ANGIAK

Питер приехал на рассвете: седовласый, высокий, статный. Малыша он застал на подоконнике. Тот, упершись ладошками в стекло, увлечённо следил за парящими в воздухе снежинками. Он так погрузился в это занятие, что, казалось, не слышал ничего вокруг. Когда стекло запотевало, мальчик нежно протирал его кончиками тонких пальцев. Питер подошёл ближе. Теперь он мог видеть профиль ребёнка: высокий лоб, тонкий нос, длинные, словно кукольные ресницы. Такой ребёнок не мог быть случайной ошибкой, результатом пьяного зачатия — в нём чувствовались ум и порода. Питер облегчённо выдохнул. Хоть в этом его непутёвый сын не подвёл. — Здравствуй, — сказал Макс, всё так же глядя в окно. Питер слегка удивился, но не ответил на приветствие. Он сухо велел мальчику слезть с подоконника и подойти к нему. Как только он уселся на больничный стул, ребёнок уже стоял перед ним. «Прыткий бастард», — подумал Питер. Он бесцеремонно осмотрел внука: поворачивая его то спиной, то боком, перебирая тонкие пальчики, трогая мягкие, давно не стриженные волосы. Малыш опустил глаза, но не склонил голову. Он терпеливо позволил шершавыми, жёсткими от прожитых лет рукам ощупывать своё нежное лицо, прикасаться к бровям, ресницам… Он чувствовал себя бездомным котёнком, чья дальнейшая судьба пока не определена. Всё зависело от того, насколько он понравится будущему хозяину. Макс вздохнул и посмотрел на Питера — без страха, без любопытства. В этом взгляде было что-то такое, что заставило стариковское сердце сжаться: мудрое, потустороннее. Словно сама вечность бросала ему вызов. Питер был не из робкого десятка и давно не боялся смерти, но мороз всё же прошёл по его телу, и он ощутил приступ обречённости. Так на него ещё никто не смотрел. Поединок взглядов закончился быстро. Макс ребёнок, быстро устал. Его тяжёлые ресницы опустились, и он занялся изучением изъянов на больничной плитке. — Он из моего рода, Симон, — заявил Питер только что вошедшему адвокату, на что тот перекосился и глухо процедил сквозь зубы: — Этот сопливый гадёныш выжрал мои нервы за пятнадцать минут. Отвратительно воспитан. — Уверен, что мальчишка тебе понравился, — усмехнулся старик и потрепал малыша за щёку. — Ещё бы… Родители его матери — самые что ни на есть чистокровные немцы, «арийская раса». Их предки были рождены по нацистской программе «Лебенсборн». Бабка по женской линии умерла в возрасте ста четырёх лет. Прекрасная генетика! Умерла по нелепой случайности. Старая ведьма решила покурить в номере отеля для некурящих. Курила в окно. Взобралась на подоконник, прижалась к стеклу. Окна недавно заменили на какие-то особые, небьющиеся. Карга доверилась… А может, решила самоубиться — кто знает? Она выпала с двенадцатого этажа. Стекло, конечно, осталось целым, а рама не выдержала. Питер и сам был далеко не молод, но от души веселился над уродливыми проявлениями старости. — Дед и бабка Макса ещё достаточно молодые, — продолжил он. — Даже слишком. Но бесконечно гордые. Дед только и твердит, что его незамужняя дочь — никогда не была с мужчиной. Святая Детородица! — усмехнулся он ядовито. — Помолчи, Питер. Не болтай лишнего при ребёнке. Он слушает, — оборвал его Симон. И правда — Макс слушал. Он больше не пялился в пол, а таращил свои огромные глаза на странных взрослых. — Ладно. Он все равно всё забудет, — махнул рукой Симон. ​— Ни черта. Он умный малый, — буркнул Питер. — А ведьма, что родила моего безвольного Лукаса, не раз шептала про бастарда. Мол, карты не врут. Будь она неладна со своими пророчествами. Питер осёкся. Воспоминания о «ведьме» потушили ехидство. В его хитрых, не утративших цвет глазах, сквознула усталость. — Собирайся, Макс. Поживёшь пока у меня, — сказал Питер и резко поднялся со стула. ​Макс молниеносно схватил свой рюкзак и поспешил за мужчинами. Он торопился, боясь, что если замешкается хоть на минуту, его забудут в клинике — с ним здесь особо не церемонились. На малыше были только тонкая фланелевая рубашка и вельветовый комбинезон, пожертвованные благотворительной организацией. Никакой верхней одежды не нашлось, но взрослых мужчин это, похоже, совершенно не заботило. На улице Макс растерялся и таки отстал от своих. Город, который он видел только из окна палаты, показался ему шумным, пугающим. К нему подошёл угрюмый мужчина и взял за руку. — Здравствуй, Макс. Я Николас, — представился он. — Сегодня буду твоим шофёром. Питер поедет отдельно. Так положено. Рука Николаса была большая, тёплая. Макс крепко ухватился за неё своей маленькой, холодной ладошкой. Николас повёл его к автомобилю, открыл дверь и предложил забраться внутрь. Запах в салоне стоял странный — душный, тяжёлый, какой-то чужой. Максу он сразу не понравился, и мальчик настороженно застыл. Николас нетерпеливо подтолкнул его вперёд — и был немедленно укушен. Угрюмый тихо вскрикнул, раздражённо подхватил Макса за шлейки комбинезона и пару раз отшлёпал пониже спины, наглядно демонстрируя приверженность «классическим методам воспитания». Победа, как и полагается, досталась более сильному взрослому. Макс был крепко пристёгнут в детском автокресле и не мог дотянуться до пострадавшего места. Зато имел полное удовольствие злорадно разглядывать забинтованный палец Угрюмого, сияя торжествующей, маленькой, но очень характерной ухмылкой. Саму поездку Макс запомнил плохо. Лишь то, как сильно мёрз, как они останавливались в пути, чтобы пообедать, как угрюмый принёс ему куртку и помог одеться. В это время года день был коротким. Когда они приехали, уже начинало темнеть, хотя до вечера было ещё далеко. Макс выбрался из машины сам. Огляделся. Причудливые кованые фонари освещали большой дом с парком и разными постройками вокруг. Машины Питера нигде не было, хотя он сам видел, как та ехала впереди, а потом будто съехала под землю. Ему это показалось весьма странным. Угрюмый, ничего не говоря, подхватил его на руки и понёс в дом. Так они поднялись на третий этаж и очутились в большой, почти бесконечной, но очень холодной комнате. Николас поставил Макса на пол, выложенный чёрно-белым кафелем в виде сот. — Это детская, — сообщил Николас. «Детская» не была похожа на комнату для детей. В ней было слишком много пространства и слишком мало уюта. Минимум мебели — кровать, диван, два кресла, шкаф, прикроватный столик… Всё громоздкое, старомодное, неудобное. Впрочем, два высоких решётчатых окна за ажурными занавесками Максу понравились. Как и пышно цветущий белым цветом мирт. Радовал глаз и нарядный камин, обложенный белым мрамором. К каминам и печам здесь относились с особой любовью. Но Макс был пока слишком мал, чтобы задумываться об этом. О каминах он подумает гораздо позже. Угрюмый выждал немного, потом открыл ещё одну дверь — на этот раз в такую же огромную ванную комнату. — Ты можешь положить свои туалетные принадлежности вон на тот столик, — сказал он. Макс кивнул и быстро достал из рюкзака зубную щётку. — Это всё? — угрюмый перевёл взгляд с одинокой щётки на полупустой рюкзак. Макс снова кивнул. Всё его имущество составляли одежда на нём и пара вещей внутри худого, обвисшего рюкзака. Больше у него ничего не было.

***

Оставшись один, Макс тайком достал из рюкзака коробку с печеньем, взял одно, откусил кусочек, а остальное спрятал. Он съел бы ещё, но не знал, пригласят ли его сегодня к столу. Раньше ему часто приходилось оставаться без ужина. Плотнее сжав губы, Макс принялся раскладывать свои вещи. Как ни старался, аккуратно получалось плохо. Он несколько раз доставал пижаму из шкафа и складывал её заново, пока не остался доволен. После того как карандаши и блокнот легли в ящик стола, а коробка с печеньем была надёжно спрятана под подушкой, ему стало нечем заняться. Макс забрался в кресло, свернулся калачиком и начал клевать носом. Поспать не удалось. Из сонного оцепенения его вырвал угрюмый: поправил на нём одежду, завязал растрёпанные волосы в пучок и повёл вниз по узкой лестнице, спрятанной за потайной дверью в ванной. Спустившись, они оказались в комнате, где было полно книг. Питер сидел за столом перед внушительной стопкой папок, бумаг и всякого хлама. Он усадил мальчика рядом на низенький детский стульчик и начал расспрашивать: где тот раньше жил, что умеет делать. Учили ли его музыке? Играет ли он в шахматы? На вопрос, где он раньше жил, Макс не ответил. А вот остальное… Читать он умел, писать — немного, знал цифры до ста, ориентировался во времени, в шахматы играть не умел и никогда их не видел. Зато играть на фортепиано умел вот так. Он подошёл к кабинетному роялю и, едва дотягиваясь до клавиш, сыграл несколько регтаймов. Его маленькие пальцы с поразительной точностью выстукивали сложные синкопы, демонстрируя не только абсолютный слух, но и взрослое, почти пугающее чувство ритма. Он очень старался, его губы шевелились в такт мелодии, а на щеках выступил лихорадочный румянец. Макс хотел ещё заиграть вальс, но Питер коротким взглядом дал понять — достаточно. Мальчик тут же послушно опустил руки на колени. — Он, конечно, не Моцарт, но кто-то основательно поработал с этим малым, — донесся голос Симона из-за книжных стеллажей. Тот не спешил с похвалами, но в его тоне явно чувствовалось изумление. ​— Малыш, скажи, ты раньше играл на чем-то подобном? ​— Нет, тот был… другой. Маленький, с золотыми птицами на крышке, — неохотно ответил Макс, вспоминая свой старый инструмент. — Спинет. ​— Спинет? У тебя дома был спинет? — Симон осторожно прощупывал почву, пытаясь ухватиться хоть за какую-то зацепку в туманном прошлом ребенка. — Или ты занимался в музыкальной школе? ​Макс не был настроен отвечать этой «немецкой овчарке». Симон ему не нравился. Вот если бы его спрашивал дедушка… ​Долгая дорога и переживания, связанные с новым домом, окончательно вымотали его. К тому же Макс был голоден: в пути он так и не смог заставить себя поесть, а взять еду с собой угрюмый Николас не позволил. Эмоции, которые мальчик так долго сдерживал, внезапно захлестнули его. ​Он низко опустил голову и до белизны сжал кулачки. Его губы задрожали. Макс всхлипнул, отчаянно стараясь не издать ни звука, но слезы всё равно хлынули из глаз. Питер вмиг брезгливо нахмурился. Его чертовски раздражали дети, а после гибели старших сыновей детский плач стал для него невыносим. — Николас! — громко позвал Симон. — Николас! Пришёл Угрюмый. Молча взял хныкающего Макса на руки и унёс с собой. В детской уже разожгли камин — стало теплее и немного уютнее. Николас усадил Макса в кресло, а сам начал разбирать его постель. Жестяная коробка с печеньем глухо стукнула о деревянное изголовье кровати. Макс перестал плакать и ненадолго притих лишь для того, чтобы с яростью накинуться на Николаса. Он отстаивал своё «имущество». Словно дикая кошка, он вцепился в своего обидчика. Николас предусмотрительно отскочил в сторону. Маленькие дети пока его ещё не били. — Ладно, не трогаю я твои сухари. Успокойся, — только теперь Николас догадался, что Макс голоден и его нужно покормить. — Сейчас накрою стол.

***

Ужинал Макс в одиночестве, за столиком у камина. Он успокоился и теперь стыдился того, что позволил себе реветь. Ему казалось, что Питер никогда не захочет оставить его в своём доме. Тем временем в библиотеке говорили о нём. — Давно в комнатах наверху не было детей, — Питер кивнул в сторону лестницы, ведущей в детскую. — Лукас никогда не оставался там. Предпочитал другую, более современную часть дома. — Ты когда поговоришь с ним? — спросил Симон. — А о чём говорить? У него уже есть дети. Сейчас он с ними на Барбадосе. Сучий выводок нуждается в витамине Д, — скривился Питер. — Заботливый гад. Он, как и те немцы, всё отрицает. Побаивается Паулы. — Что ты собираешься делать с малышом? Оставлять его здесь опасно. Да и стар ты уже, чтобы возиться с детьми. — Чёрт побери, я знаю, — зло сказал Питер. — Здесь он не нужен.

***

Макс сидел на подоконнике, прячась за занавеской. На его щеках виднелись длинные следы высохших слёз, а светлые волосы были коротко острижены. Большие от природы глаза теперь казались почти неестественно огромными. Подошёл угрюмый Николас, отодвинул занавеску и заботливо укрыл мальчишку пледом. Макс в ответ злобно оскалился. А ведь утром всё было хорошо. Макс сам проснулся и привёл себя в порядок. Его накормили вкусной овсяной кашей, и он впервые за долгое время был по-настоящему сыт. Дверь в детскую не была заперта, и мальчик отправился исследовать дом. В большой гостиной стоял настоящий рояль а не кабинетный. Макс провёл маленькой ладошкой по полированной поверхности инструмента, тихонько погладил его — и побежал дальше. Он забрёл туда, где жили настоящие дети. Настоящие — не такие, как он, Макс. Две комнаты были выкрашены в розовый цвет и пахли чем-то сладким. В третьей, для мальчика, стоял автомобиль вместо кровати. Макс сначала удивился, а потом замер, околдованный: вдоль стен тянулась железная дорога. Он знал, что это — видел в прошлой своей жизни. Тогда такие радости были не для него, а для родных правильных детей. Он нажал на красную кнопку — и паровозик с вагонами ожил, зашуршал по рельсам, огибая всю комнату. Макс пришёл в неописуемый восторг. Паровозик прошёл один круг, потом пошёл на второй… Из приятного оцепенения его вырвала женщина. Она зачем-то отвесила ему тяжёлую оплеуху. Макс сразу понял: это служанка тех детей. Было не столько больно, сколько унизительно — чертовски обидно. Но он не заплакал. А если бы и заплакал, никому до этого не было бы дела. Он уже привык. Делая вид, что ничего не произошло, Макс побежал на кухню. Там ему удалось раздобыть немного печенья про запас. Бесконечно добрая девушка в белом переднике не стала его прогонять — напротив, вдобавок ко всему всунула в его руки большое зелёное яблоко. Макс едва сумел удержать всё своё богатство. С добычей в руках Макс возвращался в комнату. По-своему он был счастлив. Пока случайно не налетел на Питера. Он и вправду не хотел. Всё произошло не-ча-я-нно! Дедушка грубо схватил его за плечо. Было видно, как он недоволен. Но в этот раз Макса не били. Его лишь повернули спиной и он почувствовал как сильная мужская рука больно потянула его прекрасные волосы. А потом его неожиданно отпустили. Даже не отругали. Но Макс всё равно насторожился так как не понимал, что ему ожидать от этой встречи. У себя в комнате он спрятал печенье в коробку и доел яблоко. Не успел как следует прожевать последний кусок, как в дверях появилась строгая дама. Молча, без лишних церемоний, она крепко схватила его за руку и потянула в ванную. Макс замер, напряжённо всматриваясь в её лицо. «С такой лучше не шутить», — скользнула мысль. Женщина усадила Макса перед большим зеркалом и накинула ему на плечи накидку. Потом взяла в руки ножницы, и Макс сразу догадался, что она хочет отрезать его красивые волосы. Свои волосы он очень любил, поэтому оказал сопротивление. Женщина в страхе забилась в угол и отчаянно позвала на помощь. Пришли какие-то люди. Они пытались снова усадить его на стул, но Макс не собирался так просто сдаваться — он дрался, как зверь. В конце концов самый настойчивый из них был укушен и исцарапан. Макс почти одержал победу. — Ах ты, чертёнок! Да что же ты творишь! — ворвался в ванную Николас. Угрюмый крепко взял Макса за руку и усадил обратно на стул. Ловким движением пресёк его попытку слезть, надавив ладонью на плечи. Больше Макс не сопротивлялся, чувствуя в Николасе подавляющее моральное и физическое превосходство. Он стойко выдержал неприятную процедуру стрижки, и лишь два тонких бесконечных ручейка на щеках выдавали его протест. Прошло немало времени, а Макс всё ещё дулся. Николас несколько раз заходил в детскую: сначала развесил в шкафу купленную для него одежду, потом принёс обед. Но Макс отказался покидать своё укрытие. Запах супа манил, и он с удовольствием бы поел, но обида терзала его душу. Остывший обед унесла девушка в белом переднике, и Макс от досады всхлипнул. Ближе к вечеру угрюмый снова появился с сэндвичем. Макс фыркнул и обиженно отвернулся. Николас недовольно нахмурился, развернул его к себе и пробурчал: — Ах ты спесивый, щенок! Три дня бы тебе жрать не давать… — Он схватил Макса за тонкое запястье. — Только ты сдохнешь за эти три дня. Не ребёнок, а наказание — кожа да кости. Всыпать бы тебе ремня, так бить не по чему… Макс не хотел, чтобы угрюмый слуга всыпал ему ремня. Это было бы унизительно и больно, а он так устал от боли. Инстинкт подсказывал: молчи. Но обида и чувство несправедливости заставили говорить. — Это из-за тебя, Николас! — начал высказываться Макс, перескакивая с одного известного ему языка на другой. — Это ты виноват, что я лишился своих волос. У меня ничего не было, только мои прекрасные волосы. У всех детей есть мамы, а у меня были только волосы. А теперь и их нет. Я буду мёрзнуть без них. Мне уже холодно! И я обязательно заболею… А потом умру… Но ты не заплачешь. Никто не заплачет. Никому меня не будет жалко. Но я всё равно умру… — Голос его захлебнулся. — Лучше бы я умер ещё тогда… В лесу. Выдав тираду, малыш заплакал. Он всхлипывал так горько, так жалостливо, что не особо сентиментальный Николас вдруг осекся и не позволил себе дальше глумиться над бедным созданием. Хотя поначалу вся эта ситуация его забавляла. Выглядел Макс при этом крайне несчастным и одиноким. Николас не удержался и протянул руку, чтобы погладить несчастного малыша, но тот не позволил: Макс отпрянул, сжавшись в себе. Николас помедлил, затем опустил руку и нахмурился. Следовало бы сказать что-то ласковое, но он не привык. Немного подумав, Николас решил, что Макс сам виноват. Когда он был ребёнком, с детьми так не церемонились — и все нормальные выросли. А теперь дети никудышные. Николас забрал сэндвич и сказал: — Что ж, будет тебе урок за неуважительное отношение к еде. Трудно уснуть, когда мучает голод. Вот и подумаешь, стоит ли показывать характер, когда у тебя самый низкий статус в доме… Ниже чем у прислуги.