ANGIAK

Макс купил чете Кински дом. Ничего не сказав родным, он просто нанёс визит странной паре, а через две недели те въехали в новое комфортабельное жильё. ​Лукас ещё только обдумывал, приценивался, консультировался с риелторами и юристами, откладывал на завтра разговор с родителями жены, а его сын уже открывал счета на содержание их дома. ​Что удивительно, Максу удалось не просто наладить контакт с Кински, а сделать это на своих условиях. Пара наверняка знала, кем он приходится Джозефу, и видела всю ту грязь, что на него льют в интернете, но при этом принимала его так, будто он был им почти внуком. ​Что же до Рахмоны, Макс не раскрывал им, кто её генетическая мать. Это знали лишь немногие в узком семейном кругу. ​Поступок Макса заметно облегчил жизнь Агнес. Теперь, когда основные потребности её родителей были закрыты, тревожных звонков от них стало куда меньше.

***

​К середине февраля 2020 года федеральный Правительственный центр оперативной готовности Канады уже работал в режиме повышенной готовности, а к концу месяца уровень реагирования подняли до третьего — максимального для подобных ситуаций. ​По мере роста числа пациентов, нуждающихся в искусственной вентиляции лёгких, к работе привлекли студентов последних курсов и пенсионеров. Было принято решение упростить процедуру признания иностранных дипломов, чтобы ускорить пополнение кадров. Однако это лишь частично решало проблему — кадровый голод в системе здравоохранения назревал давно. Нехватку персонала в реанимационных отделениях восполняли за счёт молодых врачей и временно привлечённых специалистов. ​Фитцпатрик роптал и протестовал. У него забрали лучших сотрудников. Долгое время он приберегал вакансию в штате специально для Макса, рассчитывая забрать его к себе сразу после окончания резидентуры. Но теперь руководство решило, что в условиях пандемии таланты Макса в фетальной хирургии — непозволительная роскошь. Его, как и других старших резидентов, «распределили» туда, где было нужнее всего. ​В реанимационные отделения начали поступать пациенты из домов престарелых. Целыми домами. Только тогда Фитцпатрик осознал истинный масштаб ситуации — и больше не роптал. ​Макс чувствовал тревогу и нарастающее одиночество. С Джозефом они теперь почти не виделись: того перевели в общую интенсивную терапию, а Макса оставили в реанимационном блоке женской клиники. ​Ему пришлось экстренно вспоминать навыки анестезиолога-реаниматолога, освоенные еще в начале практики, и на ходу включаться в новые задачи. Макс выполнял почти ту же работу, что и Джозеф, но в статусе резидента — с меньшими полномочиями, но колоссальной нагрузкой. ​Смены у парней рассинхронизировались настолько, что видели они друг друга в основном спящими — и то нечасто. Оба привыкли к интенсивному графику, но нынешний ритм выжимал их досуха. Самым сложным было днями и неделями не ощущать физического присутствия партнёра, его поддержки. Иногда они пересекались за завтраком: один спешил на работу, другой только возвращался со смены. За ужином не виделись вовсе — каждый питался в удобное для себя время, на ходу. ​А главное — томительного секса в ванной на кушетке больше не было… Как и быстрых минут в гостевой уборной. Вообще никакого секса не было.

***

Увиделись в суде. После недель работы вразнобой Джозеф взял отгул на время заседания, а Макс был свободен до вечера. ​Им показалось, что они изменились — стали выглядеть иначе, взрослее. Их лица осунулись, скулы заострились, а глаза казались воспалёнными от хронического недосыпа. Постоянное ношение масок оставило след: у Макса появилось раздражение на коже, у Джозефа — мелкая сыпь. От них пахло антисептиком и дезинфицирующими средствами. Они были запредельно уставшими. ​Их оппонент, Себастиан Ридель, напротив, выглядел свежим и светился здоровьем. Он успел слетать на Карибы за считаные дни до введения чрезвычайной ситуации. Счастливый, в строгом костюме и белоснежной рубашке, идеально подчёркивающей свежий загар, он был готов к нападению. ​Тактику Басти, его конечную цель, было трудно предвидеть даже опытным адвокатам. Да и как понять абсолютно неадекватного человека? Логично, что лишать внука родительских прав Ридель не стремился — он был только сумасшедшим, но далеко не глуп. Оставшаяся без опеки малышка попадёт в приют, а затем — в приёмную семью. След такой маленькой, пока ещё безмолвной девочки легко может затеряться. ​Ридель вошёл в роль, изображая жертву обстоятельств. Его актёрская игра была безупречна. Он мастерски играл осиротевшего отца, лишившегося единственной дочери. Он оклеветал ушедшего в иной мир Питера и даже Макса. Теперь всё выглядело так, будто главными злодеями в этой истории были Донованы. Не Ридели отказались от внука, а Донованы запретили им приближаться. Не Ридели прогнали Макса со своего двора, а тот сам явился к ним с угрозами. ​Оказывается, это Макс не отвечал на письма доброго дедушки Басти и отказывался от его подарков, чем разбил больное стариковское сердце. Судья расчувствовался от слов хитреца, особенно когда тот рассказывал о своих поездках в Европу и о том, как днями простаивал у ворот школы, чтобы хоть издали увидеть внука. По словам Риделя, внук, увидев деда, прятался или просто сбегал. ​У Макса перехватило дыхание от этой невиданной, вопиющей лжи. Без сомнений, Ридель ездил в Европу и, наверняка, бывал на Ближнем Востоке во времена его учёбы. Но что это меняло? Факт в том, что в детстве он никому не был нужен. Несмотря ни на что, Макс многое бы простил Себастиану, окажись его слова хоть немного правдой. Но это были пустые надежды. ​— Макс не видел тебя ни разу, пока ты не влез в нашу жизнь! — с места выкрикнул Джозеф. ​Ридель привычно усмехнулся — лишь краем губ, но его взгляд оставался таким же холодным и презрительным. Судья оставил реплику Джозефа без внимания. Где-то позади послышался довольный смешок Паулы. В отсутствие ненавистной ей Фионы она окончательно расправила крылья, позволив себе пробраться в зал заседаний и вдоволь позлорадствовать, наслаждаясь чужим унижением. ​Судья попался глупый и неоправданно сердобольный. Он сочувствовал всем «оступившимся» и верил, что добротой можно исправить даже закоренелого преступника. При этом был фанатичным сторонником традиционных семейных ценностей. Эти убеждения часто сказывались на его судебных решениях. Макс с удивлением уставился на его простоватое лицо, не понимая, как такой человек продержался в профессии сорок лет. Неисправимый. ​Судья огласил вердикт, ссылаясь не на закон, а на собственное мнение. Он произнёс долгую тираду о важности семьи и уважении к старшим, подытожив, что бесчеловечно лишать пожилых и больных людей общения с единственной внучкой. ​Однако Ридель вовсе не выглядел старым и уж тем более больным. В зале суда он казался здоровее всех остальных. ​Джозеф хорошо понял слова судьи, но мысленно отказывался верить в их реальность. Это было несправедливо. В зале стоял гул, от которого кружилась голова. Ему хотелось броситься к Максу, чтобы поддержать его. Рядом стоял ассистент адвоката — человек молодой, который быстро предугадал намерение Джозефа и мягко, но решительно преградил ему путь. ​Сердце Джозефа разрывалось от отчаяния. Ассистент бегло и тихо объяснял суть решения: малышка должна проводить выходные с семьёй Риделей. Ещё каникулы? Теперь они не смогут единолично выбирать методы лечения и воспитания дочери. Вывозить её из страны тоже нельзя без согласия Риделей. Да кто они такие? ​Джозеф не мог понять, что происходит. Ладно бы они были плохими родителями или игнорировали замечания соцработников. Но нет — все рекомендации Макс выполнял с маниакальной ответственностью. Он переделал бывшую спальню Питера в детскую, покупал тонны ненужных вещей по первому требованию служб, только чтобы те отстали. Позже он отдавал весь этот хлам на благотворительность, даже не распаковывая все эти бутылочки, специальную посуду, приспособления для купания, приспособления для приспособлений… ​На Макса было больно смотреть. Симон держал его за руку и что-то нашёптывал. Джозеф уловил фразу об апелляции. Макс растерянно протирал запотевшие от слёз очки. Сегодня без них он почти ничего не видел. Бледный, измотанный недосыпом, он казался тенью самого себя. ​— …пределы провинции, — тихо повторил ассистент. — Что? — переспросил Джозеф. — Если понадобится выехать с ребёнком за пределы Альберты, нужно согласовать это с Риделями… ​Эти вопросы Джозеф решит позже. Того, что хочет Ридель, не будет. Сейчас всё его внимание было приковано к Максу. Макс выглядел странно, словно почва ушла из-под ног, но в глазах уже разгорался опасный, недобрый блеск. Он высоко вскинул подбородок, неестественно жёстко удерживая осанку. Измотанный, но нисколько не сломленный. Глядя на него, Джозеф, пожалуй, снова бы влюбился, если бы этот человек не завладел его сердцем давным-давно. ​У Джозефа почти не оставалось времени — его ждали на работе. Проходя мимо Паулы, он сознательно отвернулся, чтобы не дать ни малейшего повода для триумфа. ​В любом случае, сегодня Себастиан Ридель превзошёл её по подлости.

***

За время процесса Лукас не раз пожалел, что лично просил Симона решить вопрос с Риделями цивилизованным путём. Он просил ради Макса — чтобы его имя не трепали лишний раз в прессе, и ради Рахмоны — чтобы она потом не упрекала отца за то, как тот поступил с её прадедом. Проще было нанять киллера или сделать это самому. С Риделем цивилизованные методы не работают. Он — злая, умная обезьяна. Он хотел войны — и он её получит. У Донованов достаточно ресурсов, чтобы уничтожить сотни таких Риделей. Тысячи.

***

Себастиан ясно понимал, что переступил черту. Донованы этого не забудут. Но именно Лукас вызывал больше всего опасений. Ридель не питал иллюзий: стоит кому-то протянуть руки к его любимице, и этот человек пойдёт до конца. Даже на убийство. Фактически именно Лукас являлся отцом Рахмоны, а не Макс или его партнёр. Те ещё были слишком «зелёными» и не до конца осознали своё отцовство. ​Какое-то иррациональное чувство заставляло Себастиана действовать против логики, вопреки инстинкту самосохранения. Он и раньше ходил по краю, оставляя после себя пострадавших, но тогда он знал, с кем имеет дело. То были слабаки. Лукас же слабаком не был, хоть и позволил бывшей жене сесть себе на шею. ​Ридель без труда представил свой окровавленный труп на скользкой плитке туалета. И всё же его тянуло провоцировать. Он не спеша двинулся в дальний конец коридора — вовсе не потому, что ему приспичило. ​Он чувствовал спиной, как Лукас, не раздумывая, пошёл следом. Вскоре их опередил телохранитель: молча проверил кабинки, презрительно скользнул взглядом по Риделю и исчез за дверью. — Даже посрать не можешь без охраны, — протянул Ридель, встав к писсуару. — Могу себе позволить, — спокойно ответил Лукас, становясь рядом и не отрывая взгляда. — Так и будешь глазеть? — прищурился Себастиан. — Мне никто не запретит смотреть на твой член в мужском туалете, — ехидно улыбнулся Лукас и, почти не моргая, нарочно уставился на Риделя. Возрастная разница между ними была невелика, и Лукас говорил с ним как с ровней. — Ну, смотри, Лукас. Смотри… Не стесняйся, — Ридель даже чуть откинулся назад. — Тебе же нравится. Вы, богатые, — такие извращенцы. Вот и твой сын… Женат на мужике. Господи боже праведный! Он застегнул ширинку и медленно поднял взгляд на Лукаса, чтобы поймать реакцию. — Какое тебе дело до моего сына, Себастиан? — процедил Лукас сквозь зубы. — Это была сделка. И по условиям договора я не несу ответственности за… незапланированную беременность твоей дочери. — Она была несовершеннолетняя… — Мне жаль, Себастиан. Я неоднократно обращался в то агентство и не знал, что оно с настолько подгнившей репутацией. — Ты был у неё первым… Я читал дневники. Лукас опустил голову. Он никогда не стремился быть чьим-то первым — и терпеть не мог несовершеннолетних. Все его партнёрши были или ровесницами, или значительно старше. — Прости, — он выдохнул. — Я не сразу понял… А когда всё свершилось, я заплатил ей вдвое больше, чем было положено по договору, — Он поднял взгляд. — Что тебе ещё надо? А? Ридель громко засопел, резко подошёл к умывальнику и сосредоточился на мытье рук. Мыл с особой аккуратностью, словно пытался смыть с себя не только грязь, а и всю боль. Несколько раз подносил руки к дозатору с антисептиком. — Заплатил? Нет, ты ещё не знаешь, что значит «заплатил»! — правильное лицо Риделя-чернокнижника исказилось зловещей гримасой. — Это ты убил мою дочь! — Иди на хер, Басти, — Лукас резко схватил Риделя за рукав и оттащил от умывальника. — Ты думаешь, я убил твою дочь? Может это я вынудил её зарабатывать проституцией, вместо того чтобы учиться в школе? — Лукас развернул Риделя к себе и проорал прямо в лицо. — Почему ты всё время манипулируешь своей дочерью, если у тебя к ней нет ни капли сочувствия? Зеро! Она пошла в эскорт не ради нового платья, а потому что не могла жить с тобой под одной крышей. И почему она не побежала к тебе, отцу, когда забеременела? Ты её бил, мразь? Лукас попал в цель. На лице Риделя мелькнула тень сожаления — едва заметная, но настоящая. Но это было лишь мгновение. Он быстро прогнал её, и всё его естество снова стало холодным… прекрасным холодным. Да, зло не всегда уродливо и мерзко. Иногда оно принимает удивительно красивые формы. И это есть чистое зло. Самое злое зло. Ридель вырвался из рук Лукаса, подошёл к окну и, вдруг, громко, демонически расхохотался. — Слышал, что ты своего тоже бил. Он даже из-за тебя попал в больницу. Как же я тебя понимаю, — Ридель театрально изобразил на лице притворное сострадание, злобно сверкая глазами. — Вместо ребёнка тебе подсунули драного заморыша. Маленького, но уже опытного. Ты, наверное, боялся, что он поделится своим опытом с твоими законными детьми. А может, и тебя научит плохому? — Они не мои дети… — холодно бросил Лукас, сжимая кулаки. — Ну да… Чужие дети всё же лучше твоего извращенца, — Ридель вновь разразился ехидным смехом. Лукас почувствовал, как по спине пробежал холод. — Кто бы мог подумать, что мелкому засранцу так понравится долбиться в задницу, что не сможет остановить…ся… От фразы Риделя у Лукаса перевернулось что-то внутри живота, будто холодный клинок впился глубоко в самое нутро. Он физически ощутил, как на его лицо медленно наползла бледность. Было противно до тошноты, и так хотелось ударить этого ублюдка, стереть с его ухоженного лица всю эту маску, растоптать, унизить, убить. Лукас с трудом сдерживал себя — пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а сердце бешено колотилось. Он знал: эта мразь провоцирует, издевается, жаждет крови. Вестись нельзя ни в коем случае. Ридель даст ещё немало поводов для расправы — физической и не только. Но Лукас пытался найти другой путь, искать возможность решить проблему мирным путём. Или, по крайней мере, сделать попытку… — Басти, послушай, — Лукас сменил агрессию на доброжелательный, почти умоляющий тон. — Послушай… «Драному заморышу» было всего четыре. Я не требую от тебя сострадания… Просто давай договоримся, если оставим его вне этой истории. Он сделал небольшой вдох, стараясь подобрать слова. — Я могу компенсировать… Ну, знаешь, как компенсируют авиакомпании человеческие потери. Или ты хочешь своего собственного ребёнка? Думаю, ты не настолько старый. Питер был даже старше, когда зачал меня. Он посмотрел в глаза Риделю с надеждой и одновременно с тенью настороженности: — У вас ещё есть время, а у Макса — возможности. Только, пожалуйста, не мсти ему. — Что я слышу, Лукас? — в голосе Риделя сквозило презрение. — Ты просишь не разрушать жизнь своего ублюдка? Того самого. Напомнить кое-что? — Нет, Басти. Не нужно… — Лукас попытался звучать спокойнее. — Давай просто договоримся: ты не будешь трогать его дочь. Тем более у неё скверный характер. Зачем тебе этот геморрой? — С чего ты взял, что я хочу с вами договариваться, Лукас? Я давал повод? А? Если бы не твой сын, моя дочь была бы жива… — Я так не считаю, Басти, — попытки договориться таяли с каждым словом, — Вина твоей дочери тоже есть. Она не обратилась за помощью с абортом в подростковые организации. Предпочла издеваться над неродившимся плодом, пыталась вытравить его из себя. Пережимала живот, чтобы скрыть беременность. Зачем? Привлечь к ответственности женатого человека? Выйти замуж? Я ей чётко объяснил: Донованы не женятся на проститутках, не признают от них детей. Такое правило. Что она хотела, Ридель? А? — Ты говори… Говори, Лукас-с-с. Если хочешь выговориться. Я добавлю и эти слова в список твоих прегрешений, — холодно усмехнулся Ридель. — Макс не меньше пострадал от твоей дочери, чем она от него. Она пыталась убить уже сформированного ребёнка, сознательно причиняла ему боль. Что она за тварь такая… Вся в тебя? Да? Ридель молчал, а Лукаса понесло, он уже не мог остановиться. — Почему тебе его не жаль, Басти? Он же смотрит на мир её глазами. Зачем ты лезешь в его жизнь? Поверь, у него и без тебя проблем хватает. Сейчас он проходит плановый курс лечения после ранения. К тому же работает… Ты своими судами не даёшь ему нормально восстановиться. Видел его перебинтованное запястье? Знаю, видел… Там то, что ты подумал — катетер… У него ухудшилось зрение. Он это скрывает… Изо всех сил. Но я то вижу. Утром он искал на ощупь свои очки. Такой беспомощный… У меня сердце болит, видеть его таким. — И в чём же вина моей дочери, — удивился Ридель. — Моя дочь в него не стреляла. Это ваши семейные разборки с Макклайями. — Макс также страдает из-за проблем недоношенности. Твоя дочь хотела встретить Рождество, перед этим убив его? — Лукас, ты начинаешь бесить! Говори по существу. У меня тоже плохое зрение. Это — наследственность. Слепые мы! Слепые, — гнусавым голосом сказал Ридель. — Неправда, Себастиан! — резко перебил Лукас, его голос задрожал от сдерживаемой боли. — В наше время умеют отличать наследственность от внешних факторов. Семье прислали медицинскую документацию Макса со школы. Он всю жизнь разгребал последствия тупого поступка своей матери. Ему пытались провести серию операций на глазах, лечили медикаментозно. Он писал жалобы, потому что считал, что лечение лишь вредит ему, и из-за этого у него начались проблемы с учёбой. Представляешь, что он пережил? Питер — старый психопат — отказывался подписать отказ от вмешательств на глазах внука. Макс обратился в прессу, и только под давлением журналистов Питер разрешил отложить операции — но это всего лишь отсрочка! Медики угрожали Максу инвалидностью! И знаешь что? Он справился. Он научился жить с тем, что есть. Я не знаю, как Макс видит этот мир, но точно не так, как я или ты. Он делает сложнейшие операции под микроскопом, каким-то чудом обводит вокруг пальца медицинские комиссии. Твоя дочь создала моему сыну кучу проблем, но он не опустился до твоего уровня — он не винит её и даже требует, чтобы я не держал на неё зла. А я… я не могу. Просто не могу. Ридель довольно улыбался, слегка показав свои симпатичные клыки. В его взгляде не было ни капли сочувствия. — Больно, да? — усмехнулся он. — А я тебе не обещал, что будет приятно. Ты мою дочь пожалел? Лукас не понимал, что именно спровоцировало его вспышку агрессии. Быть может, странная улыбка Риделя, или мимика, или едва заметные морщинки у глаз? Он уставился на идеальный ботинок противника, затем перевёл взгляд на лодыжку, потом на упругое бедро, прикрытое тонкой тканью штанов — именно в это бедро он вцепился зубами. Они швырялись по всему помещению, умудрились разбить писуар и порезаться осколками. Лукас зачем-то обвинил Риделя в пластике и страхе старения. Ридель протестовал, кричал, что делает только брови, и пытался сжать шею Лукаса. Лукас доказывал до хрипа в горле, что его сын — не драный ублюдок, а Ридель кричал, что уничтожит его. Ульрих с помощником не спешили бросаться на помощь охраняемому лицу. Позволили ему немного выпустить пар. Разнять дерущихся было сложнее, чем казалось. Они явно были настроены драться до конца, прикончить противника, невзирая на последствия. ​И только когда Ридель, извернувшись, попытался своими балетными сильными ногами взять Лукаса в удушающий захват, противников пришлось растаскивать по углам. ​Ридель самостоятельно отряхнулся и подошёл к зеркалу, чтобы привести себя в порядок. Лукас же оказался под плотным контролем Ульриха. Тот одновременно через гарнитуру следил за Максом, который садился в машину, и за Джозефом, уже подъезжавшим к месту работы. При этом он тихо ругался, пытаясь на ходу привести в порядок лицо Лукаса и скрыть следы драки. Лукас вертелся, кидая полные ненависти взгляды на более спокойного и собранного соперника. И вдруг неожиданно заорал: — Смотри-ка, мир перевернулся! Вампиры теперь в зеркалах отображаются!

***

За две недели до своего первого дня рождения Рахмона сделала первые шаги. Ни Макс, ни Джозеф не застали этот момент — его записала на видео Грейс и сразу отправила отцам. Джозеф расплакался от переполняющих эмоций, а Макс посмотрел запись лишь в конце суточной смены. У него просто не осталось сил умиляться или как-то реагировать. После суда он вёл себя странно: сначала выглядел сломленным, а затем нарушил собственные правила ограничения контактов с малышкой из-за вируса и несколько ночей провёл рядом с ней — как в былые времена. После этих ночей Макс будто возвращался к прежнему себе, словно над его семьёй не висел несправедливый вердикт судьи. Первая встреча четы Риделей с правнучкой должна была пройти в отеле, который ранее принадлежал Смитам, а теперь был выставлен на продажу. Джозеф передал Рахмону соцработнице и остался ждать в вестибюле — все восемь часов. Макс не поддержал ни Джозефа, ни дочь, хотя в тот день у него был выходной. Себастиан не умилился при виде внучки — напротив, разочаровался. Это был вовсе не ангелоподобный светловолосый ребёнок, каким была его дочь и, судя по фотографиям, внук. Рыженькое дитя не блистало ни красотой, ни покладистостью. Себастиан всерьёз засомневался в своём родстве с этим маленьким исчадием ада. На самом деле ни у Басти, ни у его жены Августы не было опыта общения с детьми такого возраста. Их единственная дочь родилась слишком рано и большую часть младенчества провела под присмотром нянь — да и просто чужих людей. В сумке, которую Макс заботливо собрал для дочери, лежали детское питание, сменная одежда, детский горшок и… два подгузника. Соцработница объяснила, что малышку приучила к горшку Фиона, и в целом она справляется, но иногда случаются неожиданности. Неожиданность случилась сразу. Рахмона обмочила свои красные вельветовые штанишки, а заодно и брюки самого Басти. Соцработница быстро помогла всё исправить и на всякий случай надела на девочку подгузник. Басти великодушно улыбнулся: с кем не бывает. Подгузник казался хорошим выходом из ситуации. Но его спокойствие продлилось недолго. Вскоре с девочкой произошла новая неприятность — и выяснилось, что детское дерьмо пахнет отнюдь не цветами. От запаха Августа выбежала из комнаты, а соцработница предусмотрительно отошла в сторону, предпочитая координировать действия на расстоянии. У Себастиана из глаз хлынули слёзы, он отворачивался, но всё равно умудрился испачкать нос. — Вы уверяли, что она контролирует свои физиологические процессы, — сказал он, тщательно вытираясь влажной салфеткой. — С детьми всякое бывает. Раньше контролировала, я бывала у Донованов и знаю это точно. Теперь — нет. Она же совсем маленькая. Выложив в подгузник всё, что могла, Рахмона потянулась к сумке за едой. День прошёл для Риделя ужасно, но для малышки — довольно интересно. В перерывах между едой она кричала, швыряла в дедушку предметами и бесконечно наполняла подгузник. Те два быстро закончились, и Августа пулей выскочила за новыми — заодно дать себе передышку. В положенное время за малышкой явился Лукас. «Исчадие ада» тут же превратилось в ангела — улыбки, объятия, ни намёка на истерику. В номере царил бардак: вещи валялись повсюду, кое-что было испорчено. Лукас оценил взглядом весь этот хаос и довольно усмехнулся. Он был уверен, что Макс сумел повлиять на дочь, научив ту действовать на нервы Риделям. — Ты, Басти, не стесняйся, ломай тут всё, — с насмешкой сказал он. — Мы теперь родственники, сочтёмся. Я, кстати, решил купить этот отель. Открою здесь фитнес-клуб. — Сочтёмся… — скривился Себастиан. — Ты лучше скажи, чем Макс кормит свою дочь, что она так срёт? — Неожиданно, да? — мягко, почти ласково сказал Лукас и по-отцовски похлопал его по плечу. Когда малышку забрали, в номере стало тихо, но Ридели ощутили не облегчение, а странную пустоту. Августа выглядела как после марафона, Себастиан — как после бессонной ночи. Они были выжаты и явно не на это рассчитывали. У младших Донованов тоже было непросто. Джозефа тревожила реакция Макса — слишком спокойный, будто речь шла не о его дочери. И это был тот же человек, который в суде едва сдерживался при упоминании имени Риделя. По возвращении Макс, как врач, внимательно осмотрел дочь, несколько раз с подозрением принюхался и сухо сказал: — Она не пострадала. На следующий день он сообщил, что не собирается опротестовывать решение суда. — Нет, — категорично отрезал Джозеф. — Так не пойдёт. Это уже стокгольмский синдром. Следующие свидания проходили так же «весело». После второй встречи соцработница заявила, что Ридели справляются сами, и больше её присутствие не требуется. Как и предупреждал Лукас, у девочки был скверный характер. Она изводила Басти с холодной методичностью, будто чувствовала, куда бить больнее. — Какой же у тебя противный голос, – заметил Себастиан. – Будешь петь басом. — Контральто, — поправила Августа. — Один чёрт. Рахмона притихла, услышав, что речь о ней. Басти тут же вручил ей игрушку, но она отшвырнула её. Зато взгляд девочки прикипел к его часам. Часы когда-то принадлежали его отцу и стоимость оценивалась примерно в тридцать тысяч долларов. Откуда они взялись, оставалось загадкой. Басти снял часы и протянул их малышке. Та восторженно вскрикнула и затихла. Впервые девочка чем-то заинтересовалась, и Себастиан с удивлением отметил, что она даже симпатичная — если не считать слишком ярких волос и худого лица. В тот день он впервые позвонил Максу. Раньше они общались только через адвокатов. Повод был пустяковый: Рахмона перевернула еду, но кормить её всё равно нужно. Трубку долго не брали. Потом какая-то женщина попросила подождать, и через пятнадцать минут перезвонил сам Макс. Он не скрывал раздражения. Макс объяснил, что по вопросам питания нужно обращаться к няне. А если дочь неуважительно относится к еде — пусть остаётся голодной. По тону было ясно: его злит не звонок, а то, что его отвлекли от работы. Впервые Себастиан задумался, насколько сложна профессия его внука. Вскоре в номер постучали. На пороге стоял охранник Донованов с пакетом детского питания. Макс всё же позаботился о дочери. Себастиан сам не заметил, как привязался к Рахмоне. Его чувства оказались сильнее, чем он ожидал. Со временем её выходки стали терпимее — особенно после того, как она забрала себе часы. Он не понимал, что именно её привлекло, но забирать их не стал. Адвокат Макса подал апелляцию. Себастиан плохо запомнил оглашение решения — остались лишь разочарование и темнота. Он не думал, что способен на такую боль. После суда они с Августой вернулись в Ред-Дир. Она много плакала — жила от встречи к встрече. Даже Джозеф, глядя на неё, пожалел о пересмотре дела. Было ясно: Ридель — мразь, но вреда ребёнку он не причинял. Через неделю Лукаса вызвали в полицию. Августа заявила об исчезновении мужа. Желающих расправиться с Басти было много — но устроить драку в суде додумался только Лукас.