ANGIAK

Объявление в поселковом чате. 12 января 2020 года. В связи с непростой эпидемической ситуацией по стране все церковные службы в семейной церкви Донованов отменены на неопределённый срок. С уважением, Theodor M. Donovan-Paláhn. Добавлено спустя несколько минут: Отпевание покойников, крещение и венчание также проводиться не будут до нормализации эпидемической обстановки. Тот же день, чуть позже, уже не под шапкой объявления, но всё ещё в чате: Нет, я не боюсь лишиться царства небесного. Прошло два часа. У вас слишком христианский взгляд на загробную жизнь. 15 января 2020 года. За дочь боюсь, поэтому увеличил штат её охраны. 16 января 2020 года. Объявление в посёлковом чате. Оплачу детям и подросткам от шести до восемнадцати лет обучение игре на музыкальных инструментах, рисованию (при наличии способностей), также углублённые занятия по таким предметам: математика, физика, химия, биология. При комплектации группы более пяти человек, будут открыты специальные классы. Занятия будут проводиться со строгим соблюдением карантинных мер. Добавлено спустя полчаса: Также помогу всем желающим усовершенствовать свои навыки игры в шахматы. Через 15 минут: Человечество нуждается в людях с критическим мышлением. Через 6 минут: Моя дочь не мутант. Через 1 минуту: Нет, я хорошо воспитываю свою дочь. Она не шлюха. --- Пауза. Молчание в чате. Никто не отреагировал сразу. Добавлено в ночь на 17 января. Нет, Донованы не заработали свой капитал разбоем и убийствами. Они занимались строительством, как минимум с тринадцатого века. Добавлено утром. Очень благодарю, Марианна, за поддержку. Anonymous to Mr. Donovаn-Paláhn: Хватит сеять панику 动动动动动!!! Включите мозги, mr. ))) 你不是救世主。别装神经病

***

20 января, незадолго до слушания по делу Рахмоны, Макс созвал семейный совет. Текущие события заставили его ещё немного повзрослеть. Он стал мрачнее и одновременно нечувствительнее к эмоциональному дискомфорту. Его улыбка утратила лёгкость и приобрела вынужденный оттенок. Макс смело занял место главы семьи — того, кем он по праву являлся. Вся ответственность за род теперь лежала на нём. Он слегка запрокинул голову и ослабил тугой узел галстука. С портрета XVII века на него с укором взирала прародительница — женщина, тяжело вынашивавшая свою первую беременность. Полотно, полное символизма, приоткрывало Максу окно в суровый быт его предков. Шахматный пол из чёрно-белой плитки, жёсткая мебель, высокие стулья — всё это в избытке сохранилось и в нынешней обстановке. Всего через несколько недель та женщина продолжит род своего мужа, подарив жизнь его сыну. Она передаст по наследству ту самую неизменную часть генетической информации, которая спустя века досталась Максу — через Лукаса и Питера. И которую он по цепочке передаст дальше. Макс был уверен: эта картина висит здесь не так давно. В детстве он её не помнил. Она появилась незадолго до смерти Питера — или сразу после. Это был посыл ему, Максу: не забывать. Помнить об ответственности за каждое своё решение — перед ушедшими поколениями, перед настоящими и теми, кто придёт потом. Макс собрал семью по важному поводу. Вирус, пришедший из Азии, стремительно выходил из-под контроля. Его истинное лицо Макс и Джозеф уже видели в прозекторской. В силу профессии они оба представляли угрозу для старшего поколения: Фионы, Элен, Николаса и Якуба. ​Макс заранее предчувствовал, что начнётся, стоит ему заговорить об изоляции. Больше всего его тревожила реакция Фионы: кротость и смирение никогда не значились в списке её добродетелей. Присутствие было обязательным лишь для старших, но за столом собралась вся семья. Джозеф из уважения к моменту надел строгий костюм, хотя никто этого не требовал. Макс же испытал настоящее изумление, увидев всех мужчин в таких же «строгачах». Даже Николас, известный своей любовью к гротеску, не осмелился дополнить образ каким-нибудь готическим артефактом. Женщины выглядели по-настоящему благородно: без привычных ярких колготок и немыслимых шляпок — сдержанно и элегантно. Макс, воспользовавшись моментом, коротко извинился перед семьёй за те неудобства, что вызвало обнародование интимного видео. Особенно стыдно ему было перед Элен — она меньше всех заслужила быть свидетелем его позора. Элен же лишь недоуменно пожала плечами и с лёгкой иронией заметила: — Хм… Думаешь, меня эта запись удивила? Если бы в моё время технологии дошли до такого… — Да? И на кого бы ты произвела впечатление? Плоская, как доска, — ехидно подколола родственницу Фиона. — Грудь — есть грудь. Многие видели, многие оценили. В отличие от тебя, я не пряталась, как затворница в лесу, — без всяких ухищрений парировала Элен, бросая ледяной взгляд. Макс не раз становился свидетелем словесных перепалок между «бабулями». Обычно это его забавляло. Но не в этот раз. Он нахмурился и резко попросил всех замолчать. Кратко и чётко разъяснил ситуацию с той записью. Проблема ведь не в самой записи, а в наглости, с которой её украли и выставили на всеобщее обозрение. Майкл потратил меньше часа, чтобы выяснить, кому так хотелось опорочить парней. Это, правда, был Ридель. Да он и не скрывал своей причастности. Надвигающаяся смертельная волна пандемии обесценила все его старания. Она уравняла в правах простых людей и тех, кто побогаче, специалистов престижных профессий и тех, кто ими не является. Все оказались равны перед лицом смерти. Для большинства сотрудников Макса плохо спрятанная домашняя порнография перестала иметь какое-либо значение. Их мысли занимали куда более серьёзные проблемы — выжить самим и не дать погибнуть другим. Информация об отцовстве известного Джона Уилла Смита не вызвала того широкого резонанса, на который рассчитывал Ридель. Пара разоблачительных статей в интернете — и тишина. Возможно, в семье Смитов и был скандал, но развода не последовало. Отец Джозефа в это время проходил через тяжёлую и болезненную процедуру банкротства, и эта новость только усугубила его страдания. Ещё одна семья не удержалась на плаву. Правда, слухи об инцесте слегка раззадорили жаждущую скандалов публику — но ненадолго. Обсуждения в сети о порочной связи звучали плоско и неубедительно, а навыки Джозефа ценились сейчас высоко. Никто при здравом уме не собирался портить с ним отношения. Надо быть настоящим идиотом, чтобы в разгар пандемии ругаться с тем, кто может профессионально делать интубацию. После «разоблачения» Джон Смит позвонил Джозефу, но сразу сбросил звонок. Была ещё одна попытка связаться с сыном, но тогда Джозеф не смог ответить — и потом как-то не перезвонил. Позже от Джона пришло короткое сообщение с одним сухим словом — «Прости». Джозеф оставил его без ответа.

***

— Как ты думаешь, бабуль, …мы переживём этот вирус в том же составе семьи? — поинтересовался Макс. Но посмотрел не на бабушку, а на прародительницу с картины. Макс — врач, он знал, какой ценой ей далась эта беременность. Женщина с портрета взирала на него сквозь века: мраморно-бледная кожа, тонкие черты лица, небесно-голубые глаза, под которыми пролегли тени усталости. Ноги в добротных, но тяжёлых кожаных башмаках сильно отекли. До родов оставались считаные дни. Она едва могла нагнуться, чтобы затянуть шнурки, и в конце концов просто срезала их, чтобы не мешали при ходьбе. Девушка, приведённая в чужой дом как невестка, вероятно, слишком стыдилась просить о помощи. В доме имелась прислуга — об этом говорили богатая обстановка и безупречная чистота. Невестка Темнюков домашней работой не занималась — это было заметно по рукам: утончённым, нежным, не похожим на загрубевшие ладони простых девушек с портретов той эпохи. Предки Донованов никогда, никогда не брали себе жён для работы. Только для продолжения рода. Дети им давались всегда тяжело. Иногда даже приходилось прибегать к унизительной практике: брать будущую невесту в дом почти ребёнком. Чтобы вырастить её под наблюдением, сохранить здоровье, не дать ему испортиться от тяжёлой работы или скудного питания. Чтобы подготовить её к единственной функции — выносить и родить. Эта практика сработала. Благодаря ей, Макс появился на свет и сейчас интересом разглядывал этот портрет. Фиона мельком тоже взглянула на картину, но ничего в ней для себя не заметила. Ответ Максу она дала уклончиво — как и подобает провидице: — Состав семьи в любом случае не будет прежним. — Для меня важно сохранить его полностью, — строго произнёс Макс. — И что ты предлагаешь, Макс? –поинтересовался Лукас. — Предлагаю, чтобы старшие члены семьи поберегли себя. Изоляция. — Нет, — резко отрезала Фиона. Макс вздрогнул — будто получил пощёчину, но не позволил гневу вырваться наружу. — Я не советуюсь, Фиона, — резко сказал он. — Я ставлю перед фактом. — И что мне делать, Макс? Сидеть в укрытии? Поселиться в дебрях, откуда полдня добираться на воскресную службу? — возмутилась Фиона. — Воскресные службы — исключены, — отрезал Макс. — Ты сделаешь одолжение всему миру, если позволишь ему немного отдохнуть от своей шумной персоны. ​— Насколько всё серьёзно? — голос Лукаса выдавал полное, безнадёжное принятие. — Серьёзно, папа. Ты с таким в жизни не сталкивался. В моргах уже полно трупов, вскрытия запрещены. Информации мало, но ясно одно — к весне это не закончится. — И куда ты хочешь спрятать свою бабушку, сынок? — прищурился Лукас. — В трёхстах километрах отсюда. В лесном доме, доставшемся мне от Питера. К нему есть нормальный подъезд и вертолётная площадка. Меня это устраивает. — Знаю этот дом, — Лукас кивнул, вспомнив. — Отец там часто уединялся… Рыбачил, медитировал. Меня пару раз брал. Там рядом индейская резервация — в часе езды. Есть магазины, клиника. Доставку еды можно заказать. Не так уж всё и мрачно. — Ни за что, — решительно заявила Фиона. Макс раздражённо вздохнул. — Дом уже готов. Всё предусмотрено. Там можно жить, — сквозь зубы прошипел он. — Я могу переждать эпидемию у себя, — спокойно, но с нажимом сказала Фиона. — Там места хватит и для Элен, и для Якуба, и для Николаса. Мой дом куда больше подходит для жизни, чем эта… лачуга. — Нельзя, — жёстко отрезал Макс. — В Синевире уже вспышка. Одна местная кретинка приехала из Китая, а потом вместе с Серафимом они вскрыли храм и устроили массовую службу на Крещение. ​Он зло хмыкнул. ​— Полдеревни положили. Гады. ​— Это Каська, поповская сучка, и тут влезла! — вскрикнула Фиона. — Но Фейге ты же позволил остаться?! ​— Фейге — можно. Её боятся. К ней не будут бегать по каждому вопросу. — Может, есть другие предложения? — Фиона заговорила мягче. — Дом небольшой, — будто не слыша, монотонно продолжил Макс. — Если в нём разместить охрану и обслугу, то свободными останутся две спальни. Так что, ты бабуля, больше не сможешь косить под целомудренную дурочку. Придётся делить комнату с Николасом. — Чего?! Под кого косить?! Ах ты щенок! Сопляк! — глаза Фионы вспыхнули зелёным огнём. — Ну вот, договорились, — усмехнулся Лукас. — Охрану звать? Или справитесь без драки? Макс пропустил мимо ушей возмущения Фионы и насмешку отца, он продолжил: — Это ненадолго, бабуль. Месяца три, максимум. У меня есть мысли… Ну, предположения. Нужно немного времени. — И что? — вскинулась Фиона. — Лекарство придумаешь? В той же лаборатории, где мутантов штампуешь?! — Мы все немного мутанты, бабуль, — усмехнулся Макс. — Не умничай со мной! — Я и не пытаюсь. Я не собираюсь ничего придумывать. Для этого есть фармгиганты — пусть они спасают человечество. А у меня совсем другие цели. Фиона не хотела надолго покидать семью. И так уже было потеряно слишком много. Но Макс оставался непреклонен. По бескомпромиссному выражению его лица было ясно — решение он не изменит. Если понадобится, пожертвует даже собственной бабулей, откажется от неё. И от всех, кто пойдёт против его воли. — Ну, раз насчёт уединения мы договорились и возражений я не услышал, перейдём к следующему вопросу, — парировал Макс. — После взлома я поставил церковь под круглосуточную охрану. Теперь ваше мракобесие официально на паузе. Церковь закрыта как источник заразы — Только не говори при местных, что в храме зараза, — попросила Фиона. — Люди у нас — необразованная, фанатичная деревенщина. Они уверены, что в святом месте невозможно подхватить что-то плохое. Все они причащаются из одной ложки, целуют иконы, руки Серафиму… Ты сильно рискуешь, отнимая у них церковь. — Я поступаю логично, бабуль. В полном соответствии с карантинными требованиями, — устало выдохнул Макс и в третий раз взглянув на картину. Художник слишком реалистично изобразил его прабабку, не щадя и выставляя напоказ все непрезентабельные стороны её беременности. Макс мысленно поставил ей несколько диагнозов. Хотя, в те времена сама беременность уже была диагнозом. И всё же молодой женщине удалось и родить, и выжить самой. Первый её сын остался и последним. Макс перевёл взгляд на Фиону. Она встревоженно листала что-то в телефоне, а её лицо всё больше искрилось гневом. — Что это, Макс?! — вскрикнула она, не скрывая раздражения. — Зачем ты лез в эту перепалку дикарей? Ты же себе врагов наживаешь, и ещё каких! — Одним врагом больше, одним меньше, — пожал плечами Макс. — Да не говори так! Почему ты взялся за Серафима? Что ты творишь? — с явным упрёком и скепсисом прошипела Фиона, прищурившись, медленно зачитала по слогам: «…почему такая человеколюбивая церковь вдруг так агрессивно набросилась на мою дочь, родившуюся в непостижимый для них, искусственный, «греховный» способ?» — Ну зачем ещё об этом спрашивать у отца Серафима? — с едкой усмешкой спросила Фиона. — И, разумеется, публично! Или вот послушайте: «Сначала разберитесь со своими педофильскими скандалами, а потом лезьте в постель к чужим взрослым мужчинам». «Христианство — вот это великий тормоз, который на века остановил развитие человечества»… — Представляете, это он отцу Серафиму писал! — Фиона холодно оглядела собравшихся, ища себе союзников. — Серафим писал, что я живу во грехе и буду отлучён от церкви, — с презрением бросил Макс. — Да ты серьезно? Зачем тебе это, Макс? Что ты там ещё накатал? — Фиона нахмурилась, продолжая читать. «Описание мира в священном писании существенно отличается от снимков с самого простого спутника. К ним имеет доступ каждый школьник. А что вы можете дать современному ребёнку, неуважаемый Серафим?» — Да ты просто сопляк! Как посмел так писать Всечестнейшему отцу? Кто ты такой вообще? Тебя сожрут и отлучат! — Фиона почти кричала. — Я мусульманин, если кто-то ещё об этом помнит, — холодно ответил Макс. — Но вот ирония — именно я отлучил этого фарисея от церкви. ПРОСТО ЗАБРАЛ КЛЮЧИ и закрыл дверь. Фиона вскочила и резко схватила Макса за руку. — Это тебе дорого обойдётся, малыш! Ты немедленно извинишься перед Всечестнейшим, сделаешь щедрое пожертвование… И не смей думать, что местные хозяйки к тебе добры. Они в меньшинстве! Она продолжала дергать внука за рукав, пока тот не вырвался и не уставился на неё своими огромными, бездонными глазами. — Фиона, хватит городить чепуху. Мы с тобой не на кухне. И это Я… Я сижу во главе стола! А ты в моём подчинении и не можешь мне указывать, а только слушать и исполнять. — Между бровей у Макса появилась мимическая морщинка, придающая его лицу строгость, а заодно, и сходство с Питером. — Кто ты такая вообще? Замужем, вдова или просто покрытая? Если вдова или покрытая — должна подчиняться мне. Если замужем — представьте мне своего мужа, женщина! Фиона потеряла дар речи. Впервые ей не было чем крыть. Ещё так, как родной внук её никто не унижал. – Женщина, – вспыхнула она. — Мне известно, почему Питер перешёл из протестантства в греко-католичество, — продолжил Макс. — Он сменил религию, чтобы вступить с тобой в брак, Фиона. Чтобы Лукас не считался бастардом, а прошёл через каноническую легитимацию. Питеру всё равно на церковь. Наши предки меняли веру много раз. В династических целях. Фиона встала ошарашенная. Она действительно тайно обвенчалась с Питером ради Лукаса. Но не рассчитывала, что это станет известно. Макс сопоставил казалось бы несопоставимые факты — смену вероисповедания Питера и рождение Лукаса. Часы пробили полночь. Только теперь Макс убедился, что донёс до родных всё, что хотел. Он впервые собрал семью в этих стенах не как сын или внук, а как патриарх клана. И семье не оставалось ничего, кроме как признать его авторитет.

***

У многих пар имеются удобные места для секса. У Макса и Джозефа тоже было такое. Уютная софа в хозяйской ванной. У неё была мягкая спинка и удобные подлокотники. Всё что нужно, чтобы Джозеф мог распластать своего Макса, как хотел. Макс выглядел покорным, но это только видимость. В последнее время он слишком много перебрал на себя инициативы в сексе. Даже когда был в нижней позиции старался захватить лидерство. Джозеф стянул с Макса влажное полотенце и толкнул его на спинку софы так, что тот упёрся локтями. Макс не сопротивлялся, но инстинктивно сжал ягодицы — так было всегда. Несмотря на то что Джозеф видел его в таком виде сотни раз, Макс оставался натянутым, как струна. ​Ему требовалось время, чтобы обмякнуть и отпустить контроль. Джозеф закинул ногу Макса на подлокотник, получив полный доступ к самому сокровенному. Макс чувствовал неловкость: его жгло осознание того, насколько бесстыдно он выглядит в этой позе под пристальным взглядом партнёра. Он ощутил, как Джозеф почти насильно разжимает его там, заставляя расслабиться, чередуя настойчивые касания с нежными поцелуями. Быть настолько распластанным и желающим было одновременно унизительно и приятно. Джозеф обожал это тело — ещё не до конца зрелое, с юношескими выпуклостями и впадинами, с нежным пушком в паху, об который он так любил тереться лицом. Любил его запах — тонкий аромат скошенной травы с лёгкой примесью сена и ещё горькие нотки ореховых листьев из банного веника. Под ласковым напором опытных пальцев Макс становился всё более податливым. Джозеф осторожно повернул его лицо, до этого спрятанное в мягкой обивке, желая увидеть этот взгляд — то, как Макс теряет связь с реальностью. Тот глухо рычал, мотал головой, совершая последние, чисто формальные попытки сопротивляться. Первый же толчок вырвал протяжный стон — Джозеф попал точно в цель. Для Макса это стало моментом падения: словно почва ушла из-под ног, и он провалился в сладкую бездну. ​Джозеф обладал абсолютной властью над ним — пусть и не безграничной, но здесь и сейчас, на этой софе, она была неоспоримой. В такой позе открывался полный доступ к простате, и было невероятно круто чувствовать, как Макс выгибается и сжимается всем телом от острого удовольствия. Макс был самым нетерпеливым партнёром Джозефа и одним из немногих, кто мог кончить без единого прикосновения к члену. Иногда это случалось неожиданно — оргазм накрывал его от одной лишь мысли. ​Но сейчас он не желал быстрой разрядки. Макс до последнего цеплялся за контроль. Джозеф чувствовал это по тому, как он выкручивался, меняя угол, как до боли сжимал губы и как неистово, спазмами, сжимались мышцы ануса, принимая каждый толчок. Макс сопротивлялся развязке с яростным упорством. Когда стало ясно, что он вот-вот сорвётся и запачкает обивку софы, Джозеф попытался просунуть руку к его паху, но Макс лишь плотнее вжался в спинку, перекрывая доступ. Это была бесшумная битва. Но у Джозефа были свои методы. И их было много. Ему ещё было чем удивить этого упрямца. ​Он нежно проник рукой сзади в пространство между анусом и яйцами и слегка сжал. Неопытный Макс пока не подозревал подвоха. Всё так же раскачиваясь, он не забывал оттягивать разрядку. Джозеф чуть усилил напор, а потом… резко навалился всем весом, обездвиживая Макса и одновременно сдавливая промежность. Он чувствовал ладонью, как внутри движется его собственный член. Макс слишком поздно догадался о коварстве Джозефа и, уже не в силах сбросить его с себя, вскрикнул: — Нет! Джозеф… Перестань! Пожалуйста! Джозеф не остановился. — Нет, дорогой. Советую покориться. Если не хочешь — будет больно. Максу ничего не оставалось. Он почти неподвижно подставил свой зад и кричал. Этот бессвязный крик на незнакомом Джозефу языке казался красивым, плавным и мелодичным. Голос Макса — вот что ещё сильнее возбуждало Джозефа! Он плотнее прижался к его спине и сам застонал. Затеяв эту игру, он не рассчитал собственных сил — не учёл, что имеет дело с человеком, который сводит его с ума. Настолько, что даже он, со всем своим опытом, не в состоянии обуздать собственное тело. ​Джозеф не смог отсрочить разрядку — ни на миг, ни на долю секунды. Он кончил, едва услышав знакомый характерный скрип. А в следующий миг всё стихло: Макс наконец сдался и провалился в свой собственный оргазм, безвольно расплываясь по мягкой обивке.

***

Фиона осталась в библиотеке с Лукасом. Теперь она сидела на том месте, где раньше был Макс, и косилась на ту самую картину. Перед ней стояла начатая бутылка старого вина из коллекции Донованов. Его вкус её не впечатлил. Каждый раз, отпивая глоток, она кривилась и всё злее поглядывала на картину. — Тот неловкий момент, когда пра-пра миссис Донован — родная сестра моего прямого предка, — с нотками опьянения сообщила Фиона. — Только инцеста мне не хватало, — также пьяно усмехнулся Лукас. — Ах, нет! Никакого инсс…с-цеста. Нас разделяет гораздо больше, чем шесть поколений. Другие не помнят свой род дальше прабабки, а мы вот такие… Перед тем, как тебя зачать, Питер ездил в Европу, пересмотрел архивы… Всё чисто! Как по церковным законам, так и по нашим внутрис-с-с-семейным, человеконена… нена-витс…ничским. Человеконенавистническим. Вот так род строителей и архитекторов вновь соединился с хлеборобами и земледельцами. — И немного шарлатанами. — Ну как же без этого, — икнула Фиона. Лукас налил себе ещё немного вина и нашёл его вкус неплохим. В библиотеке раздались странные шорохи, и он огляделся, пытаясь выяснить источник. Потом послышался крик: — «Нет! Джозеф… Перестань, пожалуйста!» — Что это? — спросил Лукас. — Джозеф преподаёт урок твоему зарвавшемуся сынишке. — Ему больно? — Ну что ты, Лукас! Ему хорошо… Нам с Джозефом повезло. Лукас кивнул Фионе и недоумевая уставился на вентиляцию, пытаясь понять, откуда доносится звук. — Вентиляция здесь ни при чём. Ты же знаешь, как строили твои предки — ни одного помещения без окна. Какая к-к-консервативность! Ни г-г-гардеробной, ни клозета… без окна. Утром я велела протереть окошко, то что под потолком в ванной у парней… Оно освещает общий коридор с библиотекой. Тупые… тупорылые слуги забыли прикрыть ок-к-кно. — Согласен. Непрофессионально — оставить окно открытым. — Д-д-а! — ещё раз икнула Фиона. — Нужно сказать… Пусть утром исправят… А то… Макс стал такой подозрительный. Появился Николас, успевший переодеться в старый, будто поточенный молью кардиган. Не сказав ни слова, он взял со стола бутылку и унёс. Лукас с Фионой переглянулись: «эээ… чё это было?» — Знаешь, мама, — буркнул Лукас, — Макс, ну, он прав, да? Нам, конечно, не очень нравится, но… он прав. Вот этот конфликт с местными, с Серафимом… — Да, сынок, — протянула Фиона, — наш малыш рано понял, кто тут главный. Но он весь посёлок против себя настроил. — Нет, не он настроил, — замялся Лукас, — эти ребята всегда на нас косо смотрели. Мы просто стараемся не замечать, чтоб не нарываться. Но так нельзя. — Думаю, в скором времени посёлок чуть-чуть поредеет. Очистится от самых фанатичных, — протянула Фиона с полуприкрытыми глазами. — Я б на месте Макса им церковь открыла… Но он, знаешь, на это не пойдёт…