе. У Макса же не осталось больше сил, чтобы возиться с дочерью. Рахмона скандалила громко и убедительно: билась ходунками о деревянное основание кровати и сердито бормотала что-то на своём младенческом. Глухой, тяжёлый стук отдавался тупой болью в голове у Макса. Няня Грейс, стоявшая неподалёку, вынула малышку из ходунков и посадила на кровать рядом с отцом. Это была ошибка. Рахмона ловко подобралась к Максу и тут же вскарабкалась к нему на спину. Макс не отреагировал. Он сосредоточился исключительно на еде — насколько это было возможно. Протолкнул в себя пару ложек супа, отставил тарелку и взял чашку с тёплым какао. Даже смог съесть один маленький сухарик. Любопытная Рахмона, конечно, заметила, что у папы в руке что-то вкусное. Она тут же потребовала свою долю. Макс молча и жёстко остановил её — рукой преградил путь к столу. Сдобные сухарики пока не входили в её рацион. Макс был безумно любящим отцом, но строгим. Иногда — слишком. В ход пошёл громкий плач. После такого тяжёлого дня Максу было невыносимо терпеть детскую истерику. Джозеф это понимал. Он попытался перехватить взгляд Грейс, чтобы дать понять: сейчас Рахмоне не место в спальне. Делать няне замечание вслух при дочери он не считал уместным. Обычно люди хорошо чувствуют, когда от них что-то хотят, но в случае с Грейс это не сработало. Джозеф нарочно уронил на пол бронзовую статуэтку — только так ему удалось привлечь её внимание. Взгляда оказалось достаточно, чтобы Грейс всё поняла. Откуда это в нём? Он ведь никогда не мечтал иметь прислугу, а уж тем более — управлять ею таким образом. Даже Макс не всегда позволяет себе такое. Оставшись, наконец, наедине, Джозеф медленно снял с Макса халат. Уложил его на бок, аккуратно согнув ноги в коленях — придал телу позу эмбриона. Макс был тихий, податливый, послушный, как испуганный ребёнок. Джозеф прижал его к себе, обнял крепко. Они оба дышали часто, сбито. Макс всхлипывал, сдерживая предательские слёзы. Джозеф тоже едва не сорвался — если бы не Макс, он бы разрыдался. Мужчины не плачут. А зря.