ANGIAK

Мартин Берлинг начал своё путешествие из аэропорта Копенгагена. В тот момент, когда он готовился к полёту, совершил посадку самолёт с Максом Донованом на борту. Мартин мог бы его узнать, если бы они пересеклись. Как тут не узнать? Он всю жизнь искал того, кого бы мог по праву назвать родным. ​Мартин уже давно не покидал своё логово. Не потому, что не любил путешествовать или самочувствие подводило. Его просто нигде не ждали. Никто. Абсолютно никто. ​Болезни? Сейчас он чувствовал себя лучше, чем три года назад. Тогда он боялся не самой смерти. Нет. Он боялся, что никогда не узнает, что случилось с украденным из его семьи младенцем. Что сталось с его родом? ​Мартин взял себя в руки. После непродолжительного лечения состояние улучшилось, и он чувствовал себя как никогда хорошо. Только кому оно нужно, его здоровье? ​Мартина не удивлял и не пугал возраст. В его семье все были долгожителями. Те, кто не погиб трагически. В путешествие Мартин взял с собой компаньона — чёрного волкопса. Его звали Экко, что означало «Луна» — вернее, отзвук, эхо. Он был потомком неразборчивой в половых связях волчицы и загулявшего охотничьего пса. Мартин выкупил его у охотников. ​Экко не страдал внешними уродствами, как часто бывает у его собратьев-волкопсов. Генетическая красота. Малыша-волкопса люди, далёкие от природы, часто принимали за обычную собаку. Те же, кто понимал, видели в нём волчью сущность. ​Мартин оформил для своего питомца документы собаки-поводыря. Насмешка? Конечно. Но стоит признать: Экко не был таким пугливым, как другие волкособы или волки. Он взял у родителей всё самое лучшее. Мартин безумно любил своего Экко. Хотя тот порою бывал невыносим. Да и кого ему любить? Из семейного чата Мартин узнал, что Себастиан Ридель — его ближайший родственник — обосновался в пригороде Эдмонтона. В контакт с семьёй он пока не вступал: не находил нужных слов, да и не в его это было правилах. Мартин верил только личным встречам, когда можно было посмотреть человеку в глаза. ​Канада встретила его промозглым ненастьем. Оставив Экко и багаж в отеле, Мартин сразу поехал по адресу. Но охрана у ворот не пожелала его даже слушать. Как посмели? Разъярённый старик пригрозил проучить наглых молодцов своей тяжёлой тростью — и выглядел в тот момент по-настоящему опасным. ​За кованой оградой, во дворе, играла маленькая хорошенькая девочка. Она с восторгом разглядывала свои новенькие красные сапожки и такой же яркий дождевик. Светловолосый мужчина рядом не спускал с малышки глаз, как с самого дорогого сокровища. Мартина он признал сразу. Сходство было неоспоримым: не только кровь, но и черты лица выдавали родство. Мартин был чуть шире в плечах. Не сухонький старичок, как многие его ровесники, а крепкий, благородный — настоящий викинг. Себастиан поймал себя на мысли, что и сам хотел бы стареть так же. Сильным. Прямым. А не согбенным и исхудавшим.

Себастиан дал знак охране, и те нехотя пропустили гостя. Мартин зло покосился на одного из них и пригрозил тростью. «Совсем распустил прислугу мальчишка, — подумал он. — Нужно будет помочь поставить всё на место». ​— Почему твоя дочь шлёпает по лужам? — вместо приветствия обрушился он на Себастиана. — Она же девочка! Простудится, а потом рожать не сможет. Что ты за отец такой? ​Себастиан улыбнулся и, вопреки тону собеседника, крепко обнял ворчливого старика. ​— Это моя внучка, — мягко поправил он. — И кто же позволит ей «рожать»? Вы ведь не знаете её отца. ​— Что ты такое говоришь, Себастиан? У тебя уже есть взрослый сын? ​— Если бы… — вздохнул он. — Внук. У меня взрослый внук. ​Мартин фыркнул: ​— И какое же у него есть право что-то запрещать своей дочери? Он что, изувер? Мусульманин какой-то? ​— Вы угадали, мистер, — серьёзно ответил Себастиан. — Мусульманин. Истинный. Маленькую Рахмону заинтересовал незнакомец. Она любила мужчин. У этого, так похожего на её любимого Себастиана, была трость — крепкая, с набалдашником в виде волка и острым наконечником внизу. Такой можно было измерять глубину лужи, играть как на гитаре или даже оседлать и ускакать далеко. Очень полезная вещица. Рахмона мило улыбнулась незнакомому мужчине, и сердце его растаяло. Он ещё не знал, что попал в цепкие лапки обаятельного монстра.

***

Макс не давал о себе знать. На его счетах не наблюдалось движения средств. Тем не менее Ульрих строго держал подопечного под наблюдением. Логика перемещений была непонятна — но она существовала. Парень появлялся неожиданно в самых разных уголках мира и так же внезапно исчезал, словно играл в прятки с невидимым противником. ​У Питера было много недвижимости за пределами Канады, которая теперь перешла к наследнику. Иногда он пользовался этим имуществом — например, загородным домом под Прагой или виллой в Италии, — но бывало, что снимал номер в безликом отеле, хотя неподалёку находилась его собственная квартира. После отъезда Макса в семье Макклайев разразился громкий скандал. Две девушки, независимо друг от друга, дали интервью известным ютуберам. Они рассказали миру свою трагическую историю: в подростковом возрасте их растлил один очень богатый и известный человек. На тот момент растлителю было около двадцати лет, а девочкам — по тринадцать. Свои воспоминания они сопровождали пикантными, местами шокирующими и ужасными деталями. Имя обвиняемого — Кевин Макклай. Тень скандала коснулась и империи Донованов. Особенно досталось Лукасу: тот факт, что в грязном деле фигурировал его пасынок, стал отличной мишенью для прессы. Репутационный удар не заставил себя ждать — посещаемость ресторанов резко упала, а кондитерские осиротели без покупателей. Тем не менее Лукас держал удар с истинным стоицизмом. Гораздо хуже пришлось Кевину. Его невеста мгновенно разорвала помолвку, как только услышала обвинения. В тот же день она брезгливо вернула все подарки. Доброе имя семьи Макклайев было безнадёжно запятнано. Полиция не проявила интереса к Кевину, несмотря на очевидность факта преступления. Для Ульриха это стало ещё одним подтверждением голливудского клише о медлительности канадской полиции. После скандала Кевин покинул страну. Это происходило не в первый раз: уже были похожие скандалы и его бегства. Со временем ситуация выравнивалась, и он возвращался обратно. Всё повторялось по кругу. Вскоре Кевин объявился в Европе. Для Ульриха он был куда более предсказуем, чем Макс. Уже после второй локации стало ясно: Кевин идёт по его следу. Он появлялся там, где незадолго до этого бывал Макс. Ульрих незаметно направил своих людей наблюдать за обоими, строго приказав не предпринимать никаких действий, если Максу не угрожает опасность. ––––– Джозеф страдал и не скрывал своего отчаяния. Без Макса он не мог ни спать, ни есть, ни дышать — истощился до предела. Если бы не дети, он, вероятно, уже бросился бы за ним. В конце ноября Макс появился на публике. Возможно, случайно… а возможно — намеренно: он редко делал что-либо без причины. В разгар антиковидных ограничений он попал в объектив камер на Denmark Street — в самом сердце музыкального Лондона. Все музыкальные магазины и студии звукозаписи сосредоточены именно здесь. Пандемия превратила когда-то шумную улицу в почти безлюдную. Холодный дождь делал её ещё мрачнее: брусчатка блестела влажными лужами, воздух был пропитан сыростью и запахом старых помещений. Макс, вероятно, купил в одном из магазинов скрипку и, не удержавшись, вышел на улицу, чтобы попробовать инструмент. Он сыграл «Чардаш» Витторио Монти. Звуки струн прорезали грустную тишину, и несколько прохожих сняли его на телефоны с разных ракурсов. Владелец магазина тоже сделал запись своего необычного покупателя. Получилось, как ненавязчивая реклама его магазина. Макс звучал иронично красиво. Ему не требовались никакие спецэффекты — каждый звук сам по себе завладевал вниманием прохожих. Джозеф только теперь понял: лучшие преподаватели, конечно, сыграли свою роль, но Макс родился с уникальной музыкальной душой. Учитывая его родословную, иначе быть и не могло. Он мог играть весёлую музыку так, что она звучала грустно, или исполнять трагичное произведение с лёгкой, игривой интонацией. Не ноты управляли Максом — он управлял ими. Люди шли по улице, уныло опустив головы, спеша по своим делам, и вдруг кто-то замедлял шаг, кто-то останавливался, прислушиваясь. На их лицах отражались удивление, лёгкая улыбка, недоумение, но равнодушным не оставался никто. Под ногами валялись использованные медицинские маски, словно опавшие листья, подчёркивая странную ковидную атмосферу. Всё вокруг словно превратилось в артхаусную декорацию: город, застывший в карантине, люди в масках, пустые витрины. И один человек среди этого унылого пейзажа, который сумел оживить всё вокруг музыкой. Необычное видео быстро завирусилось в интернете. Добивался ли этого Макс? Джозеф считал, что — да. Пересматривая ролики, снятые с разных ракурсов, он чувствовал, как отчаянно сжимается его сердце. Макс изменился. Стал непохож на себя: бледным, почти серым, глаза его выглядели воспалёнными и болезненными. Возможно, это было из-за линз, которыми он пытался скорректировать цвет глаз — теперь они были одинаково тёмно-серыми. Волосы коротко подстрижены, цвет — темнее прежнего. Всё это делало его одновременно чужим и невероятно притягательным. Прибежала Рахмона и заглянула в телефон отца. — Daddy! — неожиданно произнесла она. Это было её первое слово. — Да, это твой папочка! — сказал Джозеф, подняв дочь на руки, и не сдержал слёз…

***

В тот же день Макс вылетел в Париж. А через двадцать четыре часа в Лондон прибыл Кевин Макклай. Макс провёл в Париже девять дней. Поселился в крошечной квартирке под чердаком в Латинском квартале. Её купил Питер для Лукаса, когда тот учился в Сорбоне. Макс много бродил по городу, завёл несколько ни к чему не обязывающих знакомств, сделал селфи на фоне парижской Rue de la Montagne Sainte-Geneviève и выложил в сеть. До одиннадцатого декабря, дня, когда он привычно выкладывает фото в сети, оставалось ещё семь дней. А та улочка — хоть и уютная, точно не была знаковой для Макса. Что он хотел этим донести — неизвестно. Возможно, ему просто понравилось проводить время именно там. Но этим фото он второй раз нарушил привычный для себя многолетний порядок вещей. Посетив ненадолго ещё две страны, Макс покинул Европу и объявился в ОАЕ — на роскошной вилле Рашида ибн Хайдара. Ульрих вздохнул облегчённо. Под крылом своего бывшего опекуна Макс в безопасности. ––––– Минуло Рождество — первое в жизни Лео и двадцать четвёртое в жизни Макса. В тот день Джозеф набрался смелости и впервые решился написать ему, поздравить с днём рождения. Макс, разумеется, не ответил. «Мусульмане не празднуют праздники кафиров!» — вспомнил Джозеф слова Макса. Макс оставался в ОАЭ до десятого января. А потом сам вышел на связь — через мессенджер, неожиданно включив видеозвонок. В динамиках слышался гул, звучала чужая речь. Джозеф догадался: Макс на железнодорожной станции. Тот сидел на скамье, держа на коленях открытый макбук. Джозефу это показалось странным — ведь куда проще набрать с телефона. Но Макс редко поступал так, как проще. Он всегда был странным. ​Макс развернул экран, показывая вокзал вокруг: над головой мелькали вывески на незнакомом языке, ниже дублированные по-английски. Первые минуты он молчал, лишь вглядывался в экран, будто пытаясь запечатлеть в памяти лицо Джозефа. ​ Боже, как же он соскучился. ​Макс говорил осторожно, подбирая слова, словно боялся ранить. Джозеф не сразу уловил суть: разговор шёл об их разрыве. Не о разводе — юридически это было невозможно, ближайшие лет двадцать их держали вместе дети и клятва. ​— Я не даю согласия. Ты знаешь, — отрезал Джозеф. ​— Мы приносим друг другу несчастья. Я виноват в гибели сына. Мне страшно подумать, что он пережил в последние мгновения жизни. ​— Это не довод, Макс. Это трусость. ​— Я не люблю тебя, — соврал Макс. — Найди себе кого-то другого. Это у тебя хорошо получается. ​Макс отключился, чтобы не слышать ответа. Джозеф стиснул зубы. Если тот действительно хочет разрыва, то почему едва сдерживает слёзы? ––––– — Игнорируй его просьбу, — сказал позже Лукас. — В его глазах нет ни капли решимости. Очередной заскок, не больше. ​Ульрих же, спокойно пересмотрев запись, произнёс: ​— Делай, как он тебя попросил. Заяви о разрыве, заведи интрижку. Все должны верить, что ваши отношения в прошлом. ​Ульрих был уверен: если Макс затеял этот фарс — значит, в нём есть смысл. ​— Смотри, — он развернул к Джозефу экран айпада. — Макс выходил на связь с вокзала в Фейсалабаде. Пакистан. Его воспитатель, Рахмон, родом из Пешавара. Там живёт его мать. Похоже, он едет к ней. ​— Зачем?.. Зачем ему это? Здесь дети. Если он меня… разлюбил… — Ты правда в это веришь? — резко перебил Лукас. — Он ведёт себя как птица, заметившая хищника у самого гнезда. Знаешь, как они волочат крыло, притворяясь подбитыми, чтобы увести беду подальше от птенцов? Вот. И Макс сейчас так. ​— Тогда почему он мне ничего не сказал? ​— Может, не хочет. А может, просто не умеет, — Лукас только развёл руками. — Его так воспитали.