ANGIAK

Пешавар — город, где родился Рахмон и где прошло его детство. Он не любил этот город: слишком шумный, людный и грязный. С матерью у него тоже были сложные отношения. Рахмон помогал ей материально, тайком от Рашида. А Рашид, в свою очередь, тоже передавал ей деньги, тоже скрывая это. Навещать мать Рахмон не любил — ему было проще откупиться. ​Фатима жила самостоятельно уже пятнадцать лет. Муж часто поднимал на неё руку, но сама она никогда не решилась бы уйти: для женщины из её среды развод — клеймо, дорога в никуда. Всё изменилось, когда сын — будь он неладен — вмешался после очередного избиения. Никто не знает, о чём именно он говорил с отцом, но вскоре тот выставил Фатиму за порог. Развода не дал, просто прогнал. Формально она и сейчас оставалась его женой. ​Фатима жила в доме, купленном сыном, и материально ни в чём не нуждалась. Муж являлся к ней раз в четыре месяца — исполнять супружеский долг. Так требовал закон, иначе брак следовало расторгнуть. А Фатима не хотела становиться разведёнкой. Развод означал бы возвращение в родительскую семью — под власть братьев — либо новый брак. Для неё это означало бы окончательную потерю свободы. Рахмон много раз предлагал матери переехать в Дубай или Европу. Женщина пробовала, но ей не понравилось жить на чужбине. Тогда Рахмон построил для неё дом с внутренним двориком в пятнадцати километрах к западу от Пешавара, в городе Джамруд, на границе Зоны племён. Здесь начинается знаменитый Хайберский проход, связывающий Пакистан с Афганистаном — место неспокойное, особенно для женщины, проживающей без мужа. Возможно, свободная европейская женщина чувствовала бы себя в такой ситуации некомфортно. Но Фатима привыкла — всю жизнь она жила так. Единственное, чего опасалась, — убийства чести. Она видела, как «бывшему» противна её независимость и состоятельность. Если бы не Рахмон, опасность для неё была бы реальной. Здесь почти не действуют государственные законы: главным остаётся племенное право. Третья жена мужа Фатимы умерла при родах. Впрочем, первая и четвёртая тоже. В Пакистане это, к сожалению, не редкость — женщины часто теряют жизнь, рожая детей. Мужчина сам не мог заботиться о своих наследниках, и на совете старейшин — джирге — несовершеннолетних распределили между родственниками. Фатиме, как законной жене, достался самый младший сын, Салих. Он рос своенравным, упрямым и постоянно испытывал её терпение. Если бы не Салих, её жизнь могла бы быть тихой и спокойной. В феврале к Фатиме наведался воспитанник её сына — Дахил. Они давно были знакомы. Милый, тихий мальчик гостил у неё почти каждые зимние каникулы. Тогда он был ребёнком, и ему дозволялось немного больше, чем взрослому мужчине, находясь в доме одинокой женщины. Фатима боялась плохой молвы, тревожилась о каждом шаге, но общественность приняла Дахила хорошо: его знали и считали сыном Рахмона, а значит внуком Фатимы. Наверное, слишком взрослый для внука. Или просто не хочется стареть? Гость был необременительный и ревностно соблюдал законы шариата и традиции кодекса чести — пуштунвалай, быстро вписался и слился с местным обществом. Дахил хорошо говорил на пушту, умел читать Коран на арабском, разбирался в оружии и мог выжить в горах. Его уважали. Почти сразу его пригласили присутствовать на джирге — как советника. Дахил был компетентен во многих вопросах. О нём мало что знали, но вся общность сошлась во мнении: Рахмон воспитал своего воспитанника достойно. Дахил сразу обозначил свои границы в доме Фатимы. Ей не позволено садиться у дастархана рядом с ним, как это бывает в семьях, где мужчины и женщины едят вместе. Значит, он не рассматривает её как свою родственницу. Фатима прислуживала наравне с прислугой, но это её не огорчало — она же мусульманка, а не какая-то кафирка, и уважала местные устои. По пятницам Дахил посещал мечеть для совершения полуденной молитвы — джума-намаза. Слушал длинную проповедь имама-муллы. Три раза в неделю он поднимался в горы, чтобы в одиночестве читать Коран. Горы здесь густые и труднопроходимые, но Дахил хорошо их знал: лазил с Рахмоном не раз, и без него тоже. Его любимое место — у самого обрыва, где внизу протекает река Кабул. Оттуда хорошо видно местность, но и его самого можно заметить, как маленькую точку — в прицел. В Пакистане слишком много стрелкового оружия, и с каждым годом его становится всё больше. В доме Фатимы стало многолюдно. С Дахилом уже не удавалось вести отшельнический образ жизни в общине. Частым гостем стал мулла — большая честь для Фатимы. Но вместе с честью добавилось работы: ей приходилось готовить, накрывать дастархан и обслуживать гостей, ведь прислуге нельзя было доверить многое. Дахил же занимался с муллой: они вели философские беседы на арабском, обсуждали Коран, а иногда просто играли в шахматы. Фатима наблюдала за ними из кухни и тихо гордилась — не только за воспитанника, но и за себя. В её доме собралась настоящая учёная компания. Приёмный сын, Салих, всё время путался под ногами. Ему было одиннадцать — возраст, когда уже не ребёнок, но и ещё не взрослый. Он донимал Фатиму не меньше, чем медлительная прислуга. Мальчишка рос грубый, не любил учиться и порой совершал подлые поступки. Совсем недавно он бросил в Фатиму камень, и ей пришлось прикрывать лицо сильнее, чем того требует закон. Дахил, казалось, догадался, что произошло, но ничего не сказал — лишь опустил глаза. Фатима никак не могла привыкнуть к тому, что подлый Салих всё время подставляет ей ногу. Она не раз падала из-за него, теряя равновесие и переставая чувствовать землю под собой — очень неприятное ощущение. Мальчишка любил такие забавы на людях, чтобы выставить Фатиму в дурном свете. Окружающие видели её падение, но причины оставались неизвестными. Салих также ломал нужные в хозяйстве вещи, просто из вредности. В результате хороший, добротный дом приобрёл небрежный вид. Дахил был слишком наблюдательный, чтобы не замечать дурные наклонности мальчишки, но в его воспитание не вмешивался. Традиционно заботливая общественность, подстрекаемая старейшинами, принялась подыскивать Дахилу пару. Восточные порядки непросты: каждый хотел заполучить себе видного зятя. Пусть он чужестранец, но знает местные обычаи и порядки, пусть кожа его бела как молоко — зато дети будут красивыми. К тому же жених состоятельный: деньги не считает, покупает, что нужно, но и не транжирит их понапрасну. Мулла за ужином в доме Фатимы поднял щекотливую тему. Сначала издалека, потом прямо: — Мубина. Дочь моего родственника. Красавица. Пышная, как плод граната. — Слишком габаритная — скривился Дахил. — Обанкрочусь на одних лишь её обедах. Мулла не растерялся: — Тогда Бадрия. Ест мало. Питается одними лишь знаниями. Всё учится. — Учёная? Значит, спорщица, — отрезал Дахил. — В доме умный один — мужчина. — Ну… — Мулла оживился. — У Ваджипа семь дочерей. Все смирные, покорные, Коран знают, ни в какую шайтанскую науку нос не сунут. А отец их — долларовый миллионер. Товар — что надо! — Все семь покорных? — прыснул Дахил. — А миллионов сколько? — Не признаётся. Но дом полон богатства. Торгует оружием. Сейчас оно нарасхват. — Толку мне с его миллионов? — усмехнулся Дахил. — Калым-то платить мне, а не наоборот. — Но у Ваджипа имеются связи. Влияние. С твоим умом и его деньгами… вы тут всё перекроите. Дахил задумался, сделал вид, будто заинтересован, но промолчал. Имам счёл это благим знаком и решил не торопить события. Разговор он повторит ещё дважды — таков обычай. Фатима вошла и поставила на дастархан поднос с тяжёлыми керамическими чашками, наполненными доверху горячим чаем. Следом за ней появилась служанка с двумя блюдами: одно — с восточными сладостями, другое — с орехами и сушёными фруктами. Мулла, не сдержавшись, сразу потянулся к пахлаве. После проповеди его всегда тянуло на сладкое. Первый кусок показался странным — будто приторный запах перебивал обычный аромат мёда и теста. Но он не задумался, откусил, запил чаем… сделал ещё глоток — и вдруг, скривившись, выплюнул всё прямо на ковёр. За дверью донёсся приглушённый смешок Салиха. Дахил сидел молча, даже не шелохнувшись. Имам тяжело поднялся и вышел, не сказав ни слова. Когда вернулась Фатима, её лицо горело от стыда. — Совсем распустился малец… сил моих больше нет. Мой Рахмон никогда так себя не вёл. Дахил пригубил чай. Сначала — терпкий, густой вкус заварки, но вдруг во рту вспыхнула адская смесь соли и жгучего перца. Он вздрогнул, с трудом удержался, но вкус был таким резким, что не смог проглотить — резко сплюнул обратно в чашку. Он равнодушно следил за Фатимой, которая торопливо собирала посуду, стараясь не встречаться с ним взглядом. Когда женщина скрылась на кухне, Дахил негромко позвал Салиха. Ответа не было. За дверью раздался осторожный шорох, а потом — быстрый, решительный топот ног. Мальчишка прекрасно понимал, что натворил, и теперь удирал. Фатима тяжело вздохнула. Она знала это слишком хорошо: Салих снова будет прятаться несколько дней. А потом начнутся злые пересуды — будто она издевается над сиротой. Старейшины давно обещали, что, когда мальчик подрастёт, его передадут на воспитание дальнему родственнику в Шабкадар. Сначала говорили — в девять лет, потом просили подождать ещё год. И вот Салиху уже одиннадцать. Скоро двенадцать. Дахил не стал догонять мальчонку — в этом не было смысла. Он обошёл дом и спокойно перехватил его на улице. Силы были настолько неравны, что Салих и не подозревал, что так может быть. Против него впервые применили такую абсолютную силу. Дахил вернулся с провинившимся в дом. Спокойный, холодный. Чего не скажешь о мальце: весь ужас был запечатлён на его испуганном лице. Фатиме бы следовало заступиться за приёмного сына, но она так устала. Совсем не осталось сил. Ей казалось, что если бы сейчас Салиха убивали, она и тогда бы ничего не сделала. Настолько она выдохлась. Хотя по-своему была привязана к мальчишке и не желала ему зла. Женщина поковыляла на кухню. Дахил закрылся с Салихом в самой дальней комнате. Оттуда не доносилось ни звука — то ли из-за толщины стен, то ли просто потому, что там действительно было тихо. Лишь через час дверь отворилась, и вышел Дахил. Всё такой же спокойный, безэмоциональный. Салих появился следом. На его мертвенно-бледном лице выступил румянец — странный, резкий, как два пятна жара вспыхнули у висков. Мальчишка шёл своими ногами, живой, невредимый. Фатима облегчённо вздохнула. — Я бы всё-таки хотел выпить свой чай, — спокойно сообщил Дахил. — Да… да! — Фатима, подобрав юбку, поспешила на кухню. Салих тихо поплёлся следом. Таким покорным она его ещё не видела. В этот раз чай был чистый, и пахлава без примеси машинного масла. Фатима суетилась возле Дахила, можно сказать, излишне. У неё вертелся один-единственный вопрос, но решилась задать его только тогда, когда все чашки с подноса опустели. — Что вы с ним сделали? — Выпорол, — равнодушно ответил Дахил. Фатима не понимала, как можно выпороть так тихо, что не было слышно ни звука. Но к наказанию отнеслась благосклонно. Она сама в детстве была не раз бита. К несчастью, будучи взрослой тоже. Часто получал от неё и Рахмон — тогда она была моложе и сильнее. Другие дети тоже были биты, но Рахмону всегда доставалось больше. А однажды, отчим ему как-то сломал руку. Если не знать — увечье почти незаметно. Но Фатима знала. — Он вам сожжёт дом, если будете ему потакать, — сказал Макс ополаскивая руки. Фатима промолчала. Дахил даже не подозревал, насколько он прав. Салих уже пытался сжечь дом — два года назад. Тогда она и слуги вовремя спохватились, не позволили случиться беде. С того дня у Фатимы остались шрамы на руках и животе от ожогов. Когда Дахил закрылся у себя, Салих громко разрыдался, почти завыл. Фатиме стало жаль воспитанника. — Сильно избил? Чем? — спросила она. — Рем… рем… ремнём, — заикаясь, произнёс мальчик. — Подумаешь, ремнём! — хмыкнула Фатима. — Все мы много раз битые. Салих впал в ярость. Фатима не понимала, что с ним происходит на самом деле. Он едва не задохнулся — пришелец не давал сделать ни вдоха, ни выдоха. А потом заставил стоять посреди комнаты, просто так, ничего не делая. Велел привести свои нервы в порядок. Дахил, хоть и хотел наказать потерявшего чувство меры мальчишку, не стремился его унизить. Он сделал всё, чтобы тот сохранил своё достоинство — и в собственных глазах, и в глазах окружающих.

***

По городу поползли слухи, что средняя дочь Ваджипа, самая красивая и покорная, теперь засватана. Отец очень берёг её, не хотел отдавать кому попало. Поэтому девушка оставалась под его попечением до восемнадцати лет. По местным меркам уже перестарок. Скоро такая никому не будет нужна. Разве что в качестве второй жены. О женихе ходили разные слухи, поговаривали, что у него есть дети. Только где они — неизвестно. Но какая разница? Он мужчина, имеет право на много жён и детей от них. Сам мулла хлопотал за судьбу молодых. Торговался за сумму калыма, обсуждал имущественные вопросы, предстоящее торжество. Уж очень ему хотелось оставить учёного парня в племени. Традиционно все вопросы решались без участия жениха (тем более невесты), как принято у пуштунов. До свадьбы молодые люди не имеют права видеть друг друга.

***

Дахил часто ездил в Пешавар на электровелосипеде. Он совсем недавно освоил этот вид транспорта, но уже успел привыкнуть к нему. Дахил вел какой-то бизнес в городе — деньги сами себя не зарабатывают. Однажды в чайхане к нему подсел мальчишка лет девяти. — Господин… Дахил внутренне напрягся. Никогда не знаешь, чего ожидать от мальчишек в Пешаваре — этот мог спокойно прятать в одежде гранату. Дахил приподнял бровь. — Господин… Мне нужно кое-что сообщить. — Говори, — сказал Дахил. — Дай мне денежку, потом скажу. Мальчишка выглядел как один из многих местных попрошаек, но одновременно отличался от них тем, что ему было что сказать. Дахил потянулся к бумажнику, не отводя глаз от собеседника, готовый при любом неверном движении мгновенно среагировать. Три бумажки по тысяче рупий — примерно десять долларов — перекочевали в грязную ладонь мальчишки и тут же исчезли в засаленных складках халата. — В городе Кевин Макклай, — сказал он и исчез. Дахил наклонил голову. Эту информацию мог сообщить только Ульрих. Он один имел на то полномочия. Рахмон тоже мог, но связался бы с ним через Фатиму.

***

Дахил уже который час методично отрабатывал удары на боксёрской груше во внутреннем дворе Фатимы. Он держал тело в постоянном тонусе. С каждым ударом снимал напряжение, задавая ровный, быстрый ритм. Пот стекал с его лица, попадая в глаза, но он не останавливался. Он любил доводить себя до предела — до того момента, когда мышцы перестают слушаться, а разум, наоборот, становится яснее. Внезапно чуткий слух Дахила уловил шорох. В чужом доме его чувства были обострены до предела. Он мгновенно остановился, прекратил тренировку и затаился, прислушиваясь. — Иди сюда, Салих. Я тебя слышу, — крикнул он в сторону каменного забора. — Не бойся. Тишина. — Я приказываю. Салих не осмелился ослушаться и осторожно заглянул во двор. — Почему не в школе? — спросил Дахил. — Не люблю учиться, — ответил Салих и смело спрыгнул с высокого забора. — Образование даёт преимущества… — Да, но я всё равно ничего не понимаю, — буркнул мальчишка. — Я могу помочь тебе наверстать упущенное, — сказал Дахил, нанося последний удар по груше. Он снял боксерские перчатки, под которыми были туго намотаны бинты. — Эта груша и перчатки Рахмона. Он не позволяет никому притрагиваться к своим вещам, — заметил Салих. — Думаю, Рахмон имел в виду другое — не портить их. В любом случае решаю здесь я. По праву мужчины, — Дахил улыбнулся и сменил тон на более дружелюбный. — Хочешь попробовать побоксировать? Салих задумался. Искушение было огромным, но белолицему он всё равно не доверял. И всё же любопытство пересилило осторожность Перчатки оказались великоваты, и Дахил по-особому намотал ему на руки кумпур, аккуратно и туго затянув шнуровку. Для первого раза перчатки были скорее лишними, но Дахил решил: так интереснее и серьёзнее. К делу он подошёл ответственно, как всегда — даже тренировка чужого мальчишки требовала от него полной отдачи. Неизвестно, будет ли толк из этого юного хулигана, но Фатиме хотя бы достанется небольшая передышка. После тренировки они вместе с Салихом убрали мат, сняли грушу и аккуратно поставили её в угол. — Всегда нужно убирать за собой. Если не можешь за собой убрать, нечего и начинать тренировку. Понял? Салих кивнул. — В школе ты сможешь заниматься боксом и многим другим, что тебе интересно. Только чтобы поступить в хорошую школу, нужно выучить английский и наверстать общую программу. Я могу поговорить с Рахмоном, чтобы отправил тебя учиться. — Не стоит напрягаться, — огрызнулся Салих, слегка толкнув Дахила. — У Рахмона я сам могу попросить. Он всё ещё не забыл, как Дахил избил его ремнём — так больно, что хотелось выпрыгнуть вон из кожи. — Не можешь. Рахмон не будет тебя слушать. А вот это… — Дахил оголил плечо Салиха и ткнул пальцем в синюю с красным болезненную полосу. — Это я обозначил тебе границы. Переступишь их — и будешь наказан. Мулла имеет высокий статус в обществе, и ты не должен был так себя вести. — Мулла всегда врёт. Он обвиняет меня в убийстве моей матери. А ещё называл её… грязной. — Говно мулла говорит, — согласился Дахил. — Твою мать, как и других местных женщин, убило небрежное отношение мужчин и плохая медицина. Послушай меня, — он обнял Салиха за плечи. — Мне тоже многое говорили о матери. Мертвых обвинять легко — у них нет в этом мире адвокатов. Так вот, уясни: это твои отношения с матерью, больше ничьи. От того, что говорит мулла, ничего между вами не изменится. Дахил ещё раз притронулся к спине мальчишки, и тот вздрогнул. — Мой тебе совет: учись. Тогда не тобой будут повелевать, а ты. И ещё — попроси прощения у Фатимы-ханум. Иначе я не буду с тобой разговаривать.

***

В последнее время Дахила преследовал знакомый с детства запах смерти. Страха не было: лишь пустота и равнодушие. Он, ещё будучи Максом Донованом, уладил свои имущественные вопросы и назначил наследника. Правда, пошёл против установленных предками правил. Ерунда. Нужно быть гибким и подстраиваться под время, а не тянуть за собой старые предрассудки. Чувство невыполненного долга оставалось. Его семья находилась в опасности. Дахил был готов бороться до конца, чтобы выжить. Иначе он не сможет помочь своим. Дахил не имел привычки откладывать дела. Обещанное нужно выполнять. Он написал Рахмону письмо с просьбой устроить Салиха в школу. Уровень знаний мальчишки был неудовлетворительный, интеллект Дахил оценил как средний, но с хорошей способностью к обучению. Вместе с местными учителями он составил индивидуальный план занятий, и Салих приступил к учебе. Второе письмо Дахил написал Себастиану Риделю. Отправил его электронной почтой. ​«Дорогой Себастиан! Благодарю за содействие. Ликвидация угрозы в виде помолвки Кевина Макклая была приоритетной задачей. Твоё участие обеспечило нужный результат. ​Считаю необходимым передать тебе информацию, которой ты волен распорядиться по своему усмотрению. В период моей учёбы в закрытых школах функционировала сеть подпольных тотализаторов. Индустрия была построена на эксплуатации несовершеннолетних: от боёв без правил до экстремальных сценариев выживания в дикой природе. Мейсон Донован входил в попечительские советы этих школ. ​Ставки принимались на самые разные сценарии. Из относительно безобидного: «социальный эксперимент», когда ученика оставляли в чужом городе без средств к существованию, документов и связи. Из фатального: игры на выживание в условиях дикой природы — от тайги до пустыни. Малейшая ошибка там стоила жизни. Я лично принимал участие в подобном мероприятии, чтобы закрыть шестизначный долг перед Питером. Мой опыт был успешным, но я настоятельно не рекомендую его повторять. ​Позже я отследил эти транзакции в блокчейне. Выяснился любопытный факт: со мной рассчитались средствами, которые Питер выделял Мейсону как родственнику. Парадоксально, что через серию ставок они вернулись к нему обратно. ​Надеюсь, Басти, ты понимаешь масштаб. Если не купировать активность Мейсона сейчас, он будет мешать нашей семье. В архиве по ссылке — хеши транзакций и дампы, подтверждающие его причастность. Ты знаешь, как запустить процесс. ​P.S. Обеспечь безопасность детей. М.» Макс сознательно не упомянул Джозефа в письме. Так было нужно. Пусть ненавидит его. Пусть быстрее найдёт себе настоящего партнёра — с сохранной психикой. На следующее утро Дахил положил в рюкзак Коран, саджжаду для намаза, бутылку воды, сел на велосипед и поехал в горы Спин-Гар. Был конец марта. Днём воздух прогревался до комфортных 12–15°C, но в горах, казалось значительно холоднее. Дахил выбрал место под ярким солнцем, на самом краю скалы. Туда было непросто добраться: вокруг лёгкая сыпучая порода, нужно точно знать, куда ступать. Дахил знал. Обошел эти места не раз. Молитва Дахила в этот раз была искренней. Хоть он не верил ни Корану, ни Библии — эти книги писали люди, наивные дети своего времени. Ничего научного в них нет. Другое дело — математика. Тоже полностью придумана людьми, но она почему-то работает. Состоит из абстрактных знаков, а природа ей подчиняется. Мир математичен. Был всегда и таким остаётся. Дахил не отрицал возможность существования разума отдельно от тела. Бессмертие души? Неконтролируемые слёзы текли по щекам. Рядом никого — можно позволить себе слабость. Дахил сделал несколько глубоких вдохов, стараясь взять эмоции под контроль. Это время было выделено для чтения Корана. Дисциплина. Он погрузился в транс. Разные мысли отвлекали, всплывали и исчезали, выталкивая на поверхность то, что он пытался спрятать даже от себя. До боли хотелось обнять Джозефа. Дахил запрещал себе думать о нём. Тогда разум переключался на несчастного Теодора, и боль от воспоминаний о нём оттесняла всё. Кто-то бросил в Дахила камень — первый ударился о землю рядом, второй пролетел мимо и упал в пропасть. Дахил не отводил головы от Корана, продолжая читать вслух, сосредоточенный и спокоен. Послышался гадкий смех Кевина. — Смотри, куда забрался этот грязный моджахед! — Моджахед — это борец на пути Аллаха. Джихадист. Ты, не ровня моджахеду, — крикнул Дахил. — Читаешь предсмертную молитву? — также крикнул Кевин, перекрикивая порывы ветра. — Нет. Я читаю слова пророка Мухаммеда. Это путь знаний. — пояснил Дахил. — Советую прочитать предсмертную молитву, — Кевин показал Дахилу длинный футляр, внутри которого находилось что-то тяжёлое. — Как ты думаешь, что там? — Думаю… Уверен, это RPK-клон. Грубая кустарная подделка. Тебе продали мерзость, Кевин, — Макс прищурил глаза из-за песка, поднятого ветром. — Их штампуют аматоры в местных мастерских. Тяжёлая, с сильной отдачей… — Говоришь, мерзость? — усмехнулся Кевин— После твоей смерти, когда я получу весь капитал Донованов, первое, что сделаю — снесу эти мастерские к чёртовой матери. — Ты слишком самонадеян, Кевин! Здесь нельзя использовать оружие такого типа! — Неужели местные запретили? — Здесь Зона племён! Общепринятые законы не действуют. Не думай, что тебе это сойдёт с рук! — Да ладно? И кто меня накажет? — рассмеялся Кевин, перекрикивая ветер. — Я покажу дикарям зелёную купюру, и мне всё простят. Или слишком жить хочется? Он продолжал кричать на расстоянии. К Дахилу приблизиться не решался — склон казался ему слишком крутой и ненадежный. — Я уже говорил тебе — ты слишком самонадеян. Здесь рыхлая почва! — спокойно сказал Дахил. — Любой выстрел может вызвать камнепад. — Да, почва… Какая мне разница, байстрюк! — Кевин не понял, что хочет донести Дахил. — Я не собираюсь зарывать тебя в почву. Много чести. Птицы растянут твой труп… Читай лучше свои молитвы, пока я добрый. Кайся, мразь, в грехах. Кевин раскрыл свой футляр, и на солнце блеснуло холодное железо. — У меня нет грехов! — уверено крикнул Дахил, но всё же открыл Коран и склонился в суджуде, читая сунны. Он был абсолютно спокоен, готов к любому развитию событий. Выиграет тот, кто не потеряет самообладание. Чтение сунн вслух не мешало Дахилу думать, но явно раздражало Кевина. Тот нервно топтался в двадцати метрах и с трудом перекрикивал ветер. — Я вскружил голову той брюхатой сучке, а потом вспорол ей живот! Ты не слишком расстроился? Дахил вздрогнул изнутри, но дочитал сунну и только тогда крикнул: — Это ты зря, Каннибал! Кевин выстрелил в воздух. Взлетели чёрные вороны, закружили над склоном; под ногами дрогнула земля. — Как же ты мне надоел, ублюдок! — взбесился Кевин. — У тебя осталось две минуты. Закругляйся. Кевин не выдержал и потерял контроль. Он завизжал, что бастарду не следовало рождаться, а потом вскинул свой RPK и, не целясь, всадил длинную очередь в склон — прямо в рыхлую породу между собой и Максом, без цели, просто чтобы испугать. ​Тяжёлые пули с глухим треском врывались в скалу, кроша известняк и взбивая фонтаны пыли. От дикой отдачи кустарного оружия ствол водило из стороны в сторону, буквально перемалывая край обрыва. Под ногами Кевина задрожала земля, и камни начали сползать в пропасть. Дахил сидя на самом выступе скалы, как ни странно, оказался в выгодной позиции. Но на него посыпались камни, и он прикрыл голову руками. Недавно здесь произошло землетрясение, и почва была изъедена трещинами разной глубины. Самая длинная шла вдоль края обрыва — это линия отрыва будущего оползня. Кевин упал животом на землю, цепляясь руками за скалы, чтобы не соскользнуть в пропасть. — Помоги мне! — крикнул он, охваченный паникой. Дахил осторожно перебрался на более безопасное место. Если бы не твёрдая порода, давно бы слетел вниз. Только когда почувствовал стабильную почву под ногами, ответил Кевину: — Это невозможно, Кевин. Я только ускорю процесс. Оползень неминуем. Нужно специальное снаряжение… Кстати, на этой горе есть сигнал связи. Аккуратно достань телефон из кармана. — Я не могу говорить на их языке. Вызови мне спасателей, Макс! — Здесь нет спасателей для чужаков. Позвони своему гиду, тому, кто помог купить твою стрелковую «рухлядь». И помни, у тебя ещё много зелёных бумажек. «Дикари», как ты думаешь, падкие на американские деньги. Это было последнее, что сказал Дахил Кевину. Он бросил взгляд на обрыв — трещина в земле заметно увеличилась. Даже если бы захотел, он не смог бы помочь. У Кевина всё же оставался шанс, при наличии тотальной выдержки. С этим, как убедился Дахил, у того были серьёзные проблемы. Ему бы следовало научиться себя учтиво вести с пуштунами и избегать слов вроде «дикари». Многие из них хорошо знают английский. Но если честно, Дахил не хотел, чтобы Кевин выжил. Он убийца и уже не остановится — к этому всё давно шло. Кевин с детства был ненормальным. Психологи научили его жить в обществе, принимать человеческий облик, что только играло ему на руку. Он понимал сущность своих жертв, а те — нет. Полгода Дахил гонял Кевина по всему миру, загоняя в ловушку. Чем закончится этот день, до конца не знал — слишком много вариантов развития событий… Ситуация прояснилась, когда Кевин купил ручной пулемет с рук. В Пакистане много поддельного оружия, но то, что досталось Кевину, было странным гибридом, собранным из частей разных винтовок. Работа бестолкового мастера обладала сумасшедшей отдачей. После первого выстрела наметились линии разлома почвы и психики Кевина. Он пришёл в горы вершить казнь, но горы не любят дураков. Дахил выполнил волю Мейсона, как тот и просил. Он не совершил самосуд, не пожаловался бесполезной полиции. Кевин сам выбрал свою судьбу. Спустившись в долину, Дахил размотал серый тюрбан и вытер им пот с лица. Ему было нехорошо — последнюю неделю состояние только ухудшалось. Особенность его мутации проявлялась в моменты сильного стресса: сначала тело слабело постепенно, а затем вдруг происходил резкий сбой. Но спустя некоторое время всё налаживалось само собой, словно организм «перезагружался». Всю дорогу он рисковал потерять сознание и свалиться с велосипеда. Когда подъезжал к дому, боковым зрением уловил очертания пролетающего в горах вертолёта. Дальше сознание отключилось, и он ничего не помнил. Фатима обнаружила Дахила у себя во дворе, он движимый инстинктом, добрался до безопасного места. Следующая вспышка сознания случилась ночью. Какой именно по счёту от начала болезни, он не знал. Рядом был Рахмон, обнимал, как в детстве, гладил, прижимал к себе. — Спи, милый. Тебе ещё рано приходить в себя. Спи…