ANGIAK

Жизнь владельцев миллиардного состояния выглядела несколько иначе, чем представлял Джозеф. Это была не бесконечная вечеринка и не постоянный отдых в лучших уголках мира, хотя Макс и говорил, что они могут позволить себе такую жизнь — когда-то в будущем. При этом он просил никогда не забывать о семье Смитов: о родном отце и брате Джозефа и думать о грядущих поколениях собственной семьи. Это был тонкий намёк на то, что Джозеф не слишком деликатно обращается с деньгами. Джозеф всегда помнил о Смитах. Как тут забыть? Лукас выкупил часть их бизнеса. Ничего личного — просто он видел неплохую перспективу в своем приобретении. Видимо, Джон Уилл Смит был слишком привязан к своему отелю, который так бездарно потерял. Он даже прислал резюме на вакантную должность управляющего, но Лукас оставил его без внимания. Снова-таки — ничего личного, просто ему не нужен управляющий, который просрал свой бизнес. Вскоре Джозеф стал невольным слушателем телефонного разговора отца с Лукасом. Джон, звонил ему на личный, сказывалось близкое знакомство. Лукас хладнокровно врал, что место управляющего занято. Потом он начал расспрашивать, сколько времени Джону Уиллу Смиту понадобится, чтобы застелить постель, сколько номеров он успеет убрать за час, за смену… Джозефа закипел от злости. Невозможно было слушать, как унижают его отца. Он схватил Лукаса за плечи и ударил кулаком в грудь. Тот никак не отреагировал — сделал вид, что ничего не произошло, и не сдвинулся с места. В тот вечер Джозеф отказался от ужина. Ему было противно сидеть за одним столом с Лукасом. Макс принял сторону отца. Он оправдывал Лукаса тем, что Смиты поступили бы с ними точно так же. Макс сочувствовал Джону, понимал (или делал вид, что понимал). Но бизнес — есть бизнес. В то же время Макс лично пригласил Джона Смита на ужин, но своему отцу ни слова кривого не сказал. Джон с радостью принял приглашение Макса и навестил Донованов. Он был рад познакомиться с Джозефом — теперь уже в статусе своего сына. Сначала оба чувствовали себя неловко, испытывая взаимный стыд. Но потом нашли что-то общее и если бы не гомофобия Джона, с ним можно было бы даже иметь дело. Как ни странно, Джон согласился на унизительное предложение Лукаса — поработать «горничной» в своём бывшем отеле. Джозеф не понимал. После процедуры банкротства его отец хоть и утратил влияние, но по-прежнему оставался богатым человеком. И нанялся убирать он явно не ради денег. Всё дело в репутации.

***

С Максом Джозеф понял, что такое любовь. Это было не то, чем она казалась ему раньше, и даже не то чувство, которое он испытывал к Максу вначале. Тогда была симпатия, сильнейшее влечение — почти до безумия. Но это ещё не была настоящая любовь. Любовь они начали создавать вместе, когда Макс предложил жить вместе. Он подошёл к этому со всей серьёзностью, и Джозеф отвечал тем же. Он менялся — не только внутренне. Его тело становилось выносливее, жёстче, суше. Причиной были не одни лишь тренировки, но и перемены в питании: Джозеф ел сколько хотел и никогда не оставался голодным, но качество продуктов стало совсем другим. Лукас, как один из ведущих рестораторов города, организовал поставки продуктов со всего мира — не только для своих ресторанов, но и для семьи. Джозеф никогда прежде не был в такой хорошей форме. Макс тоже изменился — повзрослел, стал увереннее, вызывал у Джозефа гордость. Он рос профессионально, и Фитцпатрик уже нашёл способ вернуть его к себе. Вернуться в отделение должен был и Джозеф — он ждал, когда с больничного выйдет коллега, которого он сейчас заменял в интенсивной терапии.

***

Макс всегда знал, что не останется хирургом в Университетской клинике навсегда. Он набирался там опыта — и рассчитывал, что Джозеф пойдёт тем же путём. Макс был уверен: из них выйдет отличный профессиональный тандем. В Fertility Clinic он уже нуждался в Джозефе как в сотруднике — там их ждали по-настоящему интересные разработки. Однажды летним вечером Макс задержался в лаборатории. Их смены с Джозефом пока не совпадали, и он намеренно старался решить как можно больше вопросов сейчас, чтобы потом освободить время для него. Рабочий день давно закончился. В клинике Макс остался один — если не считать личного телохранителя и сотрудника охраны. После полуночи, завершив исследования, он привёл лабораторию в порядок: проверил оборудование, очистил и подготовил его к следующей смене. Биоматериалы аккуратно промаркировал и разместил в системах хранения. Ненужные реагенты и расходники утилизировал согласно протоколам. Затем тщательно продезинфицировал рабочие поверхности. В такие моменты он всё больше напоминал своего отца — тот так же педантично следил за порядком. На улице жара немного спала, и Макс, выйдя из клиники, наслаждался прохладным ветром, пока ждал машину. По правилам, она уже должна была стоять у входа, но задерживалась. Это было нарушением безопасности. Макс знал. Его новый телохранитель, вместо того чтобы вернуться в здание или держаться рядом, стоял чуть в стороне. За такую вольность Ульрих устроит ему разнос. Это будет позже, а сейчас Макс может себе позволить подставить ветру лицо. Неподалёку, за старым деревом, стояла поникшая мужская фигура. Человек неуверенно топтался, сделал несколько несмелых шагов навстречу. И замер, передумав. Макс подошёл сам. — Здравствуй, Себастиан, — он протянул руку. — Прости, что слежу за тобой. Не думал, что когда-нибудь такое скажу, но… я соскучился, — произнёс Себастиан в своё оправдание. Он всё время косился в сторону, боясь, что кто-то из охраны Донованов уже держит его под прицелом. Ему не верилось, что доступ к внуку оказался настолько прост. Тем более что человек, сопровождавший Макса, выглядел совсем безобидно — без спортивной выправки и ростом ниже охраняемого лица. — Как твой ковид? Вылечил? — спросил Макс с насмешкой. — Ты был прав. У меня не было ковида. Сейчас со мной всё хорошо, — Себастиан почему-то покраснел, будто от стыда. — Да ладно… — миролюбиво сказал Макс, беря его за руку и ведя за собой. Машина уже стояла на положенном месте, а телохранитель рядом нервно переговаривался через гарнитуру. Макс пригласил Себастиана внутрь. На этот раз это был не роскошный Rolls-Royce, а скромный, уже видавший виды Ford из гаража Питера. Они сидели рядом на заднем сиденье, почти вплотную, и оба чувствовали себя некомфортно. Себастиану даже было неловко за те злополучные записи, что он выложил в доступ. Безусловно, он был злодеем. Но злодеем мыслящим, харизматичным, грациозным. Опасно привлекательным. — Как Августа? — спросил Макс. — Не знаю. Мы расстались сразу после твоего визита… — в голосе Риделя не прозвучало сожаления. Он спрятал свою боль глубоко внутри. Макс ничего не сказал, и оба молчали до конца поездки. Приветливый дом Макса встретил Себастиана буйством красок цветущих кустарников. Казалось, розы, гортензии и рододендроны росли сами по себе, вольно и непричёсанно. Но это было лишь впечатление: солнечные участки занимали розы, в полутени пышно цвели гортензии, а в кислой почве под кронами деревьев — рододендроны. В воздухе смешивались сладкий аромат роз, свежая влага гортензий и едва уловимая терпкость листвы. Всё подчинялось строгому замыслу, выверенному так, чтобы сад выглядел естественным. Он был выдержан в английском стиле, на который сейчас мало кто решится, чтобы не прослыть старомодной деревенщиной. Мода требовала однообразных газонов и чёткой геометрии, но здесь царила упорядоченная свобода. Огромный белый пёс недоверчиво ткнулся Себастиану в живот и поднял на него тяжёлый, изучающий взгляд. Нервная дрожь пробежала по телу Себастиана, выдавая его страх. — Не боись… — сказал Макс. — Это Карагёз. Ему нужно тебя обнюхать, чтобы познакомиться. — Не люблю собак, — отрезал Себастиан. — Коты куда приятнее. — Это не про мою его кота, Себастиан. Поверь, на его фоне, Карагёз — очень даже приличный. Навстречу сыну вышел Лукас с Рахмоной на руках. Себастиану он явно был не рад — и имел на то причины: боль в рёбрах после неудачной попытки «поговорить» в суде напоминала о себе до сих пор. Зато Рахмона, увидев свою жертву, очень обрадовалась. От удовольствия даже клацнула своими хищными зубками. Она отлично помнила, сколько приятных вещей можно сотворить с этим милым человеком: отнять у него что-нибудь ценное и надёжно спрятать у себя; больно укусить — и папа за такое не отругает; а ещё — совсем не проситься на горшок. Последнее особенно веселило девочку, ведь она как раз переживала период освоения горшка. Рахмона была искренне благодарна отцу за такого приятного гостя и от радости захлопала в крохотные ладошки. У Себастиана сработал защитный инстинкт, и он попятился назад. Макс уловил его реакцию, усмехнулся и, игнорируя обиженный и требовательный визг дочери, потянул Себастиана в детскую. Бывшая спальня Питера, а теперь Рахмоны, пока ещё едва напоминала комнату маленькой девочки. Но в ней уже стояла уютная колыбелька, рядом с обычной кроватью, на которой можно было раскинуться во всю ширь. Рахмона сама решала, где ей спать: когда чувствовала себя взрослой — занимала большую кровать, а когда хотела побыть ещё немного крошкой — устраивалась в колыбельке В санузле была установлена детская сантехника. Макс сжал острый локоть Себастиана и подвёл его к шкафу. — Смотри, где твои часы! — таинственным шёпотом сказал он и подсветил телефоном щель между шкафом и стеной. Там действительно что-то лежало. — Я могу их забрать? — неуверенно спросил Себастиан. — Не можешь, — тихо ответил Макс, доставая из тайника те самые часы и несколько денежных купюр. — Это её добыча. Она проверяет свой тайник два раза в день: утром, как только просыпается, и вечером, когда все думают, что она спит. Ей неизвестно про камеры… — Очень необычный ребёнок, — удивился Себастиан. — А откуда у неё деньги? — Бизнес, — ответил Макс. — Она собирает каштаны и продаёт их Лукасу. — Каштаны? — переспросил Себастиан с недоверием. — Да, плоды конского каштана, — пояснил Макс. — Редкое дерево в этих краях. Очень странно, что именно нам его плоды приносят птицы. — И что, выгодный бизнес? — Вполне. Лукас платит ей пятьдесят долларов за корзинку. Но она уже собрала все прошлогодние каштаны и лишилась своего заработка. — Зачем Лукасу каштаны? Не уверен, что он сможет перепродать их дороже. — Плоды каштанов — имеют свойство прорастать в маленькие благородные деревья. Лукас, надо сказать, очень страдает, когда приходится их ликвидировать. Прошлой осенью я велел высадить все проросшие саженцы в парке Синевир. Но, увы, каштаны — чужаки в Альберте. Экологическая катастрофа в миниатюре… Рахмона росла умной девочкой и с каждым днём становилась всё сообразительнее. Макс немного побаивался, что его слишком развитая дочь догадается — тайник рассекретили. Он спешно убрал все сокровища обратно и поспешил вывести Риделя из детской. — Знаешь, Себастиан, — улыбнулся Макс, — давай я покажу тебе дом. Правда, я в нём сам толком пока не ориентируюсь. Будем изучать вместе. Начнём, пожалуй, с крыши… Он провёл Себастиана к лифту и нажал на самую верхнюю кнопку. — С крыши? Ты имеешь в виду чердак? — уточнил Себастиан. Возможно, Макс и имел в виду чердак, но передумал. Крыша — так крыша. С чердака было несколько выходов на крышу. Макс выбрал ближайший — металлическую винтовую лестницу, ведущую к люку. — Хотел крышу? — Макс бросал Себастиану вызов. Вызов его «старости». Вызов был беспрекословно принят. Макс выбрался через люк наверх и подал руку Себастиану. Помощь была гордо отклонена. Крыша имела небольшой наклон. Макс уверенно шагал вперёд, осторожно обходя ряды вентиляционных и печных труб, торчащих из поверхности. За ним, с не меньшей ловкостью и уверенностью, следовал Себастиан. Свежий ветер трепал их одежду, а над головой сияло бескрайнее звёздное небо. Дом стоял на вершине холма, и с его крыши город лежал словно на ладони: тёмная лента Норт-Саскачевана с редкими огнями по берегам, путаница дорог, подсвеченная фарами машин, и крыши домов, раскинувшихся у подножия. Ночной Эдмонтон сверкал, как оживлённое созвездие. Скользкая подошва туфлей Макса плохо сцеплялась с кровлей, и он всё время съезжал вниз. Себастиан легко и без напряга подхватил его за рубашку и вернул обратно. — Не ускользай… держи равновесие. — Скользко, — пожаловался Макс и, уже намеренно, поскользил к кованому парапету. — Съезжай ты ко мне. Себастиану, впрочем, не удалось спуститься так же легко и театрально — подошва его обуви цеплялась за поверхность и упорно отказывалась скользить. — Как тебе вид, Себастиан? — Макс кивнул в сторону задней части двора. В свете уличных фонарей белел ещё один дом, а рядом с ним поблескивал пруд под раскидистым каштаном. — Прекрасно… — отозвался Себастиан. — В том белом доме есть бассейн и несколько бань. Не знаю почему, но женщинам туда нельзя, даже Рахмоне. Такие странные правила семьи. — Я бы плюнул на такие правила. — А я не плюну… Макс положил локти на парапет и уставился вдаль. Ридель довольным взглядом окинул фигуру внука, отметив безупречную осанку, гордую посадку головы и длинную, сухую мускулатуру — явные признаки классической муштры у станка. ​— У тебя идеальная выворотность. Признайся, ты никогда не мечтал о балетной карьере? — с легкой улыбкой спросил Себастиан. — Издеваетесь, сэр? — Макс, наивно и без тени смущения, сел на край крыши и снял туфли вместе с носками, показывая Риделю свои босые ноги. Стопы выглядели израненными: несколько пальцев были туго зафиксированы ортопедическими бинтами для коррекции деформаций после старых травм, ногтевые пластины на некоторых пальцах были частично деформированы и вросли в кожу из-за неправильного роста, а сама кожа покрыта рубцами и зажившими ранами. Несмотря на это, было видно, что за повреждёнными стопами тщательно ухаживали — на них не было следов инфекции, а кожа была чистой и обработанной. Себастиан был слегка шокирован. Ему самому не раз приходилось снимать с себя балетки вместе с кровавыми мозолями, терпеть боль, но такого не видел. — Давно это у тебя? — С одиннадцати. У меня были переломы костей стоп и ладоней… Но я не люблю балет и не собирался заниматься им профессионально. — Макс, конечно, соврал насчёт балета. — Я тоже не люблю балет, — тоже соврал Себастиан. Он сел поближе к Максу и протянул руку к его ногам, желая прикоснуться. — Можно? — Нет! — запретил Макс и подтянул ноги к себе. — Ладно… Успокойся, — Себастиан отодвинулся, чтобы не раздражать Макса. Он понял, что не входит в число тех счастливчиков, кому позволено так близко подходить. — Всё нормально, — Макс посмотрел ему в глаза. — Джозеф заботится о моих ногах. Представляешь? Никто бы не стал этого делать ради меня, а Джозеф делает. Он прошёл специальные курсы, купил инструменты. Мои ногти теперь не ломаются пополам и почти не врастают. Мне нравится, как он касается меня, я люблю его заботу. Да, Себастиан, Джозеф для меня — не просто красивый член, как ты, наверное, заметил по тому видео. Себастиан чуть покраснел и осмотрелся вокруг, ища, на что бы переключиться. Его взгляд остановился на башне, подсвеченной маленькими лампочками-фонариками. — Интересно, что там внутри. Ты знаешь? — Нет… — честно признался Макс. — Можем вместе посмотреть. Макс обулся и потянул Риделя за собой. Чтобы попасть внутрь башенки, пришлось перемахнуть через высокие перила балкона, подвергая себя риску. Макс открыл стеклянную дверь, нашёл выключатель и включил свет. Стол, печь-толстобрюшка, диван, пара кресел, креденс… На полу стояла корзина с маленькими шариками из стекла и камня. Наверное здесь когда-то играли дети. — Ты знаешь, что это за шарики, Себастиан? — спросил Макс, подбирая один. — Я часто видел такие у других детей. — Точно не знаю… Ими как-то играют, может одним шариком выбивают другие. Не знаю, — честно признался Ридель. Макс высыпал горсть шариков на пол и толкнул один, словно играл в миниатюрный бильярд. — Какая бессмысленная игра… — прошептал Макс, опуская руку в корзину. Ощущение холодного, гладкого стекла ему странно понравилось. — Но… они красивые. Иди посмотри, Басти. Себастиан сел рядом и набрал в ладони шариков, внимательно разглядывая их причудливый, неповторимый узор внутри. Макс наблюдал за ним и чувствовал, как собственное настроение быстро меняется от восторженного к печальному. Он снова ощутил себя самозванцем, чужаком в этом доме, среди этих людей. Он, Лукас, Фиона… разве что Элен здесь по праву. Себастиан коротко взглянул на внука и нежно провёл кончиком пальца по уголку его глаза, стирая прозрачную влагу. — У Питера были ещё дети, — признался Макс. — Не Лукас — настоящие дети. Везде по дому их следы. Они писали свои имена на стенах, и их не затёрли. Значит, эти дети были важны. Я всё время натыкаюсь на их вещи, игрушки… Эти шарики… Наверное Питер работал здесь, а его «настоящий» сын тем временем играл на полу. Те дети ему не мешали. А я? Я его раздражал. Лукас тоже. — И где теперь эти дети, Макс? — справедливо заметил Себастиан. — Это твой дом по праву. Ты здесь хозяин. Просто избавься от их следов, если это тебе не нравится. Ридель предложил Максу простое и в то же время гениальное решение: «Избавься — и всё». Совет был принят мгновенно. Макс одним рывком открыл дверь и выкинул все шарики вместе с корзиной. — Так? — Не знаю… — покачал головой Ридель. — Как бы эти шарики не вернулись обратно, те, что уцелели. Я бы лично вынес их в мусорный контейнер или велел это сделать прислуге. — А ты умный, — усмехнулся Макс и толкнул дверь, ведущую на чердак. Как он и ожидал, вниз вели деревянные ступени. Под ними находился небольшой санузел с умывальником. Макс сам вымыл руки, испачканные пылью, и предложил Себастиану сделать то же самое. — Я оцифровал фотографии твоей мамы, — сказал Ридель после возвращения из туалета. — Хочешь посмотреть? — Не хочу. — Она была красивая. И это я говорю не потому, что её отец… — У полиции есть её фотографии… — отвернулся Макс. — Жаль, что ты их видел, — искренне расстроился Ридель. — Хотелось бы, чтобы у тебя осталась другая память о ней. Маленькой её часто путали с куклой. Искусно сделанной, красивой куклой. Она смотрела на этот мир так удивительно, будто пришла ненадолго: погостить немного… и вернуться к своим. К ангелам. — Фиона говорила, что по каким-то своим видениям не видела её зрелой. — Понятно… — вздохнул Себастиан. — Этот мир был не для неё. Мы действительно плохо справлялись с её воспитанием. Я учился балету, а всё свободное время работал, чтобы просто жить. Августа старалась, как могла, но у неё получалось плохо. Она боялась брать дочь на руки, боясь навредить ей. Так мы и попали в поле зрения соцслужб. Они только ждали, когда же мы оступимся. — Разумнее было отказаться от дочери, если не справлялись, — заявил Макс. — Я думал об этом. Но её жизнь не стала бы лучше. На неё так смотрели. Мы с Августой балетные, хорошо улавливаем эти взгляды. Ни её, ни меня не миновала твоя участь, Макс. — Себастиан внимательно посмотрел на внука, чтобы увидеть реакцию. Тот содрогнулся, значит, понимал. — Мы меняли страны, города — всё одно и то же. Нас с дочерью нигде не хотели оставить в покое. Сначала соцслужбам казалось, что мы плохо смотрим за своей дочерью, а потом, наоборот — слишком опекаем. Я мечтал, чтобы Агнета получила домашнее образование. Но на нас давили соцслужбы и заставили отдать её в школу, где было небезопасно. Всегда находились люди, завидовавшие ей и желавшие надругаться. Старшеклассники однажды затянули её в туалет, чтобы облапать. Агнета была маленькая и не до конца понимала, что происходит. Она всегда носила скучную одежду, но всё равно слишком привлекала внимание. В старших классах соцработники хорошо промыли ей мозги: настроили против семьи, подорвали наш авторитет. Я торчал под школой, присутствовал на всех её тренировках, забирал домой. А она… убегала. Я её бил… а она всё равно делала своё. И самое странное — зализывать раны бежала ко мне. В дверь постучали. Вошёл сонный, обозлённый Лукас, нарочито закутанный в длинный фартук. Он застелил стол свежей скатертью и спустился по ступенькам к сервировочному столику, чтобы снова вернуться с подносом. Макс переглянулся с Себастианом, недоумевая, с какой стати его отец взял на себя роль горничной. — Ты очень ошибаешься, пап, если думаешь, что я приму тебя на работу, — съязвил Макс. — Я работаю отцом, и ты меня не можешь уволить. Время видел? Кто тебя так поздно обслужит? На чердак Лукаса привела не только забота, но и любопытство. Ему было интересно: простил ли Макс Риделя или собирается сбросить его с крыши? На лице Макса невозможно было прочитать эмоции. Единственное, что понял Лукас: ему здесь явно не рады. — Если тебе, Макс, вдруг понадобится соучастник или спрятать тело, сразу крикни. Не стесняйся! — сказал он тихо, но так, чтобы Себастиан услышал каждое слово. Макс недовольно уставился на отца и проводил его взглядом вон из башенки. Дождался, когда хлопнет дверь, и поставил перед Себастианом тарелку с рыбным стейком. — Белок — это то, что тебе сейчас нужно, Басти. Не отказывайся. Басти не отказался. Кроме утренней чашки кофе в гостинице он ничего не ел. Целый день то шатался бесцельно по городу, то торчал под клиникой, где работал Макс. Ужинали молча. Оба заметили удивительное сходство в своих вкусовых привычках. Скучные тушёные овощи таяли на глазах, а блюдо со свежими томатами быстро опустело. Последнюю половинку Макс положил на тарелку Себастиану. Это уже было похоже на заботу, почти на жертвенность. Себастиан опустил глаза. — Почему у тебя нет ненависти ко мне, Макс? — спросил он тихо. Макс улыбнулся и отъехал на стуле от стола. — Должен ненавидеть? — Да, должен! Ты не всё обо мне знаешь, — начал свою исповедь Себастиан. — Я с Питером был знаком задолго до того, как познакомились наши дети. Он был моим первым заказом. Я писал заказные статьи на заре своей журналистской деятельности. Мы тогда только приехали в Канаду, и у нас отняли дочь. У статьи было идиотское название: «Сколько стоит ребёнок?» В те времена платить деньги за вынашивание детей считалось аморальным. Я тщательно изучил вопрос, каким было материальное положение Фионы до встречи с Питером (скажу сразу — никаким: два платья и пара белья), и каким образом у неё появился хороший дом, деньги на образование… Я узнал, как сошлись Питер и Фиона. Тебе это, Макс, должно быть интересно. Она выступала на празднике сбора урожая. У неё был акробатический номер. Через всю рыночную площадь натянули канат, и она на нём вытворяла разные штуки. Её наряд был бесстыже-провокационным— спортивный купальник, черные высокие чулки. В конце номера она намотала свою длиннющую косу на канат. Мужики завизжали от восторга. Уверен, она спланировано соблазнила Питера. Я раздобыл фото Фионы с того праздника. Оно попало на первую страницу сразу нескольких изданий. После этого на душе было мерзко. Но дочь мне удалось вернуть. Что касается Питера — он понес репутационные потери. Акции его газотранспортной компании немного упали в цене. Лукас тоже пострадал. Его пришлось вывезти в Европу, так как журналисты осаждали школу, в которой он учился. Всем хотелось сфотографировать «выгодную покупку» миллиардера. — Мне Питер ничего об этом не говорил, может, не знал… — Макса впечатлила исповедь Риделя. — Питер знал. Сразу после выхода статьи он встретился со мной. Не прислал своих шавок, а приехал лично, чтобы посмотреть мне в глаза… Портить мне жизнь не стал. Когда стало известно о тебе, Питер приезжал ко мне снова. Посмотрел на меня, осмотрел мой дом и сказал: «Ты знаешь». — И что, ты не хотел увидеть меня? Убедиться, что я похож на твою дочь? — поинтересовался Макс. — Тогда было не до тебя. Незадолго до визита Питера я ездил на опознание тела Агнеты. Августа словно сошла с ума. Я никогда не слышал, чтобы так кто-то кричал. Её не брали никакие препараты. Она лечилась, потеряла половину своего веса. Мне казалось, что она этого не переживёт. Я был вынужден врать всем, что это не наша дочь. Поверь, тебе не нужно было видеть, что творилось в моём доме. Я два года почти не работал. Только когда Августа проходила терапию в психиатрической клинике, у меня появлялось свободное время. Она действительно не помнит, что тогда происходило — всё время находилась под действием препаратов. А в остальном, Макс, у неё всё хорошо с головой. Если не спрашивать о дочери. Максу не трудно было представить боль Августы. Теперь он и сам был отцом. На столе стояла открытая, но пока ещё нетронутая бутылка портвейна с этикеткой, выцветшей от времени. 1919 — год основания этого дома. Макс знал, что Себастиан не пьёт, но всё же налил в оба бокала. — Выпей, Себастиан. Хуже не будет. Тот пригубил… и допил до дна. Сладость старого портвейна мягко обожгла язык, оставляя за собой густой, почти бархатный шлейф. Вкус был как эхо ушедшего века — терпкий. Напиток, переживший войны и смену эпох, теперь согревал его в маленькой башне на краю ночного города. Из-за режима и ответственности за семью Себастиан никогда ранее не пил алкоголь. Но сейчас он был кстати. Теперь уже сам Басти наполнил бокал — себе и Максу. Голова слегка кружилась… Кстати, Максу тоже было что рассказать Себастиану. Он хотел поделиться с ним тем, чего не знал пока никто. Даже Джозеф. — Эта мутация, — начал Макс, — появилась во времена великих эпидемий: сначала, вероятно, во время Чёрной смерти 1347–1351 годов, а потом закрепилась после вспышек оспы и туберкулёза. Это не одна поломка, а целая комбинация мутаций в нескольких генах: они вместе дают и иммунитет, и замедленное старение. Я нашёл в себе следы этой мутации недавно, но подозревал её существование давно. Думаю, сейчас по миру таких носителей — всего несколько тысяч. Мутация меняет наши клеточные рецепторы — те самые, через которые вирусы и бактерии цепляются к телу. Как с CCR5-Δ32 и ВИЧ: для вируса мы просто невидимы. Не для всех болезней, конечно, но для большинства респираторных и кровяных инфекций — да. Есть и другая сторона: мутация влияет на регенерацию клеток и длину теломер. Старение идёт медленнее, возрастные болезни приходят позже. Тот же Питер прожил сто десять лет, а в восемьдесят выглядел на пятьдесят. И до конца оставался в ясном уме. Так что мы с тобой немного другие, Басти. Вот такая условно выгодная мутация. — Почему «условно»? — спросил Себастиан. — Потому что за все приходится платить. Мутация меняет иммунологическую совместимость: если у матери нет таких же маркеров, её организм отторгает эмбрион. Поэтому ребёнок рождается только тогда, когда оба родителя — носители. Но исключения есть — Джозеф! Его роду удалось зачать ребёнка от представительницы народа кри. Его брат по отцу, Уилл, сумел заделать ребёнка обычной белой женщине. Причём особо не прилагая на то усилий. Джозеф, думаю, тоже так может. Я нет. Я стерилен для большинства женщин. И ты, Басти. Проверено. Мои сперматозоиды хорошо реагируют на любую яйцеклетку, а потом у них сбивается программа. Они отказываются себя вести как обычные сперматозоиды. Для своей дочери я использовал материал Агнес идеально для меня подходящий. — Жена твоего отца является матерью Рахмоны? — удивился Себастиан. — Биологической. Фактически Рахмона её раздражает. Джозеф вытянул из неё все моральные силы быть матерью. — Надо же, — усмехнулся слегка захмелевший Ридель. — И как наш вид до сих пор не вымер с такой сомнительной репродуктивной функцией? — Мои предки, Темнюки, подбирали невест в семьях долгожителей, где дети редко умирали от кори и дифтерии. У нас есть целые списки «подходящих» родов. А ещё действует инстинкт: носители нашей мутации находят друг друга там, где обычно собираются свои — в учебных заведениях… ну, некоторые — и в борделях, — Макс слегка намекнул на отца. — Поверь, у вас с Августой не было выбора, как быть вместе. Я своего Джозефа почувствовал задолго до знакомства и боялся поселиться к нему в комнату. — Пока что больше минусы в нашей мутации, — более трезвым голосом сказал Себастиан. — Не соглашусь, — возразил Макс. — Из плюсов — твоё отражение в зеркале. Как в шестьдесят выглядеть на сорок? — Ах ты, сопляк! — зашипел Ридель. — Мне нет шестидесяти! Какие сорок? Не х-хочу выглядеть на сорок. Сорок — это старый хрыч. Я м-может всю жизнь на диете! — Тебе не нужны диеты. В пределах разумного, конечно. У нас генетическая предрасположенность жить дольше, быть здоровее. Есть семьи, которые передают в наследство свои болезни, а мы вот — здоровье. Ты будешь выглядеть хорошо и в семьдесят! Думаешь, моя бабка Фиона раздвинула бы ноги перед дряхлым стариком? Н-е-е-е-т! Питер был красавчик! — Голос Макса уже не казался трезвым. — Понятно-о-о, — протянул Себастиан, — я, кажется, знаю почему наших предков нацисты использовали в программе… Лебен… Лебенсборн. Что-то знали гады. А мы никак не можем отмыться. — Нам не отчего отмываться! — с жаром перебил Макс. — Ты даже не немец, Себастиан, а чистокровный датчанин. Твой отец страдал от депрессии, а не был наркоманом. Мы не можем быть наркоманами и а-а-а алкоголь… ал-л-лкоголиками тоже. Ты просто не умеешь пить, Басти! — Ты тоже не умеешь, сопляк… — Ага! — икнул Макс. — У Августы есть немного немецкой крови. Но мы не нацисты. — Макс положил локти на стол. — Твои предки… те, которых похитили, всю жизнь искали своих. И… н-нее нашли. Те гады уничтожили всю документацию. А я нашёл. По генетической базе. Есть человек — Мартин. Д-дядя твоего отца. Он ищет тебя, Басти. Т-тебя! — Офигенная информация, Макс. Зачем ты мне всё это рассказываешь? — Хочу подружиться, — Макс беспардонно икал и нагло улыбался. Он был пьяный.

***

Ближе к утру, шаркая бархатными домашними туфлями, Лукас поднялся на чердак. Следов убийства в башенке не обнаружил. Он споткнулся о пустую бутылку и, едва удержав равновесие, наступил на стеклянный шарик. Лукас чертыхнулся и впервые позавидовал Фионе и Николасу, которые отдыхали в лесном доме. Ему же снова пришлось разгребать за Максом дерьмо. Несносный Макс. Лукас обречённо взял тряпку и принялся убирать следы недавнего застолья. Он напевал шутливую песенку про юного алкоголика и его дедушку, которую сочинял на ходу.