ANGIAK

Макс был готов к гибели плода на любом этапе его развития — это предусматривалось его профессией. То, что не родилось, не может умереть. Но он боялся другого: что его сын всё же появится на свет, и ему придётся пережить невыносимое. Период оцепенения быстро сменился желанием действовать. Хотелось что-то делать, хоть что-то, лишь бы двигаться. Обязанности перед семьёй требовали сдержанности, обдуманности, не создавать лишней суеты. Его маленький сын, вероятно, находился в заложниках. Осознание этого делало дыхание трудным и одновременно хотелось выть.

***

Посреди ночи Джозеф вздрогнул от резкого шума. Это было уже во второй раз. Сорвавшись с постели, он метнулся к тайнику, выхватил препараты и рванул в библиотеку. То, что открылось его глазам, напоминало разгром после шторма. В прошлый раз Макса не могли удержать даже трое взрослых мужчин. Теперь он держался на грани — будто понимал, что творит, но всё равно тонул в безумии, не в силах остановиться. Джозеф окинул взглядом ущерб: опрокинутые шкафы, изуродованные книги, вдребезги разбитая шахматная доска, разбросанные фигуры. Всё это Макс успел уничтожить за считанные минуты — а может, и секунды. Утром у Николаса будет немало хлопот. Себастиан, ночевавший в детской и прибежавший на шум, мог бы многое рассказать о безумии Макса. Подобное он уже видел у Августы. Только у неё волна безумия нарастала, словно цунами, сметая всё на пути, а у Макса — откатывалась, оставляя его выжатым и изломанным. Макс лежал навзничь на полу, футболка задралась, открывая худой торс. Его грудь ходила ходуном, дыхание было рваным, будто он только что пробежал огромную дистанцию. Кулаки — в крови, кожа содрана до мяса. Лицо побледнело, но глаза безумно горели. — Макс! Ты слышишь меня, Макс?! — надрывался Джозеф. — Есть ещё дети. Они не виноваты… Есть я… в конце концов! Слова, сказанные почти криком, пробивались сквозь хаос в голове Макса. Он прислушивался, цеплялся за голос, как утопающий за спасательный круг. «Значит, будет толк, — отметил про себя Себастиан, — Августа в подобном состоянии отказывалась слушать». — Молодец… хорошо… — тихо проговорил Джозеф, коснувшись руки Макса и быстро накладывая жгут. Макс без сопротивления позволил сделать себе инъекцию. Послушный, как измождённый ребёнок, он отдался в чужие руки. Сознание вскоре начало проясняться, а душа затихла, словно опустилась на дно холодного озера. Он увидел разрушения, причинённые собственными руками, но под действием препарата остался равнодушен — взгляд скользил по разрухе, не задерживаясь. Вскоре вошёл Николас, нагруженный стёгаными одеялами. В библиотеке всегда было прохладно, даже в разгар лета. Одно одеяло он подмостил Максу под спину, другое — под голову, а ещё одним Джозеф плотно укутал его. Так Макс и остался лежать на полу — до предела одинокий и несчастный За исключением вот таких эпизодов Макс держался удивительно неплохо. Он продолжал работать, хотя к серьёзным операциям Фитцпатрик его не допускал. Да и сам Макс всё прекрасно понимал: руки дрожали, а под действием препаратов он становился медлительным и рассеянным. Но в разгар пандемии хватало другой, менее тонкой работы. До утра оставалось ещё несколько часов, и Джозеф решил провести их в библиотеке рядом с Максом. Он взял красный плед и улёгся в углу дивана, изредка вслушиваясь в его дыхание. Тем временем Себастиан поднял из груды битого стекла пустую ампулу и поднёс её к свету. — Этот препарат помогает, но от него клонит в сон. Августа всегда после приёма становилась замедленной, будто в тумане. Мы перепробовали многое, и, замечу, это далеко не лучший вариант, — тихо сказал Себастиан, всё ещё вертя ампулу в руках. — Из-за мутации у нас у всех сложности с подбором медикаментов, — ответил Джозеф. — Макс ещё тот пациент. Он показал Себастиану на другой конец дивана, приглашая присесть, и небрежным движением бросил ему конец своего пледа. — В этот раз Макс держится неплохо, — признался Джозеф после паузы. — У нас даже… секс есть. Я бы сам никогда не решился — он настоял. И, представляешь, получилось. Сначала это выглядело как супружеское обязательство, но теперь уже лучше. Когда ты, Себастиан, вмешался и перевернул нашу жизнь, у Макса вовсе пропала эрекция. Себастиан опустил глаза. — А как у тебя с Августой? — спросил Джозеф. — Был секс, когда она сидела на препаратах? — У нас тогда два года ничего не было… — нехотя признался Ридель. — Ты имеешь в виду, у Августы не было? — прищурился Джозеф. — Ты ведь не из тех, кто станет себя ограничивать. — Не в том случае, — спокойно ответил Себастиан. — Августа была больна. Не до чужих партнёров. — Странная у тебя философия, — сухо бросил Джозеф. Разговор постепенно угас, и тишина становилась удручающей. Хуже всего была неизвестность. С каждым днём надежда вернуть малыша таяла. Время родов приближалось, и все Донованы боялись одного: суррогатная мать может остаться без квалифицированной помощи. Вряд ли она рискнёт обратиться к лицензированному специалисту, учитывая необходимость сохранять конфиденциальность. Макс молился, чтобы у той дуры хватило ума хотя бы найти акушерку или врача с опытом, пусть и без официальной лицензии в Канаде. В стране действительно есть квалифицированные иммигранты, которые по закону не имеют права практиковать, но умеют работать с пациентами. Служба безопасности Донованов собрала досье на всех, кто мог потенциально оказать такие услуги в провинции, и держала их под внимательным наблюдением, стараясь минимизировать любые угрозы для матери и ребёнка. Поступок сбежавшей беременной женщины был отвратительным, низким. Она подвергала опасности малыша и причиняла страдания его родителям, но вместе с тем сама ввязалась в крайне опасную историю. Риск для её жизни был велик. Впрочем, после всего того несчастья, что она принесла, всем было наплевать на её судьбу. Макс предоставлял суррогатным матерям лучшие условия. Он не жалел денег, оплачивал любые их прихоти и по завершении беременности обязывался выплатить основную сумму гонорара. Если что-то не устраивало женщину, её претензии выслушивала няня — она же психолог, а разрешить разногласия помогала немецкая овчарка Симон. Такое случалось довольно часто. Начиная со второго триместра беременности, женщине трижды увеличивали сумму содержания. Последний раз — всего за две недели до её побега. Тогда Макс перевёл на её счёт все деньги, которые он и так собирался выплатить, только после родов в виде премии. Макс полностью исключил личный контакт с суррогатными матерями — как для себя, так и для членов своей семьи. Это решение было следствием неудачного опыта с суррогатной матерью Рахмоны. Такая отстранённость усложняла манипуляции семьёй: любые вопросы, важные или второстепенные, приходилось решать исключительно через посредников. После побега суррогатной матери с неродившимся ребёнком Макс ужесточил правила для второй женщины. Он настоял, чтобы она переехала в его дом. Та возмущалась, грозила обратиться в полицию. Макс лишь вежливо улыбался и в тот же день ограничил ей доступ к связи: теперь общение с родственниками было возможно только под надзором охраны. Больше поднимать хвост беременная не решалась. Грызла ли его совесть? Нет. Макса заботили лишь комфорт и безопасность ребёнка. Всё остальное было неважно. Потом откупится — ведь он уже убедился, в силе своего капитала. Дом, где содержалась беглянка, обыскали тщательно. Ничего существенного не нашли — лишь выяснили, что незадолго до побега она обналичила все свои банковские счета. Джозеф расценил это как серьёзное упущение охраны. Макс же думал иначе. Он не считал себя вправе настолько тотально контролировать суррогатных матерей — по крайней мере, пока одна из них не дала повода. Гаджеты, которыми пользовалась беглянка, были нарочито оставлены на виду. В них, разумеется, не оказалось ничего полезного. Значит, у неё был ещё один телефон — тот, с помощью которого она связывалась с сообщниками. Его, разумеется, так и не нашли. Также обыскали жилище гадалки. Ничего особенного, если не считать обилия эзотерической атрибутики и уже упомянутого подземного хода. Но сама женщина вызвала недоумение. Когда её впервые увидели люди Донованов, это была крепкая дама лет шестидесяти с небольшим — энергичная, рассудительная, вполне в здравом уме. Именно в таком виде она встречала беглянку во время второго визита. После побега суррогатной матери старуха изменилась до неузнаваемости. Внешне это была всё та же женщина, но её взгляд потускнел и стал безумным, спина сгорбилась, а дрожащие руки не могли найти покоя. Позже, когда подключилась полиция, выяснилось: женщина давно состояла на учёте в клинике, имела диагноз психического расстройства и находилась под опекой близкой родственницы. Та официально получала пособие по уходу. У Майкла и Ульриха было множество вопросов к гадалке и её опекунше, но полицейские, опасаясь давления со стороны частной охраны Донованов, решили взять женщин под защиту. С этого момента стало ясно: закон скорее стоит не на стороне семьи, а на стороне одиноких женщин, которые считались уязвимыми. Правоохранителей больше занимала законность всей программы суррогатного материнства и ЭКО, чем риски для ребёнка. Тем не менее, формально дело было заведено: женщина объявлена пропавшей, её данные направлены в больницы и на пограничный контроль. Ульрих организовал скрытное наблюдение за подозрительным домом и его обитательницами. Он не верил в их «безумие» — всё казалось постановкой. Для него было ясно: эти женщины причастны к исчезновению нерождённого ребёнка Донованов. В доме самой семьи царила гнетущая тоска. Все плохо спали по ночам. Джозеф, блуждая по коридорам ночью, всё чаще натыкался на Агнес, прячущуюся с сигаретой, или на Фиону, расставлявшую чёрные свечи в тихих углах. Лукаса и Николаса он встречал в библиотеке за рюмкой коньяка. Каждый переживал своё горе по-своему, но внутри каждый оставался одиноким. Макс, даже под действием препаратов стонал во сне. Возвращение в реальность было болезненно и страшным. Впрочем, теперь его любое пробуждение было таким, независимо от принятых или непринятых накануне препаратов.

***

Уже давно Макс и Джозеф собирались в свой законный отпуск. Когда-то они в предвкушении выбирали место, маршрут. Максу было всё равно куда ехать — он любил Канаду, а вот Джозефа заинтересовал Тайланд. Теперь их планы изменились. Не было желания покидать свой дом. Они напряжённо ждали новостей и вздрагивали от каждого телефонного звонка, боясь услышать страшную весть… Под конец лета Николас нашёл для парней интересное предложение — просторный дом у реки, всего в сотне километров от Эдмонтона. Место было уединённым и удобно подходило для охраны, с небольшой взлетной полосой, рядом простирался широкий насыпной песчаный пляж. Николас арендовал для младших Донованов лёгкий реактивный самолёт, и они вылетели из ближайшего частного аэродрома. В последний момент Макс решил взять с собой дочь — без неё ему было тревожно, и она устроилась рядом с ним в кресле самолёта. Полёт занял всего двадцать минут. Отдых оказался не таким тягостным, как могло показаться раньше. В нём была своя отрешённая эстетика. Джозеф с Максом разговаривали мало — за целый день они могли обменяться всего парой фраз. Но их молчание было многозначительным, сильнее тысячи слов. Они много плавали, бродили по окрестностям и проводили время вместе интимно, наслаждаясь уединением. Няня малышке не понадобилась — та прекрасно обходилась без её присмотра. За Рахмоной следили телохранители, обеспечивая безопасность и спокойствие. Неподалёку от дома росла небольшая посадка полудикой сладкой малины, созревающей только осенью. Каждое утро Джозеф, Макс и Рахмона лакомились ягодами прямо с кустов, ощущая аромат свежести и тепло утреннего солнца. Рядом простиралось поле арбузов, посаженных хозяевами дома в качестве эксперимента. Лето в Эдмонтоне короткое и прохладное, поэтому плоды получились мелкими, с толстой кожурой и множеством жёстких косточек. Но это не мешало троим объедаться арбузами, наслаждаясь их абсурдной несъедобностью. На третий день отдыха у Рахмоны проявился лёгкий диатез от излишества малины: щеки покраснели, появилась мелкая сыпь. Макс и Джозеф наблюдали за дочкой, и только радовались, и целовали покрасневшие места дочери. Вода в реке пока ещё оставалась тёплой, но в воздухе уже чувствовался запах осени. Пляж располагался под высоким железнодорожным мостом, который тянулся через горы. Тишину часто нарушали проезжающие поезда — этот стук колёс навсегда отпечатался в памяти парней. Бескрайнее синее небо, туман над рекой, горы, сосны и поезд, неспешно пересекающий мост… Стук его колёс слышался даже через толщу воды. Горе не разлучило их, а, напротив, сделало связь крепче. Джозеф чувствовал странную неловкость: пострадал ребёнок Макса, а его в порядке. Будто он виноват. Ему казалось, что Макс упрекнет. Не упрекнул. Все дети были его — родные, нужные. Джозеф ещё сильнее зауважал Макса. Вечером, уложив Рахмону спать, Макс и Джозеф общались с Майклом или Симоном за экраном ноутбука. Новостей всегда было много. Обнадёживающего ничего. А потом они жгли костёр на берегу реки, молча подбрасывая в него сухие ветки, наблюдали за спокойным течение реки, валялись на песке. Далеко за полночь они шли домой. Джозефу было странно. Наверное, так не должно быть, но секс всё же присутствовал — его было, как никогда, много. Горе стало их новой реальностью, и нужно было учиться жить с этим. Рано или поздно молодое тело потребует своего. Макс всегда брал инициативу. Особого разнообразия не было, но было хорошо. Он осторожно садился между ног Джозефа и долго смотрел перед собой, словно не веря в происходящее, в существующую реальность. Что всё это — именно с ним. Где-то на задворках сознания стыдливо пряталось понимание: его гейская сущность перевесила в нём другие стороны. Он был геем. Джозеф позволял смотреть на себя. Ему нравился этот взгляд и то, что Макс смотрит на его мужское достоинство — сосредоточенно, с трепетом. А потом Макс целовал член Джозефа, мошонку, всё, куда мог дотянуться. Это не было нежно или игриво — это было как есть. Наверное, для Макса это имело особый смысл. Член Джозефа стоял вяло, наполовину, но Макс с отчаянным упорством брал его в рот, глубже, чем мог, давясь и задыхаясь, будто хотел вырвать у этой близости доказательство, что реальность существует. Джозеф не понимал смысла происходящего, но это повторялось каждую ночь — и в этой грубости, почти звериной, было что-то, что заводило его сильнее любой привычной ласки. Макс бесстыдно лез языком под крайнюю плоть, торопливо, жёстко, как человек, которому всегда чего-то не хватало. Потом этим же языком он метался по лицу Джозефа — по кадыку, щетине, губам. Он как будто вгрызался во все видимые мужские признаки, цеплялся за них, убеждаясь: перед ним настоящий мужчина. Макс входил мягко и нежно. Казалось, он всё ещё продолжает работать и неосознанно перенес свой медицинский опыт с пациентками в постель. Сделать всё как можно более безболезненным, менее ощутимым. Член Макса был не огромным, но достаточно внушительным. И всё же ему каким-то образом удавалось не причинять боли, даже когда смазки почти не было. Внутри Джозефа было тесно, но движение оставались плавными, без лишнего дискомфорта. Иногда Джозеф хотел большего — грубого давления на простату, сильнее, чем обычно. Тогда он хватал Макса за бёдра, подталкивал, но тот лишь перехватывал его руки и прижимал к простыне, показывая, кто ведёт. Джозефу было так хорошо, что хотелось плакать. Макс находился сверху, действовал уверенно и точно. Сам момент его эякуляции оставался для Джозефа неуловимым, лишь после в нём всегда ощущалась сперма. Оргазм Джозефа был результатом спокойных, размеренных движений, правильного ритма. Макс всегда умел остановиться вовремя и вынуть член именно тогда, когда оставаться внутри становилось невыносимо тяжело. За стеной, в коридоре и в соседней комнате с малышкой, дежурили два-три телохранителя. Они не спали, а если и позволяли себе сон, то лишь по очереди. Из-за этого Макс и Джозеф старались вести себя тише. Ульрих, однако, говорил, что в этом нет нужды: он подобрал для них самых тактичных и опытных охранников. Инструкция же оставалась строгой — охраняемый должен находиться под постоянным контролем. Ведь именно во сне и во время близости человек наиболее уязвим. Бесшумные оргазмы были не менее яркими, чем те, что сопровождались громкими криками. Джозеф понимал, что Макс полностью взял его под контроль. То, чего он раньше так боялся, было не таким страшным, как казалось. В те дни они оба много плакали. Бесшумно, без слёз, на плече друг у друга, стыдясь самих себя. У малыша было имя… Макс не стал что-то выдумывать — Теодор – «Божий дар». Для Джозефа оно казалось очень старым, архаичным; он не знал ни одного Теодора своего возраста. Но особо не роптал — у малыша может быть несколько имён. Макс же знал: другого сына с именем Теодор у него не будет. Он не знал, суждено ли малышу родиться на свет, умереть в родах или остаться навсегда в утробе. Неизвестность была ужасна.

***

Эдмонтон встретил молодых Донованов проливным дождём. Осень брала своё. Джозеф осторожно кутал дочь в дождевик, пока нёс её к дому. Макс с интересом наблюдал за ним: у его партнёра было множество привычек и навыков, остававшихся для него загадкой. Может быть, когда-то в детстве самого Джозефа так же несла на руках Агнес, задержавшись допоздна в гостях. Наверное, именно так и выглядит настоящая забота. Но у Макса было своё похожее воспоминание: когда-то больного его держал на руках Николас. Маленький Макс, сквозь боль и обиду, ощущал тогда заботу, возможность прижаться к сильному взрослому. Это был его маленький кусочек счастья. Такие кусочки он бережно хранил в уголках памяти и доставал в хорошие дни, оставаясь наедине с собой. А что будет у его Теодора? Будет ли у него хоть что-то подобное?

***

Ї Именно той ночью, всего через несколько часов, Макс принял в этот мир Лео. Всё произошло неожиданно: до предполагаемого срока ещё оставались недели. Он проснулся от внезапной боли в суставах, особенно в том месте, где оставался старый шрам на руке. Просить обезболивающее у Джозефа было бессмысленно — лимит давно исчерпан. Макс осторожно поднялся и вышел из спальни. Винтажные ночники едва подсвечивали стены, и он уверенно брёл по коридорам. Он направился в дальнюю часть дома, туда, где поселили суррогатную мать. В первой проходной комнате, в кресле у настольной лампы, дремал Дейв. Тот внезапно вздрогнул, и тяжёлый том с грохотом упал на пол. Макс нагнулся, поднял книгу и прочитал на обложке: Capital: A Critique of Political Economy. Karl Marx. Улыбнувшись про себя, он прошёл дальше. У дверного окна он задержался и, словно смущаясь самого себя, заглянул внутрь. Женщина не спала. Она встретила его усталым взглядом, полным ненависти. Макс не отвёл глаз и всё же искренне пожелал ей покоя. Он вошёл внутрь и тихо закрыл за собой дверь, готовый к тому, что должно было произойти. Макс сел рядом с женщиной на край кровати и слегка притронулся к её плечу в знак поддержки. Она тяжело вздохнула. Макс снял резинку с её волос и распустил их по спине. Он был уверен: схватки перешли в роды. Он осторожно ввёл пальцы внутрь. Последние сомнения рассеялись — процесс уже шёл, остановить его было невозможно. Подушечками пальцев он ощутил мягко-плотную поверхность детской головки, вставшей в родовые пути. Это было невероятно трогательное чувство… ––––– Тем временем Джозеф ощутил рядом чужое присутствие — полупрозрачная сущность склонилась над ним, будто стараясь разбудить. Сон тянул вниз, он сопротивлялся, но тень не отступала. Она настойчиво манила его, несмотря на эфемерную хрупкость. Джозеф отмахивался, пока внезапное осознание не пронзило его: рядом нет Макса. Он рывком поднялся, натянул штаны, схватил шелковый халат и бросился в коридор. Джозеф сам не понял, как оказался в этой части дома. Над раскрытой книгой сидел окончательно проснувшийся и бодрый Дейв. Увидев Джозефа, он мгновенно захлопнул том. Джозеф мельком успел заметить название и чуть не выпал в осадок: не самое удобоваримое чтение для толстошеего громилы… Контраст между массивной фигурой и тяжёлой политэкономией был почти комичным. Громила кивнул Джозефу, словно говоря: «Макс там». Джозеф улыбнулся про себя — понимал без лишних слов. Это был один из немногих людей из охраны, с которыми он чувствовал себя на одной волне. Джозеф вошёл в комнату. Воздух был тяжёлым, с резким металлическим запахом крови. Под ногой он почувствовал что-то вязкое, поскользнулся, но сумел удержаться. Суррогатная мать лежала всего в полуметре — на груде скомканных подушек и одеял. Постепенно глаза привыкли к темноте. На полу темнела лужа крови. У его ног, на аккуратно расстеленной белоснежной простыне, лежал послед. Женщина дышала часто и неглубоко, будто каждое движение давалось с усилием. Джозеф побледнел. Его охватил холодный ужас, от которого заледенело внутри. Сбоку он услышал тяжёлый мужской вздох. Макс сидел на полу, прислонившись к стене. На его руках покоился крошечный свёрток, завернутый в собственную рубашку. Джозеф прикрыл рот ладонью, чтобы сдержать крик — настолько неожиданным оказалось это зрелище. Сайлент. Именно такое второе имя позже даст ему Николас — «тихий, спокойный». Лео почти не доставил хлопот своей суррогатной матери: не было ни мучительных схваток, ни тяжёлых разрывов. Роды прошли так тихо, что охранник за дверью ничего не понял. Первый крик Лео был едва слышным —похожим на жалобное мяуканье котёнка. Но малыш оказался не слабым, напротив — удивительно крепким. Джозеф немедленно послал телохранителя за дежурной акушеркой, а сам бегло осмотрел женщину. Сурмама была в порядке, только раздражённо морщилась — усталая, сонная, она сердито воспринимала любое вмешательство. Малыш тихо закряхтел, и Макс запел ему колыбельную. Джозеф узнал мелодию. Но в мужском исполнении она звучала трагично. В этом голосе не было материнского смирения; за мягкими интонациями скрывалась мужская сила. Это звучало слишком интимно, слишком откровенно — будто Джозеф ненароком подслушал молитву, не предназначенную для чужих ушей. ​Разве колыбельные не принадлежали всегда женщинам? Разве мужской голос имел право вторгаться в тишину детских спален своим отчаянием? ​Язык первой песни сына был для Джозефа знакомым, но в то же время новым. Он не раз слышал его от Фионы, слышал и в хоре, но никогда — от Макса.

Spy, malenkyi otamane,

Pidrostut tvoi hetmany,

Pidroste tvii konyk virnyi,

Shche y zahraie na podviri…

Это была самая красивая колыбельная, какую знал Джозеф. И одновременно — самая жуткая. Жуткая и прекрасная.

***

Первую неделю жизни Лео Макс почти не отходил от Джозефа. Потом они рассинхронизировали рабочие смены, чтобы по очереди ухаживать за детьми. Так должно было продолжаться до тех пор, пока малыша можно будет доверить Грейс и няням. Но даже эти первые дни были пронизаны горечью. Счастье казалось неполным, надломленным. Оба знали, по кому болят их сердца, но ни разу не поделились друг с другом этой болью. Когда неделя подошла к концу, их позвали в библиотеку. Там ждал Майкл. Он был необычно сдержан и мрачен. У Джозефа сердце ушло в пятки, а Макс стоял непоколебимо, как скала. Беглянку нашли. Всего в нескольких сотнях метров вниз по течению от того места, где парни проводили отпуск. Возможно, её сбросили с железнодорожного моста. А может, течение долго несло тело, пока оно не остановилось там, где его наконец заметили. Надежда, которой жил Джозеф последнее время, умерла окончательно.