ANGIAK

Свежий северный ветер дул Джозефу в лицо. Светало. Лукас выгуливал в саду Карагёза. Или, скорее, Карагёз выгуливал Лукаса? Умному псу не нужен был человек, чтобы прогуляться — он сам мог устроить прогулку человеку. Джозеф снял с ветки резиновое кольцо и бросил вдаль — крупная собачья фигура рванула за ним. — У нас гость? — спросил Джозеф. Лукас кивнул. — Спит в его детской? Снова кивок. — Макс становится предсказуемым в своей непредсказуемости… — вздохнул Джозеф. Он почувствовал толчок в спину. Это Карагёз возвращал ему кольцо. Сегодня была последняя смена Джозефа в реанимации. После четырёх суток выходных он вернётся в фетальную хирургию. Целых четыре дня выходных! Четыре дня рядом с Максом. Джозеф уже забыл, как это — быть рядом с ним, как пахнет Макс, как пахнет счастье. Макса в спальне не было. Джозеф застал его в кабинете, перед распахнутым настежь окном. Он стоял, наслаждаясь прохладным ветром. Рубашка была небрежно наброшена на плечи, волосы развевались от сильных порывов ветра, а взгляд был лёгким и свободным, как сам воздух. Макс повернулся всем телом на звук, показав прекрасный торс. Джозеф задержал взгляд на его коже, удивляясь, как быстро зажили его шрамы: они стали бледными, почти незаметными, а детские раны словно никогда и не существовали. Но один шрам на кисти — тот самый уродливый — оставался свежим, резким, словно вчерашний. Джозеф почувствовал холодок по спине: почему именно этот не исчез? — Даже не верится… — прошептал Джозеф, стараясь убедить себя, что Макс здесь и это не сон. Он провёл рукой по его волосам, скользнул по плечу… Ветер играл с прядями, неся лёгкий аромат Макса. В голове словно зазвучала тихая мелодия, плавная и нежная, будто сама комната подхватывала её ритм. Джозеф напевал её, следуя движению ветра и теплу тела Макса, чувствуя, как музыка переплетается с каждым дуновением, каждым прикосновением, создавая гармонию, которую можно было только ощущать, но невозможно назвать.

Love me, love me, love me, love me Say you do Let me fly away With you For my love is like The wind And wild is the wind Wild is the wind

Голос Джозефа, неогранённый строгими преподавателями, звучал естественно красиво, будто расщепляясь на множество оттенков. Макс прикрыл глаза, ощущая, как каждое слово проникает в него. Лёгкая дрожь пробежала от затылка вниз по спине, щемяще растекаясь по плечам и груди, вызывая лёгкое трепетание по коже. Его дыхание стало глубоким и ровным, а в груди забился тихий пульс наслаждения — словно от прикосновения, словно от шёпота, который отзывался прямо в сердце.

Love me, love me, love me, love me…

— Люблю… — прошептал Макс. Джозеф положил голову ему на плечо и прижался лбом, всем телом… — Да-а-а… — выдохнул Макс, вдыхая запах волос Джозефа. Этого было мало. Хотелось прижимать его к себе до боли, до крика. Раствориться в нём без остатка. Джозеф поцеловал Макса в шею. Сначала нежно, влажно, а потом присосался крепче. Макс задышал быстрее — отметки на теле недопустимы в его профессии. — С моей-то репутацией… — грустно улыбнулся Макс, прикрыв ладонью покрасневший участок кожи. Джозеф не внимал его словам. Отвёрнув ворот рубашки, он жадно припал губами к подключичной ямке. — Меня возбуждает твоя белая рубашка, Макс… — прошептал он, не отрываясь. Макс таял от этих слов. Опустив руку вниз, он расслабил ремень на джинсах. Затвердевшему, увеличившемуся члену стало тесно в одежде, неуютно. Джозеф принял это как приглашение и осторожно запустил свою руку под тугой пояс. Он не нащупал там белья. Сжав влажную, гладкую головку, Джозеф не спешил освобождать её от тугих брюк, а медленно проводил большим пальцем… Ждал, когда Макс сам протянет круглую пуговицу сквозь петлю своих брюк. Прислушивался к тому, как тот дрожал и выгибался, больше не желая себя контролировать. Макс нетерпеливо зарычал и рывком стянул джинсы. Сам сжал руку Джозефа и направлял её точно так, как ему было нужно. Скоро ладонь Джозефа стала липкой от густой, горячей жидкости. Немного испачкались низ рубашки и ковёр — но Максу было всё равно. За молчание прислуги можно было заплатить. — Как всегда, не имеешь терпения, — шепнул Джозеф, мягко и с лёгкой усмешкой. — Еще как… Три недели без тебя, — ухмыльнулся Макс. Лёгкий толчок между лопаток заставил его опуститься на колени. Он выгнулся, упершись ладонями в пол, и, чуть улыбаясь следил, как Джозеф медленно раздевается. Первый толчок заставил Макса застонать, выгибаясь всем телом. Второй пришёл, когда он нетерпеливо повёл бедрами, и дрожь пробежала по позвоночнику. Макс ворчал, притихая, когда член упирался в простату, но шепот Джозефа мгновенно превращал сопротивление в покорность. Он пригнулся лицом к ковру, полностью отдаваясь, чувствуя растяжение и наполненность, которая заполняла каждую клетку тела. Толчки становились всё быстрее, сильнее. Джозеф цеплялся пальцами за ягодицы Макса, раздвигая их почти до боли — и оба теряли счёт времени. Они сопели, тяжело дышали и даже кричали, забывая обо всём: об открытом окне, о шуме улицы, о мире вокруг. Были только они и эти минуты, каждая из которых тянулась бесконечно. В момент кульминации Джозеф затих, а мгновение спустя издал долгий, ломающийся стон, полностью изливаясь в Макса. Макс задрожал в унисон и завалился на бок, сжавшись клубком. На ковре остался след — их общий след, безмолвный знак того, что они были вместе. Здесь и сейчас.

***

Себастиан Ридель проснулся в чужой, незнакомой спальне. Понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать события минувшего дня. Несмотря на то, что он выпил накануне, чувствовал себя прекрасно. Спал тоже хорошо — словно его укачивали странные, мистические сущности, очень доброжелательные к нему. В ногах мирно спал кот. Себастиану было чертовски уютно касаться нежной кошачьей шерсти. При внимательном рассмотрении назвать это существо просто котом было сложно. Но Басти знал, что в доме есть кот. Он вежливо терся об ноги, весело наблюдал, как Себастиан чистит зубы, терпеливо ждал, пока тот принимал душ. Однако покинуть детскую Себастиану не позволил. Кот скалил клыки и рычал, словно пёс. После недолгого препирательства Басти сдался и лёг на кровать. — Чёрт с тобой, сатанинское отродье, — бросил он в сторону кота и стал разглядывать кронштейн на стене, к которому крепился карниз. Крепление привлекало внимание Басти: оно было мастерски выполнено в виде бронзового дракона, когтями вцепившегося в стену. Сам карниз он держал хвостом. Кот устроился на груди Риделя и издавал странные, но приятные урчащие звуки. — Как тебя зовут, чудовище? Дьявол? Или, может, Шайтан? Ничего подобного. Лицо кота выглядело милым, почти ангельским. Поверив ему, Себастиан сделал ещё одну попытку покинуть комнату — но неудачную. — Понял, — догадался Ридель. — Ты, дьявольское отродье, мохнатый оборотень, решил сделать меня своим заложником. Нет, чтобы вести себя прилично, как Карагёз. Смотри, какой воспитанный пёс! Себастиан с грустью посмотрел в окно, где на газоне развлекался воспитанный Карагёз. Служанка, бросающая ему кольца, выглядела несчастной, и на пса она смотрела с явным раздражением. Видно, что собаки ей не по душе. Интересно, с какой целью работодатель заставил её делать эту работу? И сколько ей за это платят? Себастиан уже хотел окликнуть служанку, чтобы та помогла освободиться от кота-психопата, но взгляд его зацепился за секретер, в котором хранились разные школьные вещи Макса. Ячейки оказались незапертыми, и у него появилась возможность рассмотреть содержимое: детские фотографии Макса, выписки с оценками, характеристики. Среди сотни бумаг он обнаружил множество нераспечатанных, довольно старых конвертов. Некоторые были подписаны детской рукой некоего Эттвела Тайлера. Себастиан вскрыл несколько писем. Он не видел ничего предосудительного в том, чтобы прочитать невостребованную корреспонденцию, пусть и адресованную не ему, а Питеру. В письмах маленький Макс (как догадался Себастиан) отчаянно добивался внимания своего деда. Он вовлекал его в шахматную партию по переписке: расчертил на тетрадном листе в клетку шахматную доску и прислал её с первым ходом. Питер не отвечал. Наверное, Макс решил, что дело в нём — может, доска получилась кривоватой. В следующий раз он чертил её аккуратнее, доводя линии до идеала. Когда и это не подействовало, он стал делать ходы и за Питера, и за себя. При этом в каждом письме называл его по-детски выдуманно и ласково: «милый дедушка», «мой самый-самый дедушка», «дедушка лучший на свете». Макс пробовал разные способы сблизиться с Питером. Но Питер не утруждал себя даже чтением детской писанины. Со временем в письмах Макс стал обращаться к нему уже более холодно — «сэр». А потом поток его писем иссяк. На некоторых конвертах были заметны следы вскрытия, но потом их аккуратно заклеили. Себастиан предположил, что это мог сделать Лукас. На его месте Басти поступил бы точно так же — прочитал бы из любопытства, а потом постарался бы скрыть следы. Себастиану стало мерзко от такого детского унижения. Но вместе с тем он ощутил и укол злорадства: Лукас тоже видел эти письма, а значит, теперь знает, через что прошёл его сын. Пусть живёт с этим знанием. Были и другие письма — некоторые, написанные своеобразным полупечатным почерком некоего Рахмона. Эти уже были вскрыты и прочитаны все до единого. В них Рахмон советовался по поводу медицинских ситуаций Макса, сообщал о проблемах его роста и психического развития. Последним был толстый конверт от «Дахила Сафари», подписанный скупым, невероятно быстрым почерком уже повзрослевшего Макса. В письме он сообщал о наступлении своего совершеннолетия (подчёркнуто – по документам) и, в связи с этим, о прекращении опекунства Питера. Текст был написан сухим, почти канцелярским языком — Макс переболел свою боль. К письму прилагались длинные, за одиннадцать лет, банковские распечатки и схема погашения долга за своё образование. Там же лежали копии дипломов и писем о зачислении его сразу в несколько университетов Англии и один в Швейцарии. Вероятно, Макс был слишком молод и самонадеян, полагая, что теперь окончательно отделался от Питера и сможет сам выбирать, где учиться. Ни в один из этих желанных университетов ему так и не удалось попасть. Судя по новым складкам и потёртости бумаги, это письмо перечитывали много раз. Оно явно озадачило Питера. Себастиан обратил внимание, что Макс писал Питеру не напрямую, а через адвоката. Такие отношения между родным дедом и внуком ему не казались дикими. Но лучше никаких. Он настолько увлёкся чтением чужих писем, что не заметил: на кровати сидел не только кот. За ним внимательно наблюдали. Себастиан обернулся и встретился взглядом с Лукасом. Как он успел войти в детскую так тихо, почти неслышно? В этом доме было столько странного, что уже ничего не удивляло. — Никогда не любил эту комнату, — глухо сообщил Лукас. — Здесь всегда холодно. Себастиан с ледяным спокойствием неспеша сложил письмо и положил на место. — Этот мирт… Его запах везде, — продолжил Лукас, подходя к кадке с благородным деревом. — Да… Стиль этой комнаты заметно отличается от твоей роскошной квартиры в Калгари, — заметил Себастиан с легким оттенком журналистской осведомленности. Лукас сломал ветку мирта и растёр листья между пальцев. По комнате разлился насыщенный аромат. — Я велел подать сюда завтрак, — заявил Лукас. — Как ты на это смотришь, Басти? Басти взял веточку мирта у Лукаса, поднёс к носу, глубоко вдохнул и неоднозначно сдвинул плечами. Он, конечно, предпочёл бы перекусить в компании внука. — Максу сейчас не до нас. Он занят Джозефом, — многозначительно подмигнул Лукас. Себастиан согласился и нисколько не пожалел. Маленький ажурный столик был накрыт у окна, прямо под миртом. Они с Лукасом пили кофе из толстозадого кофейника и заедали пьяным шоколадно-вишнёвым пирогом. Ридель смаковал насыщенный, горьковато-алкогольный вкус у себя во рту. Он позволил себе настоящее удовольствие. — Этот пирог приготовили ночью, — объяснил Лукас. — Все мои рестораны из-за пандемии работают с ограничениями. На моё благосостояние карантинные меры не влияют, но людям нужна работа. Мы начали готовить еду на заказ и получаем много заказов. Я почти единственный в городе, кто не уволил персонал, а, наоборот, увеличил его штат. Себастиан положил себе ещё кусок пирога, совсем не заботясь о фигуре. Она у него была безупречная, настолько, что это даже слегка смущало. От алкоголя в пироге приятно кружилась голова. — Чем ты сейчас занимаешься, Басти? В смысле, работой, — нетактично поинтересовался Лукас. — Можно сказать, ничем, — ответил Басти с лёгкой усмешкой. — Есть пара не очень перспективных изданий: интернет-журналы и одно печатное. Они почти не приносят прибыли, но когда нужно, могу устроить вброс, повлиять на общественное мнение. Осведомлённые люди обращаются. Если тебе понадобятся такие услуги — милости прошу. — Понадобятся, Басти. Ты очень талантлив в манипуляциях. Но сейчас хочу предложить другое. Ридель вопросительно приподнял бровь. — Макс строит общественную церковь, — сказал Лукас, — в поселке. Точнее, откупается новым зданием от местных жителей. Он хочет, чтобы старая церковь осталась в семье. — Что я должен? — уточнил Ридель. — Я присматриваю за строительством и вижу, что настроения против нашей семьи в поселке довольно негативные. Мне нужен помощник… тайный агент, — Лукас посмотрел на Себастиана взглядом, в котором читалось сомнение. Тот всё понял. — Доверяй мне, Лукас. Я слишком привязался к малышке, чтобы ей навредить. К своему несчастью. Она — единственная, кто продолжит мои гены. — Не единственная, Себастиан. Есть ещё двое мальчишек на подходе… Один из них тебе биологически родной, — признался Лукас. — Надеюсь, на этих детях Макс с Джозефом не остановятся. Лукас подлил Себастиану в кофе немного вишнёвой настойки, стараясь угодить. «Кухонная магия», — сказала бы Фиона. — Тебе надо купить дом в поселке, — продолжил он, — и переехать туда с Августой. Всё должно выглядеть так, будто ты получил перспективную работу и обживаешься на новом месте. Работой я тебя обеспечу — будешь вести бухгалтерию при строительстве. Остальное… импровизация. — Для работы бухгалтером у меня нет соответствующей квалификации, — сухо заметил Себастиан. — К тому же Августа больше ни за что не согласится быть моей женой. — У тебя достаточно ума, чтобы понять, воруют или нет – вот и вся бухгалтерия, — отрезал Лукас. — Большего от тебя не требуется. А Августа… Я попрошу Макса поговорить с ней. Себастиан принял условия Лукаса — не из-за работы, а потому что видел в этой роли собственный интерес. Лукас же смирился с появлением Себастиана в жизни своего сына. Впрочем, он никогда и не был против родителей Агнеты. Чем он лучше их? Лукас взял Себастиана за руку и повёл вниз, на второй этаж, туда, где с лестницы открывался вид на гостиную. Громко гремел рок-н-ролл. Макс и Джозеф танцевали. У Макса движения были лёгкие, непринуждённые; Джозеф двигался чуть странно, но и он танцевал отлично. Взгляд Себастиана то и дело цеплялся за идеальный затылок Макса и развевающиеся волосы Джозефа. А ещё там была Она — их яблоко раздора. Рахмона металась по комнате на своих худеньких, чуть кривоватых ножках, уверенная и деловая, как порыв ветра. Золотая копна волос мелькала так быстро, что за ней было невозможно уследить. Она танцевала, как бешеный эльф, и была беззастенчиво счастлива. Казалось, для неё не существовало гравитации: с разбега она прыгала на диван, потом на спину одному из отцов, а оттуда — прямо в руки к другому. Лукас переглянулся с Себастианом и сразу понял, что тот метит на малышку. — Даже не проси, — отрезал он. — Я не собираюсь переманивать Рахмону к нам. Если сейчас забрать у них дочь, Джозеф тут же начнёт тискать Макса… прямо здесь, на диване. А оно мне надо? У кого-то потом будет зудеть зад. Он ухмыльнулся и, чуть приглушив голос, добавил: — Давай лучше мы к ним — танцевать.

***

Вирский альманах

Доброго здоровьица, дорогие синевирцы! Сегодня у нас 22 июля. На ёщё один день ближе к тому времени, когда пандемия станет лишь воспоминанием. Именины празднуют Болеславы и Марии. Всем нашим дорогим и уважаемым Болеславам и Мариям — долгих лет, здоровья, и чтобы счастье липло к вам, как кот к тёплому пледу. Кстати, по церковному календарю сегодня — день успения святой мироносицы Марии Магдалины. Говорят, она заступница всех женщин, особенно тех, кому тяжело на душе. Ей молятся и о здоровье, и о правильной дороге в жизни. Так что вспомните сегодня в молитве наших больных и немощных. А теперь о ковиде. В Синевире, по последним (или не очень последним) данным: — болеют: 355 человек; — ушли из жизни: 48 (включая тех, кого добили осложнения); — выздоровели: 240. Хотя цифры сухие, за каждой из них — чья-то жизнь. Пожелаем здоровья тем, кто борется, и вечной памяти тем, кого уже нет. Мир сегодня тоже не спит: в нём отмечают международный день гамака (если у вас есть — проверьте, не погрызли ли его мыши), день посадки деревьев в Центральноафриканской Республике, день национальной прессы в Азербайджане и день революции в Гамбии. Чужие праздники, но кто мы такие, чтобы не порадоваться за людей? На десерт — музыка. Рекомендую всем послушать Дамский вальс — «Ішло дівча лучками» в исполнении очаровательного трио: Марианны Палагн, Софии Тейлор и Анны Ференц. P.S. Сегодня ко мне во двор забежал незнакомый рыжий пёс. Хозяин, не волнуйтесь: ваш друг сыт, спит под грушей и не собирается идти домой без угощения. Себастиан Ридель.

***

— Вот так облизал! — бросил Лукас, не отводя взгляда от экрана. Тёплый закат мягко обволакивал террасу, бросая длинные тени. Он качался в кресле-качалке рядом с Джозефом, оба погружённые в медленное созерцание уходящего дня. — Я что-то пропустил? — прищурился Джозеф. — У Марианны теперь фамилия Палагн? Ты её, случаем, не удочерил? — Нет, — усмехнулся Лукас, — это Николас дал ей свою фамилию. У него к ней, знаешь ли, особая симпатия. Только Фионе — ни слова. Кресло под Лукасом скрипнуло, и спящая на его груди миниатюрная Рахмона сладко крякнула. Стоило ему замереть, как малышка недовольно вытянула худые ножки. Лукас послушно продолжил раскачиваться. Он продолжил читать, теперь уже личное сообщение от Риделя: — «Синевирцы, как общество, относительно не глупые и достаточно сплочённые, но многие из них страдают религиозной маячнёй. Уверен, ими несложно манипулировать, как и пошатнуть авторитет отца Серафима. Приняли меня доброжелательно. Я им наврал, что родился в Синевире. Сразу нашлось несколько десятков человек, которые знают моих родителей, трое учились в одной школе с моим покойным отцом. И ещё объявилась одна очень близкая подруга моей матери. Человеческая память — она такая! Дом я выбрал тот, что ближе к водопаду. Буду по ночам слушать шум воды. На чердаке я нашёл старинный кассовый аппарат. Он прекрасен: при открытии и закрытии издаёт приятный звон. После небольшой реставрации я подарю его Рахмоне — пусть прячет там свои деньги и ценности.» Рахмона, услышав о подарке, весело заёрзала на груди у Лукаса. Подарки она любила, а дедушка Басти плохого не подарит. Джозеф подошёл к Лукасу, пригладил на дочери торчащий рыжий локон и спросил: — Как же тебе удалось приручить такого старого психопата, как Ридель? Он же только что из твоих рук не ест… — Это не я… — виновато опустил глаза Лукас. — Рахмона. Она влюбила его в себя. — Ну не знаю… — задумался Джозеф. — Может, он и не такой психопат: малышку любит, за Августу переживает. Кстати , надо поехать с Максом и забрать её. — Нет, — возразил Лукас. — Макс справится сам. Ты её только напугаешь. Лучше напиши Себастиану, пусть приберётся в новом доме и наведёт уют. Чтобы Августа не вынесла ему мозги. Если она хоть немного такая, как наши женщины, — обязательно вынесет.

***

Поздно вечером Макс крепко поцеловал спящего Джозефа и пошёл в кабинет. Он открыл соцсети и нашёл человека по имени Мартин Берлинг, после чего выслал ему фотографию тех самых часов, которые так бережно прятала его дочь. В Копенгагене уже было утро, и ответ пришёл почти мгновенно: многозначительные знаки вопроса, и больше ничего. Макс проигнорировал их, но добавил незнакомца в семейный чат — потому что, так или иначе, он был частью его семьи. Предположительно, Мартин Берлинг был человеком почтительным, хоть и общался привычными среди молодежи «наскальными знаками». Он осторожничал, мимикрировал. Что ж, Макс кинул ему зацепку — пусть хватает, как сможет. Этот человек из соцсетей обладал ценными знаниями и уникальной генетической информацией. По сведениям Макса, значительную часть своей жизни он посвятил поиску некогда похищенного из семьи младенца. Желание найти утраченное держало его на этом свете. Макс не мог вернуть Мартину утраченное, но мог свести его с Себастианом Риделем — сыном того самого младенца…