ANGIAK

Макс и Джозеф присутствовали на аутопсии. Они неотрывно следили за каждым движением судебного эксперта. Казалось, оба пока не верили, что это происходит наяву. Тело женщины долго находилось в воде. Её лицо оставалось узнаваемым, а всё, что ниже грудной клетки, пострадало сильнее: живот был выпотрошен, конечности частично отсутствовали. В этих повреждениях не было признаков злого умысла человека — слишком долгий контакт с водой, каменистое дно и крутые пороги сделали своё дело. Ребёнка внутри женщины не было, как и каких-либо следов его присутствия. Ничего. Не было понятно, родился ли малыш живым или погиб вместе с беглянкой. Макс часто отворачивал лицо от того, что видел, болезненно сопел. Этот запах… к нему никак не привыкнуть. В конце процедуры он попросил оставить его наедине с телом. Ему неохотно пошли навстречу. Джозеф полагал, что Максу нужно убедиться, что судебные медики всё сделали правильно, ничего не пропустили, осмотреть тело ещё раз, внимательнее. Максу хватило пятнадцать минут. По их истечении он молча вышел, вскочил в свой автомобиль, и обманув охрану — уехал. Макс не пытался сбежать или скрыться: это было бессмысленно, все машины Донованов снабжены системой GPS-контроля. Он просто поддался эмоциям. Вскоре Джозеф и охрана во главе с Ульрихом поняли, куда он держит путь. Макс свернул на дорогу к посёлку, а затем к синевирскому дому Паулы Макклай. Нанести визит злопамятной женщине в таком возбужденном состоянии было ужасной идеей. Бесконечно глупой. Иногда Ульрих сожалел о тех временах, когда мог насильно, словно шкодливого кота, вытянуть Макса из неприятностей. Теперь мальчишка — его работодатель, а он — подчинённый. Ульрих мог уйти с этой проблемной работы, но дал слово Питеру. Макс оставил машину у дороги и быстро перемахнул через невысокую ограду. Подойдя к дому, он дернул дверь так, что хлипкий замок не выдержал и с шумом отскочил. На шум выскочила Паула. Увидев Макса, слегка обомлела, но не успела издать и звука, как он, вцепился ей в волосы и принялся орать прямо в лицо. Джозеф, подоспевший следом, слышал что Макс обвинял Паулу в убийстве своей матери Агнессы, а её сына Кевина — в похищении новорождённого Теодора. Он клеймил весь род Макклаев, называл их убийцами и падальщиками-каннибалами. Паула, хоть и была до смерти напугана, сохраняла ледяное спокойствие. Её помощница по дому вызвала полицию. Макс продолжал орать, заставляя женщину оправдываться, но все присутствующие понимали тщетность этих слов — монолог был бессмысленным и обречённым на провал. Когда прибыли офицеры, Паула разыграла настоящий спектакль. Она наотрез отказалась выдвигать обвинения и заявила о ложном вызове: дескать, обозналась в сумерках и не сразу узнала любимого «сына». Любая связь с этим убийством была для неё неприемлема — её имя ни при каких обстоятельствах не должно фигурировать в полицейских протоколах рядом с таким делом. Офицеры ей не поверили: следы взлома на дверях были явными. Но Паула оставалась непреклонна в своих словах и изображала радость перед пасынком. Макс же в ответ жутко скалился на Паулу и на его лице играло странное подобие животной улыбки. Он сейчас не мог контролировать даже свою мимику. Джозефу эта гримаса показалась зловеще пугающей.

***

Гнетущая, почти сюрреалистическая атмосфера «Твин Пикса» продолжала преследовать Донованов. Но каким-то странным образом никто не видел в ней ничего противоестественного. Никто, кроме Себастиана Риделя: он вошёл в семью недавно и потому остро ощущал каждую тень, каждое смещение реальности. На лицах членов семьи блуждала натянутая радость, вызванная появлением малыша, но в глубине души у каждого таилась тихая, тоска — грусть от неизвестности. Макс и Джозеф делали всё возможное, чтобы их дети не унаследовали вину за гибель брата. Они панически боялись повторения истории Лукаса, который всю жизнь нёс на плечах груз чужой смерти. Тот годами жил под гнётом мрачного осознания: он — лишь замена, ребёнок, призванный исполнить свой сыновний долг вместо погибших старших братьев. У Макса тоже была своя ноша — он винил себя в смерти матери. Он почему-то был уверен, что в этом мире должен остаться кто-то один. Если бы Агнета довела свой аборт до конца, без сомнений, она бы жила. Именно поэтому Макс делал всё, чтобы его дети знали: каждый из них — желанный. Он часто просыпался по ночам в холодном поту. Вскакивал и проверял на месте ли Рахмона… Лео. Они были в безопасности, мирно сопели своими носиками во сне. Новорожденный оказался на редкость беспроблемным, хорошо спал и просыпался только раз за ночь на кормление. Его не нужно было постоянно держать на руках, и ел он хорошо. Организм ребёнка принимал одинаково и донорское молоко, и смесь. Джозеф радовался сыну. В малыше он без труда узнавал себя. Пусть его волосы были чуть темнее — сказывались гены племени кри, — и глаза темно-синие, а не медово-зелёные, как у него самого, общих черт оказалось удивительно много. Особенно радовало, что у Лео были крепкие, ровные ножки — совсем не такие, как у его сестры при рождении. Джозеф помнил тот страх, когда впервые увидел её вывернутые конечности. Поэтому, едва взяв сына на руки, он первым делом внимательно рассмотрел его ножки. Макс заметил это и тихо рассмеялся. Малыш Лео получил сполна ту порцию внимания, которая полагается новорожденному. Он стал первым ребёнком за много поколений, чьего появления ждали все. На него посыпались подарки: от золотых ложечек тёти Элен до ценных бумаг от Рашида. Были и маленькие, но бесконечно дорогие сердцу вещицы — вышитые рубашечки, украшения и игрушки ручной работы. Рахмона была рада своему брату только в первые дни, а потом стала страдать. Ей не хватало внимания, к которому она привыкла. Родители не стали меньше любить дочь — просто добавилось хлопот. В сердце всё ещё теплилась надежда вернуть Теодора. В том месте, где нашли тело, велись поиски плода: его тельце могло зацепиться в зарослях на мели. То, что малыша не находили, давало хоть какую-то надежду, веру в то, что он может быть жив. ––– У Макса снова произошёл срыв. Он вернулся с ночной смены, а Джозефу она только предстояла. Макс долго смотрел на спящих рядом с Джозефом детей, на их мирный сон, а потом внезапно подорвался и панически заметался по комнате. Джозеф понимал его — одно дело похоронить, смириться и жить дальше, другое… Макс импульсивно выскочил из спальни и побежал во двор. Джозеф словно заразился безумием своего партнёра. Они оба вскочили в машину. Последнее, что Джозеф видел осознанно в тот день — это как лицо Макса теряет всякую адекватность. Лукас, на ходу натягивая одежду, крикнул охране, и они рванули в погоню за беглецами. В тот момент Джозеф не думал о том, что они могут оставить детей без родителей. Как-то он интуитивно понимал, куда они едут. Их обоих тянуло к месту, где нашли тело той женщины. Бессмысленно и ненормально было пытаться найти там маленькое тельце в толще миллионов тонн воды, но они не могли остановиться. В этом месте река сужалась, и течение неслось с невероятной скоростью. Оно сбивало парней с ног и они падали, подымались и снова падали, ныряли где поглубже, и их сносило на много метров в сторону. Их голые тела то появлялись светлым пятном над водой, то уходили под неё, чтобы вынырнуть другом месте. Они барахтались почти час и не чувствовали холода от адреналина, заставлявшего их сердца биться быстрее и сильнее. Когда Макс и Джозеф, наконец, вышли из воды, они были совершенно разбиты: их сотрясал сильнейший озноб. Лукас метался вдоль берега, собирая разбросанные вещи, не зная, к кому броситься на помощь первым— оба казались такими жалкими. Он накинул на Джозефа свою толстовку, а дрожащего Макса обнял так крепко, как только мог. В машине Лукас сделал звонок и велел растопить баню. Действия, которые он только что наблюдал, напоминали клинику. Лукас боялся, что без помощи психиатра здесь уже не обойтись. Но потом, неожиданно, наступили спокойные дни, словно того всплеска сумасшествия и не было вовсе.

***

Сурмама выносившая Лео не возражала против того, чтобы выкормить его. Но Макс категорически запретил. Это решение сильно огорчило Джозефа: он не видел в ней никакой опасности. Макса пытались переубедить — сначала Фиона, потом отец, даже Агнес просила его уступить, но он оставался непоколебим. Как бы там ни было, суррогатная мать выполнила свою миссию безупречно: малыш появился на свет здоровым, с удивительно лёгким характером — и её вклад в это был огромен. Макс щедро расплатился: услуги, компенсация, премия, два года медицинского сопровождения после родов. Но общаться с ней он не хотел — слишком больно. Больно было и Джозефу, особенно в тот момент, когда пришлось заказывать препараты, чтобы остановить у женщины лактацию. Пока в семье царил настоящий хаос, Себастиан тихо взял под опеку Рахмону. Она стала его отдушиной: они гуляли, играли в куклы, вместе примеряли для них крошечные костюмы, укладывали спать в игрушечные кроватки. Девочка была умна не по годам, хоть и молчалива: говорить она ещё не умела и даже не пыталась. Самой большой её удачей стал подарок — кассовый аппарат. Дважды в день, словно по расписанию, из её комнаты раздавался мелодичный звонок: Рахмона проверяла свои «сбережения». В благодарность она вернула Себастиану его часы. Но ему больше не нужны были такие жертвы. Для него важно лишь, чтобы реликвия оставалась в семье, а кто именно ею владел — не имело значения. После совета с Максом Себастиан решил: часам место в доме на Ривердейле, в сейфе рядом с другими ценностями, а для Рахмоны следовало купить новые, её собственные.

***

Предчувствия. Раньше Джозеф считал их вздором, алогичной ерундой, но теперь они становились всё реалистичнее. В то утро он кожей ощущал приближение беды. Макс ещё не вернулся с работы, а Джозеф, присматривал за детьми. Укачивая на руках Лео, он поглядывал в окно. Тягостное давление в груди усиливалось, а к горлу подкатывала тошнота. ​Вскоре к дому подъехала целая процессия люксовых автомобилей. Удивило, что ворота автоматически распахнулись — значит, у непрошеного гостя был доступ к дому. Джозеф точно знал: Макс не давал подобных разрешений никому, кроме самых близких. Должно быть, это отголоски старых дел Питера, халатно проигнорированные охраной. Джозеф подозвал Рахмону и спрятал детей в кабинете, оставив их на попечение няни. Сам поспешно сменил испачканную молочную смесью рубашку на чистую, вытер руки и вышел в холл, чтобы выяснить, что происходит. Люди, выросшие в роскоши, всегда отличаются от тех, кто разбогател в течении жизни. Непрошеный гость принадлежал к первым. К тем, кому с рождения преподнесли весь мир на золотом блюде. Он не знал ни нужды, ни боли, ни лишений; всё это оставалось уделом «обслуживающего персонала», призванного удовлетворять его малейшие прихоти. ​Для него все, кто не входил в круг избранных, были не более чем расходным материалом: существами жалкими, лишёнными права на сочувствие. Его надменный взгляд, пропитанный потомственным высокомерием, буквально сочился презрением ко всем, кого он считал ниже по статусу. Джозеф быстро узнал этого мужчину. Это был один из Донованов, оторванная ветка, которую всезнающий Николас не признавал настоящими Темнюками, так как его мужская линия неоднократно прерывалась. Его звали Мейсон. Мейсон Фитцджеральд Донован. После короткого зрительного контакта Джозеф подал гостю руку. Он больше не смущался при встрече с такими людьми — на операционном столе все равны. Мейсон же этой премудрости не знал: он не протянул безродному выскочке руку в ответ, лишь брезгливо взглянул и продолжил путь. На ходу он сквозь зубы приказал изумлённой горничной: — Принеси мне кофе в библиотеку, Мария. — Я не Мария! — дерзко ответила девушка. Гость окинул её таким же взглядом, как ранее Джозефа — словно рассматривал назойливое насекомое. Казалось, он искренне жалел, что не имеет права приказать её высечь или хотя бы немедленно уволить. ​— Всё равно… — проворчал Мейсон Фитцджеральд, едва сдерживая раздражение в груди. Джозеф переглянулся с девушкой. В его доме уважали хорошую прислугу, а этот надутый хрыч застрял в прошлом столетии. Лично Джозеф ни за что не решился бы пить кофе там, где только что унизили горничную. Но гость слишком доверял видеокамерам контролирующим прислугу. — Слушай, дам тебе совет, — прошептал Джозеф с хитрой ухмылкой, — плюнь ему в кофе. Или добавь слабительного. Камеры сегодня как-то странно глючит…

***

Макс долго мыл руки в гостевой ванной, прокручивая в голове все возможные причины визита родственника. Пришёл ли он с миром, чтобы поздравить семью с новорождённым? Может, принёс подарок? Или соболезнования? А может, вместе с Макклайями он задумал что-то неприятное для Макса? Мейсон ждал Макса в глубине библиотеки, затерявшись среди стеллажей с книгами. Он сидел на громоздком стуле, опираясь на трость. Лицо мужчины было суровым, жёстким и постным — как его характер. В почтенном возрасте Мейсон пытался играть старика, но получалось неубедительно. Он всё ещё не знал, что такое немощность, а отсутствие эмпатии мешало ему её хоть немного изобразить. Макс прикинул сколько общих генов у него с этим человеком и сделал вывод — немного. Зато Мейсон был счастливым обладателем знакомой ему мутации, что скорее всего было удивительной случайностью, чем закономерностью. — Что ж ты не признаёшься, Макс? — будто бы с упрёком, по-отечески пожурил Мейсон.— Загордился, что ли? Крутишь носом. — Думаю, вы, сэр, не слишком скучаете по моему обществу, — Макс шагнул ближе и протянул руку. Мейсон морщился. На лице расплылась эта мерзкая, самодовольная улыбка. — Ты почему в рот берёшь, содомит? — и жестом показал, что руку подавать не будет. — Вы действительно хотите узнать ответ? — Макс нисколько не покраснел, посмотрел на Мейсона насмешливо, нагло. Он потянулся за стулом не сводя глаз с гостя и устроился совсем близко к нему, положил ногу на ногу. Потом изобразив, как можно более мерзкое лицо, шёпотом по-заговорщицки произнёс: — Мне нравится чувствовать ртом фактуру… — Довольно! — Мейсон перебил, холодно сжав губы. — Не нужно. Я по другому делу. Догадываешься? Макс сглотнул. Теперь не оставалось сомнений: Мейсон не собирается поздравлять его с новорожденным. — Паула пожаловалась? — У неё были причины. Ты ей угрожал, а она одинокая женщина. — А ты её защитник? Сообщник полюбовника, с которым она нажила троих детей? Кстати, где теперь он? — Где отец её детей — не твоё дело. — Но им очень интересуется полиция! — Макс растянул губы в тонкую улыбку. — Вот это зря! — Мейсон вскинул бровь, его голос звучал хрипло от раздражения. — Ты же не будешь разрушать жизнь нормальным людям ради одной жирной, жадной суки, которая решила подзаработать, рожая детей таким ублюдкам как ты. — Эта сука была убита, и виновный понесёт наказание, — Макс уже не улыбался. — Ты хочешь обвинить в убийстве уважаемое семейство? — Кто назначил уважаемым семейство, чьи предки жрали человечину? — спокойно поинтересовался Макс. — Макклайи имеют вес, — заметил Мейсон. — Может, они не так богаты, как Питер, но кое-что из себя представляют. У них есть капитал, правда, большая его часть — неликвидные активы сомнительного происхождения. Но теоретически, при желании и правильной структуре, этот капитал можно легализовать и превратить в ликвидный. — И это ничуть не умаляет того, что они жрали человечину, — повторил Макс. — Когда это было? В начале прошлого столетия! — воскликнул Мейсон. — Представь? — Макс изобразил изумление. — Проходят века, а каннибальское нутро никуда не девается в этом семействе. — Перестань паясничать, Теодор. Ты прекрасно понимаешь, чего я от тебя хочу, — сказал Мейсон. — Я пришёл сообщить тебе, что несмотря на всё, что произошло в твоей семье… несчастье с твоим ребёнком… ты не имеешь права вредить Макклайям. Не делай глупостей и не строй из себя героя. — А что именно произошло в моей семье? — потребовал уточнения Макс. На свой вопрос он не получил вразумительного ответа, хотя именно это хотел услышать. Ведь в его семье произошло убийство, и замешан был грязный род Макклайев. Мейсон упорно подменял реальный факт обезличенным словом «несчастье». — Не торопись с выводами, — холодным голосом сказал Мейсон. — Не всё так просто, как тебе кажется. — Что ж, мистер адвокат дьявола, — заявил Макс, — вы должны увидеть, что они сделали с несчастной женщиной. Её тело сейчас в морге. Так же они поступили с моей матерью, а раньше — с братьями Лукаса и первой женой Питера. И ещё раньше, и ещё!.. В каждом поколении моей семьи есть убитые Макклайями! — Это не даёт тебе права убивать в ответ. Жаловаться полиции тоже не решение. Иначе… — Иначе что? — Макс высоко поднял голову, с вызовом глядя на Мейсона. — Иначе я отсужу твоё наследство. Если бы не ты, оно и так было бы моим. Я являюсь старшим из клана Донованов. Мейсон отложил трость в сторону и спокойно отпил остывшего кофе из тонкой майнцской чашки с золотым ободком. Макс на мгновение замер, удивлённо приподняв брови, глядя сначала на чашку, а потом на лицо Мейсона. Но его промелькнула злорадная улыбка. — Это будет невозможно доказать, мистер! Юридически мы не являемся родственниками — наши роды́ разделились ещё в прошлом столетии, — более чем уверенно сообщил Макс. — Ваши предки, мистер Мейсон, переехали в Канаду лишь через два десятилетия после моих. Замечу, приехали на всё готовое. Ваши женщины не валили деревья наравне с мужчинами, чтобы построить дом, и не очищали богатый на камни грунт, чтобы вырастить овощи. — Если вы думаете, что мы вам что-то должны — передумайте! В европейских банках хранится часть семейных архивов, где расписано, как делилось наследство между детьми Темнюков: от пухового одеяла до прибыльного бизнеса. Поверьте, наши предки делили имущество так, чтобы впоследствии никогда не возникло споров. Если же ваши дед с бабкой просрали свои деньги — претензии к ним! Здесь у вас столько же шансов отсудить имущество, как у парикмахерши, приходящей ко мне один раз в десять дней. — Ещё есть Паула — жена твоего отца, — напомнил Мейсон. — У неё шансов ещё меньше, чем у подружек моего блудливого кота Фарука. Брак с несовершеннолетним Лукасом на Бали — пародия, да и Питер согласия не давал… — Когда род уходит в небытие, судьба имущества принимает странные формы, — зло усмехнулся гость. — Как и судьба вашего рода, Мейсон. Особенно если его глава водит шашни с сомнительными типами. У тебя пока ещё есть имя, честь, репутация… Но это легко потерять. Вы кормились из ладони Питера, а теперь лижете руки наших убийц. — Заткнись! — зашипел Мейсон. — Уже доказано, что Макклайи убийцы? Или теперь очистить общество от твоей позорной матери, считается преступлением? У Макса хрустнули зубы от ярости, но он мгновенно взял себя в руки и натянул на лицо холодную, мёртвую маску. Единственная вина его матери Агнеты перед обществом была в том, что она обладала совершенной красотой и у низких людей вызывала чувство ничтожности. Максу осточертел этот непрошеный гость. — Если цель вашего визита — постоять за Паулу, то я вас услышал. И не смею больше отнимать ваше драгоценное время, — хлёстко отшил Мейсона Макс. — Ты всё ещё не понял, — зло прищурился тот. — Меня интересует не Паула. Меня интересует безопасность всей линии Макклайев. И Оливера, и Паулы, и Кевина, и Зои, и их будущих наследников. Если ты хоть пальцем тронешь кого-то из них, если прольётся хотя бы капля их крови — первым обвиняемым будешь именно ты. А будущее твоих ублюдков окажется в канаве. Можешь не сомневаться — я это устрою. Макс уверенно проводил взглядом Мейсона к выходу. В дверях тот остановился и зло улыбнувшись, бросил: — Знай, Теодор, сын проститутки! Все Донованы, которые проживают в Канаде и те, что остались в Европе на моей стороне. А твоя бабка Фиона уже давно всех достала. Ведьма никак не стареет! Подумай, хорошенько! Дверь хлопнула и Макс закрыл глаза. Та мутация, которая досталась Мейсону не делала его ни добрым, ни справедливым, ни сочувствующим. Только хорошие физические характеристики. Максу понадобилось время, чтобы прийти в себя и решиться покинуть библиотеку. ––– В коридоре он столкнулся с Себастианом, спешившим к Рахмоне. Тот задержал взгляд на лице Макса, нахмурился, потом молча взял его под руку и потянул к лифту. Они вместе поднялись на чердак, а оттуда — в тесную башенку на крыше. — Давай покурим, — предложил Себастиан, стараясь говорить непринуждённо. — Или выпьем. А может, съедим чего-нибудь сладкого. Давно хотел испортить себе здоровье. — Не помогает, — глухо сказал Макс и приложил ладонь к груди, будто ему не хватало воздуха. — Ну тогда просто поговорим, — мягко ответил Себастиан. Макс кивнул. С того времени, как они были здесь в последний раз, башенка преобразилась. Теперь она выглядела более уютной. На столе стояла вазочка с душистыми осенними яблоками, в шкафу нашлась коробка конфет. Было и что выпить, и что курить. Всё это говорило о чьей-то предусмотрительности, и Макс тепло подумал о Фионе. — Сатане мало крови, — тихо пожаловался он Себастиану. — Мало страданий. Ему нужна наша душа. Каннибалы желают забрать наше имя. Они хотят всё. — Чем я могу помочь тебе? — Себастиан поставил на стол два бокала и посмотрел прямо на Макса. Глаза Макса сузились, в них сверкнула опасная тень, и он шёпотом выдохнул: — Мне нужно расстроить помолвку Кевина. — Зачем? — Себастиан разлил по бокалам тёмное терпкое вино. — Кевин стремится закрепиться в богатой семье. Я уверен, он пожелает зачать. Его дети будут проблемой для нас в будущем. — Он может завести ребёнка и на стороне. Случайно, — осторожно заметил Себастиан. — Нет, — покачал головой Макс. — Его не тянет к женщинам фертильного возраста. Возбуждение у него вызывают дети. Но он не педофил в привычном смысле… он скорее маньяк. Себастиан абсолютно не удивился: — Разве Кевин единственный, кто может зачать ребенка в семье Макклайев? — Ах, нет. Конечно, нет. — Макс взял оба бокала в одну руку, а другой потянул Себастиана за собой. Они вышли на балкон. Макс знал: стены имеют уши. — Хочу признаться: я вмешался в репродуктивные планы Паулы. Думаю, тебе не нужно объяснять, что эта информация строго конфиденциальна. Паула хранит свои образцы в клинике моих конкурентов в Эдмонтоне. Я устроился к ним на должность лаборанта, чтобы получить доступ к этим материалам и работать с ними в рамках лабораторных процедур. Я сделал так, чтобы развитие её ооцитов под контролем специалистов не приводило к долгосрочной жизнеспособности эмбрионов. Она будет пытаться вновь и вновь, пока сохраняется материал, но я выигрываю время. Позже она, возможно, попробует использовать материал своей дочери — Зои. Чем позже, тем для меня лучше. У Зои рассеянный склероз. — Но есть ещё Кевин. Он может предоставить свою сперму и помочь роду, — напомнил Себастиан. — Много чего есть. В Европе есть клиника — возможно, даже не одна, — где Паула хранит свои образцы, и они до сих пор жизнеспособны. Кроме того, в Англии остаются Макклайи, но после внезапной и весьма ублюдочной гибели главы клана они притихли и не спешат размножаться. Банально нет средств. Что же касается Кевина… Пришла пора платить по счетам. Он стал одинаково опасен как для моей семьи, так и для общества в целом. ​В глазах Макса на мгновение вспыхнула и тут же погасла злая искра. Взгляд снова сделался тяжёлым и усталым.

***

Ещё весной, во время своей ссылки, Николас и Якуб срубили в лесу самое стройное дерево и отвезли его на лесопилку, где подготовили из него древесину. Она понадобилась для будущей кроватки Лео. В Синевире мужчины передали материал потомственному мастеру по дереву. Готовые детали ждали своего часа: раньше, чем родится малыш, собирать кроватку не полагалось. Это была давняя традиция в семье Донованов. Новорождённому мальчику делали новую кроватку — точнее, целый комплект: маленькую люльку на цепочках для первых месяцев и колыбель побольше. Девочкам новая мебель не полагалась — им доставалась старая, после старших детей. Порой одна и та же колыбель переходила через поколения. В этом был особый смысл: девочка — хранительница памяти рода, тогда как мальчик — его будущее. В хозяйственной постройке хранился ещё один, более старый комплект заготовок. Его Питер готовил для маленького Теодора в те времена, когда Макс только учился в медицинской школе, а сам малыш ещё даже не значился в планах. Питер расписал кроватку алыми розами и виноградной лозой. Теперь Николас не знал, что с ней делать. Если бы нашли тельце, из этих досок он соорудил бы маленький гроб, а из остатков — скамейку у могилы. Но мальчика не было, и расписные детали сиротливо стояли в углу, никому не нужные. ​— Пусть пока остаются где есть, — кивнул Якуб в сторону заготовок, — они не мешают. ​Николас испытывал двойственное чувство. Прожив немало лет, он привык доверять не только разуму, но и интуиции. Малыша Теодора он не видел ни среди мёртвых, ни среди живых. И потому части кроватки остались ждать решения судьбы.

***

В октябре зачастили дожди. Новости приходили разные — и тревожные, и обнадеживающие, но ни одной о Тео. Малыша Леонарда тихо покрестили в семейной церкви, и на этот раз Макс не возражал. Николас сделал запись в Библии: Леонард Сайлент Максимус Донован-Палагн. Теодора он тоже вписал — как Теодор Джозеф Лукас Донован-Палагн. Но не причислил его ни к живым, ни к мёртвым, лишь поминал в самом начале молитвы. И так будет до конца времён, или до того дня, когда Теодор будет найден. Макс становился всё более печальным, а у Джозефа не оставалось сил противиться его грусти. Жизнь шла своим чередом. Когда Макс не был занят детьми, он часами сидел в библиотеке или уезжал куда-то. После того, как нашли тело суррогатной матери, секса в паре не было — и на этот раз нежелание было обоюдным. Тем более странно выглядел прилив нежности у Макса. Джозеф сам не понимал, как скучал по ласке и поцелуям. Лукас забрал колыбель с малышом и спящую Рахмону в свою спальню. Агнес в этот раз не возражала. Когда они остались вдвоём, напряжение между ними усилилось. ​Макс дышал хрипло, предчувствуя близость. Джозеф не церемонился: закинул его ноги себе на плечи, фиксируя намертво, отрезая любой путь к отступлению. Первый момент проникновения — жёсткий, сухой — выбил из Макса судорожный вдох. Джозеф замер на мгновение, жадно впиваясь взглядом в лицо партнёра. Он читал его как открытую книгу: резкая вспышка боли, медленное, тягучее привыкание, удовольствие и, наконец, это пьянящее ожидание финала. ​Каждый толчок Джозефа был жёстким и возбуждающим, от чего тело Макса выгибалось струной. Он жмурился, кусал губы, но оставлял рот полуоткрытым, будто выпрашивал поцелуй. Джозеф ловил эти мгновения. ​Ночь казалась бесконечной, сплавленной из пота, рывков и коротких вспышек оргазмов. Они проваливались в тяжёлое забытьё лишь на четверть часа, чтобы снова вцепиться друг в друга. После последнего, самого глубокого провала в сон Джозеф очнулся один. Место Макса ещё хранило тепло. Всё выглядело обманчиво буднично: телефон на столе, очки на изголовье, папки с документами. Словно Макс просто ушёл в душ или на кухню. ​Сначала Джозефа накрыла злость. Они не долюбили. Им не хватило ночи, не хватило друг друга, а время предательски быстро катилось к утру. ​Потом вдруг дошло: Макс не вернётся. В эту секунду Джозеф забил тревогу. Побег Макса не был спонтанным решением. На работе он взял длительный отпуск, оформленный под волонтёрский проект за границей. Никто из команды, кроме Фитцпатрика, не знал, что эта суточная смена была его последней перед отъездом. Макс покинул дом тихо, пользуясь слепыми зонами видеокамер. В трёхстах метрах от дома его ожидало такси, а через полтора часа Эттвел Тайлер уже вылетал из Edmonton International в Копенгаген. Билет с одной пересадкой был куплен заранее — на следующий день после визита Мейсона Фитцджеральда. У Джозефа случился нервный срыв. Он кричал на Ульриха, требуя немедленно перехватить Макса в Торонто во время пересадки. Позже, с ещё большим отчаянием, просил задержать его в аэропорту Копенгагена. Когда понял, что его игнорируют — бросился на Ульриха с кулаками, но это было бессмысленно. Ульрих оставался холоден и сосредоточен. Он объяснил, что Макс — его работодатель, а не заключённый, и пока не будет явных признаков неадекватности, вмешиваться нельзя. Он пообещал следить за Максом ненавязчиво, так чтобы не спугнуть. Главное для Ульриха было понять смысл и цели Макса. Тот был не прост. Слова мало помогали Джозефу — он снова рвался в драку. Ульрих позволил ему выпустить пар, отступая на шаг, но когда Джозеф окончательно вышел из-под контроля, тихо и точно воткнул в его дельтовидную мышцу шприц с быстродействующим седативным препаратом. Ульрих всегда считал Джозефа стабильным и рассудительным. В отличие от Макса, чья медкарта была пухлой от заключений психиатра, Джозеф казался оплотом надёжности. Но практика показала обратное: оба они — и Макс, и Джозеф — одинаково паршиво справлялись с горем. ​В итоге Джозефа пришлось временно «выключить». Для Ульриха это стало странным, почти сюрреалистичным опытом: ещё никогда в жизни ему не приходилось медикаментозно вырубать настоящего анестезиолога.

***

Джозеф пришёл в себя в спальне. Ужасно хотелось пить. А ещё было невыносимо стыдно. У стола со стороны Макса сидела Фиона и что-то чертила в блокноте. — Я невыносим, — признался Джозеф. — Всё хорошо, — оторвалась от блокнота Фиона. — Это нормальная реакция на потерю. Никто от тебя не требует нереального. Фиона поднесла Джозефу чашку с травяным отваром, он отпил, и его немного попустило. — Макс оставил записку. Он считает, что его присутствие опасно для семьи и просил не искать с ним контакт, чтобы не вывести на него Макклайев. Он сам даст о себе знать. И ещё, просил тебя, Джозеф, позаботиться о детях. Он верит в тебя.

***

Вечером следующего дня, после рабочей смены, Джозеф зашёл в библиотеку. Здесь чувствовались перемены, но не понятно какие именно. Только спустя несколько мгновений он заметил: мебель стояла иначе, а старое пианино передвинули ближе к окну. Крышка инструмента была поднята, а сверху лежали забытые нотные листы. Всё указывало на то, что их оставил Макс. Джозеф взял несколько листов в руки. Черновики были почти нечитаемы — торопливые штрихи, оборванные такты. Но дальше почерк становился другим: размашистым, свободным, будто Макс решил впервые не экономить бумагу и не держать себя в узде. Это была песня. Макс написал не только музыку, но и текст. Джозеф умел читать ноты, но пока ещё не очень хорошо, а на фортепиано начал играть только когда уже стал Донованом. Ему захотелось поймать ту мелодию, тот ритм, что родились у Макса в такой тяжёлый момент. Джозеф неуверенно перебирал клавиши. Получалось нечто странное: грустное, медленное и обманчиво простое. Ему, как никому другому, было известно, что скрывается за подобной лаконичностью — профессионализм, граничащий с гениальностью. ​Самое поразительное, что Макс не создавал ничего вычурного. Он не признавался витиевато в любви, не изливал на бумагу горе или страх. Он просто приглашал танцевать. Медленно. И это казалось истинно пугающим. Джозеф никогда не видел, чтобы Макс писал музыку. Если и писал — то лишь для себя, в стол. Он всегда считал себя недостаточно талантливым, был уверен, что ему никогда не сравниться с Питером. Но сейчас было ясно: внук достоин своего деда. ​На звуки мелодии подошёл Лукас и обнял Джозефа со спины. Они вместе принялись разбирать мелодию, нота за нотой. Это было трогательно. Так, что слёзы наворачивались сами собой. На фоне последних событий всё это обретало особый, почти сакральный смысл.