ANGIAK

Рахмон снова сидел у постели своего воспитанника. Всё как прежде. Это состояние воспитанника ему было знакомо. Такое случалось уже дважды: оба раза тот падал без сил неожиданно, после сильного стресса. Рахмон помнил то свистящее, рваное дыхание — каждый раз ему казалось, что Дахил не выживет. Но болезнь уходила так же внезапно, оставляя после себя лишь незначительную слабость. Азад, глава службы безопасности Рашида, оказал Дахилу первую помощь по европейским стандартам. Но Рахмон понимал: какую бы помощь тот не оказал, болезнь будет протекать по своим законам и отступит тогда, когда сама захочет. Фатима, в свою очередь, отправила Салиха за местным знахарем — дервишем, что давным-давно осел в Зоне племён. Когда взгляды пациента и знахаря встретились, лицо старика вытянулось, и он отшатнулся, будто увидел нечистого. — Его не одолел шайтан… — выдохнул он, прижав ладонь к груди. — Он и есть сам шайтан. Да простит меня Всевышний. — Тебя смутили его глаза? — хмыкнул Рахмон. — Это не проклятье, а дар. Такой особенностью Аллах отметил его. Да пребудет с нами Его милость. — Сыны Адама ничем не отличаются от поганских сынов, – настаивал на своем дервиш. – Только избранный может их различить. Это метка! Рахмона забавлял этот дервиш. Смешной. Необразованный. — Ты, ба! — вскрикнул испуганный дервиш и брякнул цепями. – Да ты такой же, как и он шайтан! Астагфируллах! Я попал в логово шайтанов! Дервиш выскочил из нехорошего дома. Впрочем, не забыв взять плату с простоватой Фатимы. Рахмон с удивлением посмотрел "лекарю" вслед. Дахил не пил уже много часов и стремительно терял жидкость. Рахмон пытался напоить его водой с лимоном, но тот не глотал. Тогда суровый Азад прокапал раствор натрия хлорида, и дыхание Дахила стало ровнее, мягче. Он начал потеть. Рахмон за ночь несколько раз сменил ему мокрое бельё. Знакомое тело. Только повзрослевшее. Когда-то он согревал его в своих объятиях… К своему воспитаннику Рахмон испытывал особые чувства — что-то среднее между отцовской заботой и братской привязанностью. И ещё — немного иной любви. Той самой. Рахмон задушил её в зародыше и так же решительно пресёк похожее чувство, зарождавшееся у самого Дахила. Партнёров и влюблённостей у мальчишки может быть сколько угодно. Авторитетных взрослых — нет. — Это ты меня раздел? — первое, что спросил Дахил, когда пришёл в себя. Рахмон улыбнулся во весь рот. Его воспитанник явно не хотел бы, чтобы это сделала Фатима. — Не волнуйся, я. — Знаешь, ты был объектом моих первых сексуальных фантазий, — признался Дахил. — Знаю. Я везучий, — всё так же продолжая улыбаться, сказал Рахмон. Он не знал, радоваться этому признанию или нет. По крайней мере, Дахил красив. А Рахмон любит красивых. Те, кто говорит, что внешняя красота не главное — лицемерят. Индустрия красоты это подтверждает. Нейджел, любовник Рахмона, тоже красивый, но иначе. У Дахила широковатый, а не классический рот. И губы не пухлые, как нынче модно, а обычные, даже узковатые. Но это его не портит, а придаёт невероятное обаяние. — Я убил человека, — признался Дахил. — Тебе всё приснилось, милый, — мягко сказал Рахмон. — Забудь. — Он выжил? — спросил Дахил тихо. Рахмон покачал головой. — Ты, наверное, о том канадце? — слегка нахмурился он. — Был он здесь. Купил нелегально винтовку и полез с ней в горы — зачем, никто так и не понял. Странный он. В Пешаваре опиум дешевле хлеба — белолицых это как мёд мух тянет. Обкурятся, и всё: разум исчезает, остаётся только глупость. — Что с ним случилось? — А что может случиться с наркоманом в горах? Встал на краю обрыва и зачем-то начал палить в воздух. Обдолбыш несчастный. Там после землетрясения остался разлом, а этот безумец возомнил себя бессмертным. Грунт осыпался — и он застрял над пропастью. Ты не думай, милый, что мой народ дикари. Наши люди пытались его спасти, даже спасательную верёвку к скалам закрепили. Их вины нет. Но у канадца мозги уже опиумом разъело. Нервы слабые — сорвался. Взял и пустил очередь прямо в спасателей. Глупый поступок, как по мне… Фатима вошла с апельсиновым соком и позволила себе вмешаться в мужской разговор: — Это всё джинны сводят с ума. Под той горой, куда забрался несчастный, есть пещера джиннов. Он разозлил их, когда начал стрелять возле их дома. — Не существует никаких джиннов! — не выдержал мальчишка Салих. — Этот кафир покупал опиум у Саддама. А Аллах запретил всё, что затуманивает разум. Мулла так и сказал: канадец был просто наркоманом. — Он не был наркоманом, Салих! — возразил Дахил. — Ты только не волнуйся, — тихо сказал Рахмон и обнял его так же, как раньше, в детстве. — Может, и не был. Но анализы показали другое. Ты же понимаешь: мы не отдали тело семье, пока не проверили всё. Это и наша репутация, как народа, и вопрос безопасности. Он склонился и поцеловал воспитанника в лоб. — Ты не парься, Дахил, — сказал Рахмон тихо. — Спасательную операцию снимали с нескольких ракурсов. Никто не сможет обвинить тебя. Там тебя не было. Ты находился без сознания, но мог слышать наши разговоры. Всё отложилось в твоей голове, а потом перемешалось. Дахил поднял голову и посмотрел на воспитателя недоверчиво. Рахмон провёл пальцем по его ресницам и стал убаюкивать: — Тебе нужно ещё отдыхать. Пока рано напрягаться. А когда немного поправишься, я приглашу к нам очень интересное фрик-кабаре. Только девушки. Иностранки, не носят платки. Эти смешные контрабасы… Они их ставят между ног, — Рахмон улыбнулся. — Очень волнительно. — Они будут выступать у нас в саду? — с нетерпением спросил Салих. Рахмон кивнул. В последнее время Салих вел себя хорошо и радовал Фатиму своей покладистостью. Дахил повлиял на него положительно. Но в любом случае Рахмон не позволит подростку больше оставаться в доме матери. Пусть встречаются во время школьных каникул — роднее будут. — Рай находится под ногами ваших матерей, — поведал мальчишке Рахмон, хоть сам не слишком верил сказанному. — Так говорил Пророк Мухаммад. Да благословит его Аллах и приветствует. В тот день Рахмон много врал. Например, Дахилу, что он непричастен. Но Рахмон прекрасно понимал, что его воспитанник оказался в Зоне племён не просто так. Для своих целей он воспользовался тем, что здесь почти не действуют обычные законы, а действуют только племенные. Дахил же знал, что Рахмон знает. Но больше этот случай они не будут обсуждать. Никогда. Как и тот, первый. С Аспидом.

***

Тело Кевина не удалось извлечь сразу. Его засыпало толстым слоем грунта и камней, а место, куда он упал, было зыбким и неустойчивым. Служба безопасности Рашида во главе с Азадом первой получила к нему доступ. К тому моменту они уже успели осмотреть место трагедии и оставшиеся в гостинице вещи Кевина. Ничего особенного там не нашли. Люди Ульриха тоже, как стервятники, кружили неподалёку. Но им доступ к месту трагедии был ограничен. Белые здесь не приветствуются. Из телефона, который был при Кевине и почти не пострадал Азад скопировал всю информацию и после тщательного её изучения, решил встретиться с Ульрихом. Ему было чем поделиться. В телефоне обнаружилась важная запись. Кевин и Паула с подробностями обсуждали убийство Агнеты. Видимо, сын не слишком доверял своей матери и тщательно хранил на неё разные компроматы. От того разговора кровь стыла в жилах даже у закалённых мужчин. Хладнокровность Паулы поражала. Из разговора стало ясно: убивали вдвоём — Паула и Оливер-Магнус. Вместе планировали, вместе совершали убийство и вместе создавали друг другу алиби. Теперь, благодаря этой записи была восстановлена целостная картина преступления. Больше в этой истории не осталось тёмных пятен. Эта запись могла стать поводом для пересмотра дела в суде. Но ни Азад, ни Ульрих так не считали. Прошло много лет, и хорошие адвокаты разваливали и не такие дела. В таком случае любое обращение в суд могло только навредить Донованам, если с Макклайями случится что-нибудь плохое. Вторая запись, на которую обратил внимание Азад и показал Ульриху, была нечёткой. Страшной. На ней лежал ребёнок, только что появившийся на свет, с длинной, ещё не перевязанной пуповиной. Судя по всему, недоношенный. Ульрих плохо разбирался в детях: его единственной дочерью полностью занималась жена. Ребёнок выглядел ужасно. Каждый его вдох казался борьбой за жизнь. — Этот ребёнок не жилец, — тихо выдавил Ульрих. — Надеюсь, что не наш. — Неизвестно, что это за ребёнок, — поделился мыслями Азад. — Он может быть сыном Оливера-Магнуса Макклая, единокровным братом Кевина. Есть информация, что Магнус вернулся к старым делам и проповедует в Америке под новым именем — преподобный Ятол Смит. Судя по всему, он снова начал спариваться и размножаться с прихожанками. — Да. Оливер пропадал из моего поля зрения на некоторое время, — сказал Ульрих. — Сейчас мои люди внедрились в его секту. Действительно, у прихожанок родилось несколько нежизнеспособных детей и даже один ребёнок, который перешагнул двухмесячный рубеж. Его тщательно охраняют и скрывают. — О том ребёнке я почти ничего не знаю, — сказал Азад. — Только, что это девочка, и ей установили трахеостому. Диагноз неизвестен. — Женского пола… точно не наш, — вздохнул Ульрих. — Лучше Максу не иметь таких больных детей, — холодно заявил Азад. Он называл подопечного Максом, проявляя таким образом уважение к нему и его происхождению. Семьи Рашида и Питера враждовали несколько поколений, но Макс стал той фигурой, которая заставляла оба клана вести себя более дипломатично. — Как он? — наконец поинтересовался Ульрих. — Болеет. — Серьезно? — Не очень, — на мгновение лицо Азада прояснилось, стало менее суровым. — С ним такое уже было. Сначала высокая температура, а потом кожа облазит, как у змеи. — Это у них семейное, — улыбнулся Ульрих. — У Питера так было. У Лукаса тоже бывает. Раз в несколько лет. Даже у Джозефа такое наблюдалось, когда на Макса было покушение. Вот такая странность. — Понятно… — сказал Азад. — У меня есть просьба. Точнее, просьба Рахмона. Он считает, что Макс пока не должен знать о записях. Ему не нужны подробности. Ульрих хмыкнул. Это само собой разумеется. — Макс воспитывался у нас больше пяти лет, — продолжил Азад. — Рахмон будет очень расстроен, если он вновь попытается покончить с собой. — Даже не знаю, что сказать. Максу в любом случае не избежать стрессовой ситуации. Похоже, он не успокоится, пока не вернёт своего ребёнка. Или то, что от него осталось. — В таком случае пусть это случится позже. Сейчас он не готов. Рахмон будет держать Макса при себе до конца апреля, если получится — до середины мая. За это время ты должен сделать всё, чтобы записи не попали к нему из других источников.

***

На страстной неделе Ульрих пригласил Себастиана Риделя на разговор. Видимо, дело было серьёзное — раз нельзя было обсудить его по телефону. Себастиан засуетился. Он окрикнул Мартина. Старик жил у него с самого дня приезда — и так будет всегда. Иначе Себастиан не мог. У Мартина был невыносимый характер. Правда, к Августе он относился уважительно, но это не мешало ему доводить Себастиана. Иногда хотелось плюнуть, послать старика куда подальше — домой, в Данию, например. Но потом Себастиан успокаивался, приводил свои нервы в порядок, и жизнь шла по-прежнему. — Это мне всё за грехи, — жаловался Себастиан Августе тихо, почти шёпотом. — За то, что тебя обижал… Августа кивала, делала вид, что понимает, а сама погружалась мыслями в творчество — в женский бизнес семьи. Она была полна идей. Волкопёс Экко тоже доставлял свои неудобства. Такой же не подарок, как и его хозяин. Он мог прятаться весь день под кроватью Мартина, а ночью бродить по дому, словно привидение, издавая пугающие звуки. Вообще, Басти не любил собак. Кошки лучше. Конечно, если только эта кошка не носит имя Фарук. — У тебя появилась возможность повидать Рахмону, — порадовал Ридель старика. – Поедешь к ней в гости? — Нет. Раньше надо было говорить. Я старый, больной, — привычно забрюзжал он. — Ох уж эта молодежь, ничего не может думать наперёд. Мартин хоть и возмущался, но всё же кинулся искать праздничный ошейник своего Экко. Ему не хотелось, чтобы его волкопёс выглядел хуже на фоне избалованных домашних питомцев Донованов. Пусть видят, какой Экко воспитанный, не такой, как те зануды, которые бегают по двору без ошейников, словно бездомные. — Иди сам оденься прилично. А то Фиона снова будет насмехаться над твоим галстуком, — посоветовал Себастиан, кивая с лёгкой улыбкой. — Ведьма — эта твоя Фиона. Таких раньше сжигали… — забрюзжал Мартин, грозя пальцем, и скрылся. Через полчаса он вышел из спальни причесанный и в костюме. На согнутой в локте руке висел ворох старых галстуков. Мартин делал вид, что ему всё равно, но его взгляд выдавал нетерпение и лёгкую тревогу — какой же выбрать, чтобы никто не смеялся? Себастиан разложил все эти «удавки» на диване и покачал головой. — Старомодно, мистер… — Не правда, — возразил Мартин, с важностью поправляя воротник. — Я покупаю по два новых галстука каждые пять лет. Самые модные. Мода, как правило, возвращается. У меня точно должен быть галстук, который снова в моде. — Все твои галстуки одинаковые, — усмехнулся Себастиан, разглядывая полоски и точки на ткани. — Такие носили лет сорок назад. На дешёвых распродажах однотипные вещи покупать бессмысленно. Возьми лучше мой — свежий, современный. — Не хочу твой! — заупрямился Мартин. — У тебя они какие-то... пидорские. Как твои стринги. — Я не ношу стринги, мистер! — воскликнул Себастиан, краснея от возмущения. — Где вы набрались такой гадости? — Ага! Так я и поверил. Все эти балеруны прячут что-то срамное под колготки. Извращенцы! Себастиан глубоко вздохнул, приложил свой серый галстук к Мартину и отошёл на шаг, чтобы разглядеть результат. — Стой спокойно… Ты, наверное, имеешь в виду бандаж. Это как бюстгалтер для женщины. В спорте необходимая вещь, чтобы не травмироваться. — Было бы чему у тебя травмироваться. Бедная Августа, наверное, не видела, за кого шла замуж. Так пострадала… — не унимался Мартин, прищурившись. — А ты уже спал с теми потаскушками, которых учишь танцевать? — Некоторые из тех, кого ты назвал потаскушками, ещё не закончили школу. Я обучаю их классическому танцу, — лицо Басти стало серьёзным. — Нельзя так шутить о моей работе, Мартин. Я могу лишиться лицензии. — Ну вот, дожились! — Мартин послушно поднял подбородок, позволяя повязать себе галстук. — В мое время такие девицы уже имели по двое детей, а сейчас школу никак не могут закончить. — Веди себя прилично, Мартин, — резко перебил его Себастиан, намеренно дёрнув галстук. — А то останешься дома.

***

Пасха в том году приходилась на 4 апреля. В синевирской общине её праздновали вместе с Римом. В Чистый четверг, в доме на Ривердейле, прислуга сняла с окон зимние занавески, но весенние, лёгкие, нежных оттенков, пока ещё не повесила. Окна сияли прозрачной чистотой, но выглядели пустыми и голыми. Из-за этого весь дом казался холодным и пустым. Мартин выпустил Экко во двор — играть с Карагёзом и Фаруком. За животных он теперь не тревожился: два месяца прошло с тех пор, как волкопса приняли в стаю, и прежние стычки остались позади. Едва Мартин вошёл, Рахмона схватила его трость. Оседлав её, она с визгливым смехом понеслась по гостиной, только рыжая копна волос мелькала то у окна, то у камина, будто в комнате завелся солнечный вихрь. Себастиан с тоской окинул взглядом семейную идиллию: женщин, спорящих на диване, и Мартина, легко влившегося в их компанию. Их взгляды встретились — обоим было тревожно. Себастиан знал: в следующий раз он переступит порог этой гостиной уже другим человеком. Надломленным. Ульрих, конечно, позвал его не к добру. Майкл стоял в библиотеке у дверей. Поздоровавшись, он остался на месте, и Себастиан ощущал холодный взгляд в спину. Ульрих вежливо предложил посмотреть запись разговора Паулы с телефона Кевина Макклайя. Для Себастиана это было как шагнуть в ледяную воду: его бросило в холодный пот. Он уже знал, кто причастен к преступлению против его дочери, но всё время что-то не сходилось. У Макклайев было железное алиби. Слушать ровный, безэмоциональный голос Паулы было мучительно. Она снова и снова повторяла циничное: «Ну так это же жизнь. Выживает сильнейший». За часовой разговор эта фраза прозвучала не меньше двадцати раз — и каждый раз на её лице мелькала довольная улыбка. Паула обладала безупречной памятью и не забыла ни одной детали. Теперь стало ясно, где находятся личные вещи Агнеты и её телефон: Паула забрала их себе, словно трофей. Себастиан тыльной стороной ладони вытирал пот со лба снова и снова. Позже он ещё не раз проверит её причастность, прежде чем окончательно убедится. А потом?.. Кто знает, что будет потом. Обсуждать увиденное он не был готов, поэтому молча вышел. Себастиан понимал: сейчас, когда он в таком подавленном состоянии, ему не позволят побыть одному. Так и было — за ним тихо плёлся телохранитель, соблюдая дистанцию. И за это Себастиан был ему благодарен: за молчаливое присутствие и за то, что не пытался лезть в душу. Деревья в весеннем парке только начинали просыпаться. Их стволы были выкрашены красной, синей и жёлтой краской — так пожелала маленькая Рахмона. И, разумеется, ей уступили. Она сама водила кисточкой по коре и радовалась, представляя, как красиво будет, когда приедет папа. Приедет ли? Когда? Рахмона в этом не сомневалась: у неё с отцом особая связь. Мартин… он был не глуп. Услышав шаги Себастиана, бросился за ним. Трость? Кажется, она нужнее Рахмоне, а у него и без того ещё много сил. Мартин кинул недовольный взгляд на телохранителя, обогнал его и, поравнявшись с Себастианом, зашагал рядом. — Что в том доме? —спросил Мартин, указывая вперёд. — Баня, сауна, бассейн… много всего. Но женщинам туда нельзя. — У нас в Дании женщинам можно, — заметил Мартин. — Здесь тоже можно... Но именно в тот дом нельзя. Там мужские дела. — Понятно… А я тебе не рассказывал, что уничтожил всех, кто убил мою семью? — Ты же знаешь, что нет. — Думаю, теперь стоит рассказать… Я нашёл их всех. С последним расправился совсем недавно, всего лет двадцать назад. Долго он скрывался в Аргентине. Знал, что однажды придётся отвечать. Жил в страхе, но не раскаялся. Никто из них не раскаялся. Я видел их глаза — там был только животный страх за собственную никчемную жизнь. И запомни, Басти: твои обидчики тоже никогда не раскаются. При первой возможности они повторят своё. Поэтому бей их всех! Я помогу тебе, детка. Себастиан пригласил Мартина заглянуть в баню и провести для него небольшую экскурсию. Неизвестно откуда появился Якуб, и предложил растопить дровяную печь в парилке. Это оказалось как нельзя кстати: Себастиана знобило, хотя для этого, казалось, не было причин. Скоро в печи весело затрещали поленья, воздух наполнился сухим жаром и ароматом смолы. Они разделись догола и долго сидели молча. Лишь спустя какое-то время Себастьян решился спросить: — Как тебе удалось выжить, Мартин? Мартин прикрыл глаза, будто возвращаясь в прошлое: — Меня спас отец, ценой собственной жизни. Он успел закинуть меня на антресоли. Я тогда был совсем мелким, а твой отец только родился. До сих пор я не знал о его судьбе… Кража младенца — это самое мерзкое, на что способен человек. Экко-Луна уже набегался со своими друзьями и теперь громко кряхтел под дверью парилки. Ему было неуютно, когда долго не видел хозяина — он нуждался в нём. — Я заметил, что у Карагёза, моего Экко и даже у мутанта Фарука есть понимание вины, — объяснил Мартин. — Да, не удивляйся, Басти. Фарук меня как-то цапнул, нечаянно, а потом смотрел так виновато. У людей-убийц такого понимания нет. Забудь про дипломатию. Бей этих гадов! Они выросли убийцами и вырастили таких же своих детей. Нашим детям они шанса не дали. Их внуки попытаются уничтожить твоих при первой же возможности. С Себастиана рекой стекали крупные капли пота, и он неуклюже размазывал их по телу. — Ну уж нет — он сузил глаза. — Нет… внуки — это для них роскошь!

***

На третий день после Пасхи Джозеф надел чёрный костюм и отправился на похороны Кевина. Он заранее позаботился о цветах и заказал из солнечной Калифорнии букет экзотических мимоз. Почему выбор пал именно на них, Джозеф не имел понятия. Наверное, эти жёлтые пушистые комочки ассоциировались у него с пробуждением к жизни, с контрастом между радостью и печалью, жизнью и смертью. Обряд похорон был назначен в соборе Ивана Крестителя. Почему не в новой поселковой церкви? Она ведь построена ещё осенью, а к весне отделка уже полностью была завершена. Всплыла неприятная история. Анонимный недоброжелатель написал в соцсетях, что Кевин Макклай якобы причастен к недавнему убийству на сексуальной почве. Считается, что серийный насильник рано или поздно начинает убивать. А то, что Кевин насильник, уже давно было известно: слишком много пострадавших открыто давали интервью блогерам. Стоит отметить — давали интервью, но в полицию не обращались! Тем временем кто-то очень хитрый и умный подогревал общественные настроения, мастерски манипулируя мнением людей. Полиция больше не могла оставаться в стороне — на неё давили налогоплательщики. Кевин стал подозреваемым сразу по нескольким делам. Паула купила место на поселковом кладбище и заказала отпевание у отца Серафима. Она даже обратилась к Джозефу с просьбой открыть семейную церковь для обряда. Паула хорошо понимала всё сакральное значение этого удивительного строения. А новой церковью пусть пользуются простаки — для которых важны лишь яркость и роскошь. Джозеф мило улыбался и не отказал Пауле прямо. Разве можно отказать убитой горем женщине? Паула решила, что нашла в Джозефе полезного идиота для себя. На самом деле — нет. Вмешалась синевирская общественность, которая воспротивилась Кевину даже после его смерти. Погибшая от рук маньяка девушка жила в соседнем посёлке, и многие синевирцы знали её в лицо. Мужчины пообещали перекрыть дорогу похоронному кортежу, если такой появится. Паула поняла, что народ не шутит. Тем более, кто-то уже поджёг дом Макклайев в Синевире. Паула и Зои́, словно предвидя несчастье, провели ту злополучную ночь в городе. Джозеф поднялся по ступенькам собора и вошёл внутрь. Было тихо, спокойно — как это часто бывает после большого праздника. Редкие прихожане заходили ненадолго, ставили свечи, бросали быстрые взгляды на закрытый гроб и спешили уйти. Джозеф огляделся. Отца Мельхиседека не было. Вместо него — незнакомый рыжий человек в церковной одежде. В городской суете никто не интересовался личностью покойника, а на кладбище Edmonton Cemetery хватало места для всех. Уже вечерело, и собор мягко освещался свечами. Джозеф, высокий и с гордой осанкой, молча стал у изголовья гроба. Рядом несколько мужчин и женщин… Паула с Зои́. Не густо. Не было шумной толпы товарищей Кевина, да и подруг Паулы тоже. Джозеф напряг память. Лица присутствующих были ему знакомы: Мейсон, отец Марианны, двое хмурых мужчин — дальних племянников Питера, маленький лысый человечек, не имеющий внешне ничего общего с Донованами. Кто-то был с женой, кто-то с любовницей, кто-то пришёл один. У каждого из этих мужчин были свои разрушающие слабости. У Мейсона, например, — увлечение детским мордобоем и, немножечко, склонность к педофилии; у отца Марианны — любовь к чужим женщинам, не всегда взаимная, не всегда по согласию. Лица всех этих родственников Питера были сухими и жёсткими, что говорило о склонности к садизму. Лысый же и вовсе был самозванцем. Все эти маленькие слабости тянули на большую дыру в бюджете, а ещё больше — на проблемы с законом. Род Макклайев поддерживал «достойных» — когда деньгами, когда полезными связями в верхах. Эти Донованы и псевдо-Донованы — все давно были куплены. Джозеф был насторожен по отношению к своим новоявленным родственникам. Ведь теперь, в отсутствии Макса, он стал старшим Донованом. И от каждого его решения, от каждой правильной реакции зависело благополучие всей семьи. Подошёл священник. Спросил открывать ли гроб. Паула растерялась. Она, будучи сама убийцей, боялась туда заглянуть. Джозеф ответил за нее, не позволяя присутствующим взять инициативу в свои руки. — Да, все должны удостовериться, что в гробу тот самый человек. — Джозеф самостоятельно поднял крышку, ту часть, которая у головы. Пакистанские бальзамировщики из немусульман поработали хорошо. Тем не менее безжизненное, словно из воска тело, мало походило на того, кем он был при жизни. Бывает. Джозеф поправил на покойнике шапку, которая прикрывала трещину на черепе. Вместо покаянного канона священник пел торжественные песнопения, как и положено на пасхальной неделе. Джозеф сдержал ироничную улыбку: психопата, растлителя и убийцу проводили особенным чином. Он немного постоял рядом с гробом для приличия, а потом пошёл в левую сторону храма, к маленькому столику «Накануне» и поставил несколько свечей. Так он почтил память тех, кто погиб от рук Кевина и других Макклайев. Священник отказался идти на кладбище. Время было уже позднее. Джозеф молча взял Паулу под руку и повёл за собой. Та посчитала этот жест хорошим знаком: у молодого человека есть сочувствие, а значит, им можно манипулировать. Остальное — ерунда. У неё будут другие дети. Материалом она запаслась достаточно, ещё в молодости. Для благополучия своих детей нужно избавиться от детей Макса. Только в этот раз сделать всё правильно, чтобы следа от них не осталось. Дети Донованов не должны вырасти. Паула вежливо улыбнулась Джозефу, не снимая с лица маску скорби. Всё-таки этот Джозеф – приятный парень. Ублюдок Макс разбирается в людях. Может, в его отсутствие получится подложить Зои под него? Почему бы и нет? Не все геи абсолютно гомосексуальны. Муж Паулы — Лукас — тоже был непонятной ориентации: его первый интерес был направлен на парней. Другого выбора в закрытой школе просто не было. Руководство школы сквозь пальцы смотрело на однополые связи между учениками. Мальчишки не забеременеют, заразе в закрытом обществе неоткуда взяться. А потом все перерастут, женятся, обзаведутся детьми и забудут о том, что было в школе. Паула сделала всё правильно. Она стала первой женщиной, к которой Лукас прикоснулся. Даже не переспал – просто прикоснулся. Он смутился, не знал, куда деть руки, и одновременно был счастлив. Им овладел животный инстинкт, желание продолжения рода. К тому моменту Паула уже была беременна от Оливера. Вскоре она сообщила Лукасу «радостную» новость. Правда, кто биологический отец Кевина, предусмотрительно умолчала. Лукас, хоть и был ошарашен, виду не показал. Строил из себя мужчину, взял ответственность за свой поступок. Пошёл наперекор воле отца, отказался от наследства. Паула с Оливером радостно распивали шампанское в лондонской квартире Донованов. Мальчишка попал в сети. Она не боялась, что Питер лишит единственного сына наследства. Других кандидатов на миллиардное состояние не было. Отрезвление к Лукасу пришло слишком быстро — сразу после женитьбы. Паула по его взгляду понимала: он не верит, что Кевин его сын. Не говорит, но всё знает. Может, жалеет ребёнка, который ни в чём не виноват. Но было ясно, что долго его не удержать — слишком много женщин хотело Лукаса. На помощь пришла чёрная магия. Она скрепила брак Паулы ещё на несколько лет. Теперь Паула научит Зои, как вести себя с Джозефом, к какой магии прибегнуть. Она научит её быть нужной, играть на жалости к болезни. Эмпатия — жуткая штука для её обладателя. Главное — затянуть Джозефа в постель, а там уже ему не выкарабкаться. Стоя над гробом, Паула рыдала. Это был театр. Хорошая постановка. Джозеф сделал вид, что оценил её игру. Он тоже решил поиграть. Но только по своим правилам: в эту игру они будут играть вдвоём.