Глава 2. Бэтхэллуд
25 августа 2024 г., 09:08
«Свет рождается и умирает, темнота просто есть. Темнота есть бессмертие.»
© Ошо
Шелест ветра в кронах беспокойного леса, фасад массивных ворот, опутаных цепким плющом и винтажная вывеска «Бэтхэллуд». Сомнений не было: — Мы на месте. Айтен подошёл к воротам, проверяя, открыты ли. Замок дал ответ и без проверки. — Тогда попробуем найти чёрный ход. Молчание было всеобщим согласием. Пошли вдоль стены. Каменный фундамент был покрыт мхом, кое-где виднелись крупные трещины. Плющ вальяжно расположился и здесь. Капли дождя на его бутонах в лунном свете кроваво отражались от глянцевой поверхности лепестков. Трава, усыпанная серебристой крошкой водной стихии, мягко стелилась под ногами. Где-то вдали было слышно ритмичное карканье. Чарующая атмосфера никак не вязалась с жуткими рассказами водителя. — Есть контакт! Довольный возглас Айтена всполошил притаившихся в кронах птиц. Чернильный водоворот устремился в сумеречное небо. — Слышь, электрик, не голоси, — подошла сзади Соф, — Иначе о нашем приезде узнают все коренные вороны. Айтен покорно сделал жест, гласящий о молчании, после плавно отойдя в сторону. Открылась до этого незаметная глазу тропинка. Витиеватая тень елей накрыла землю, когда мы спустились по склону вниз. Где-то в траве стрекотали, как фанфарами, кузнечики. На фасаде медного ограждения плясали блики. Среди стройного, симметричного ряда прутьев не сразу, но удалось разглядеть лазейку, скрытую за одной из елей. Первым рискнул пролезть Айтен, как первооткрыватель. Следом прошмыгнула Соф. Сай императорской статуей застыла позади. — Ты идёшь? На мой вопрос брюнетка сделала неосознанный шаг назад, но тут же вернулась в позицию до. — Сначала ты. Я прослежу за тем, чтобы твоя одежда осталась без лишних затяжек. Ясно как день и темно, хоть провались в бездну, как ночь, кто-то переживает за внешний вид даже на задании. Кто создал этот проход — неясно. Но огромная дыра с изогнутыми прутьями, кое где обломанными и перекрюченными в позу опистотонуса, вызывала много вопросов. Словно монстр из-под кровати, с зигзагообразным рядом клыков всех мастей и шерстей, эта нора в страну чудес занятно щекотала нервы. Может, монстр и проделал для себя сей обрезной путь, ведь монстры тоже имеют право на личную жизнь, вдали от вездесущих и сующих человеческих глаз, лезущих на рожон из-за своего гигантского любопытства? По ту сторону меня встретили попутчики, сейчас переключившие радары на новую для себя локацию. Я обернулась на одиноко застрявшую в другом мире Сай. — Смелее. Оно тебя не укусит. На мою шутку девушка фыркнула. Походкой ходулиста, согнувшись чуть ли ни гормошкой, Сай мужественно сделала первый шаг на путь к новым берегам. К сожалению, для псевдо-Колумба переправа далась нелегко. Но практически удачно. Я успела вовремя поймать девушку перед самым падением. Сегодня знакомство её лица и земли, увы, не состоится. По-крайней мере сейчас. — Спасибо, — поднимаясь и отряхивая край юбки, пролепетала отчаянная путешественница. Я наконец-то смогла оглядеться. Первое, что бросилось мне в глаза, так это пустынная улица, широкая и пыльная. Ряды зданий по обе стороны, покошенные временем, но по-прежнему гордо стоящие, внушали уважение к строителям того времени. У парадных ворот стояла заброшенная телега, без лошади смотрящаяся уныло и несуразно. — Вот жили же люди. И без гаджетов, — Сай покосилась на Айтена, многозначительно щурясь. — И умерли без гаджетов. Оптимистично. Стоило пройти чуть дальше, виду открылся могучий дуб, прямо там же у входа. И там же, в кронах этого дуба стояла вышка, правда часть её была скрыта за кронами, но выделялась смотровая площадка. Уж последняя гордо нависала над городом, охраняя остатки былой жизни своим надзором. Зачем жителям того времени нужна была эта громадина? Ещё и в такой глуши? Загадка… — Уныло здесь. — Ещё бы, Айтен. Ты ждал, что нас встретят салютами и с караваем? Сай вернула себе прежнюю уверенность, об этом говорили её горящие в азарте глаза. Ничто так не приносило удовольствия девушке, как хмурое лицо напарника. Судить её за это было бы глупо, но укорить вполне возможно. Хотя, червячок есть в каждом, а вот его размеры… Размеры этой истории не входят в размеры нашей. Так о чем я? — Рив, ты куда? Точно. Соф, окрикнув, вернула меня к моей компании. — Хочу осмотреть вышку. Там может быть что-то интересное. Да и осмотреть город с высоты будет полезнее. Во взгляде Соф пристально читалась поддержка моей идеи, одобрение. Заклятые враги переглянулись. — Как вариант. Но мне бы хотелось прогуляться по городу. Может найду что-нибудь о последнем его дне в одном из общественных заведений. Наверняка тут есть какой-нибудь бар или паб. — Тебе лишь бы ближе к алкоголю, — съязвила Сай, одаривая компаньона брезгливым взглядом. — Не ревнуй. Или хочешь составить мне компанию, красавица? Всё за мой счет. Трольство и ядовитость — чувственное сочетание, а точнее с чувством сочетаемости. Но известно, что смешивать крепкие напитки нежелательно. Мало того, что наутро голова будет гудеть на высшем уровне, так ещё ждите взрыва: красочного, но полного горечи от горячительного. Хорошо, когда этот взрыв есть с кем разделить с хлебом, солью, но вопрос стойкости тела всё ещё висит головою вниз. Решать вам, я не Конфуций и не Аристотель, а вот эти два поля перчики хоть и разного сорта, но с родственным запалом. — Тогда разделимся. Рации у вас есть, когда что-нибудь найдете — свяжетесь с нами, — пошла на компромисс Соф, — А мы как закончим здесь, найдем вас. — Удачи, — пожелал Айтен, круто развернувшись и, как ужаленный стрелой в одно место, понесся на поиски. Сай громко отбивая каблуками по дороге марш, часто и отчетливо, что казалось вся улица встряхнулась, направилась вслед за юношей. Я уже поднималась по лестнице, когда за моей спиной послышались спешные потуги ног. — Хлипкая конструкция. Может не стоит так рисковать? Я коснулась деревянной опоры, что на вид была халтурна. Признаки гниения бросались в глаза, лицо, нос. Этот запах казался вполне обыденным, даже знакомым. Даже знакомым и приятным. Вновь послышался скрип, в этот раз упрямый. — Упертая, как баран… — донеслось бормотание снизу. Я уже стояла на площадке, осматривая обстановку. Небольшая, где-то пять на пять метров, но троим вполне можно было разместиться, даже не сталкиваясь. И лететь отсюда будет весело, если всё же столкнуться. Протекающая крыша, из щелей которой падали водяные капли, служила приятным дополнением, но похоже только в солнечную погоду и желательно в жару. А лучше без жары. Подошедшая Соф тоже посмотрела вниз. — А знаешь, даже красиво. Есть в городах того времени что-то… Скромный, ютящийся дом к дому с природой, городок даже в вечном сне выглядел достойно. Уж как не поизмывалась над ним судьба, а жизнь даже в состоянии летаргии сохранила. Пускай из жителей и остались лишь забытые воспоминания. — Древнее? — Соф нахмурилась, глядя на меня из-под спавшей на глаза челки. — Уже не боишься, что эта махина разрушится раньше времени? Мой бок получил ощутимый толчок. Я ответно заострила внимание на совершившем покушение локте подруги. — Не ерничай! — И в мыслях не было. А на языке да. Соф замотала головой, что-то разыскивая. Я облокотилась о перила, не сводя с девушки взгляда. Стройная фигура, как любят говорить «подтянутая». Эталон женственности. Да, всё это было про Соф. Упитанные ножки, на которых красовались видавшие просторы ботинки, облегали штаны из плотной болотистой ткани, в цвет низа был окрашен и верх. Клетчатая рубашка с капюшоном подчеркивала талию что ни в сказке сказать, ни пером не описать. В местах округлых, округлостей хватало, хоть они и не были масштабов переспелых гигантов. Поверх джинсовая куртка со значками. Вместо того, чтобы говорить про отношение Соф к значкам, уж лучше попробовать выпросить у неё потрогать хоть один. Берегите руки. Ибо останетесь без них если рискнете осмотреть значки без спроса. Этот коллекционер трепетен до трепания мозгов. — Что-то обронила? — Нет, — как отрезала Соф, уже осматривая небольшие ящики в одном из углов, — Хочу найти бинокль, или что-то вроде того. Я расстегнула молнию рюкзака, разбирая свои сокрома. Но Соф меня одернула. — Да нет же! Это испортит всю атмосферу. Хочу понять, как это было жителям того времени. Вздыхать не было смысла, но улыбка таки пробралась на моё лицо. Что-то всё же не способно изменить ни время, ни возраст. Наконец Соф радостно вынула из какой-то шкатулки монокль. Серебряный, с резным ободком. Цепочка, правда, успела потускнеть, но свою функцию прибор не утратил. Правда, поможет ли этот прибор разглядеть хоть что-то в такой темноте? В карих глазах Соф вспыхнул наивный огонек. Если такой огонек вовремя не подчинить, он распространится: возьмет власть сначала над взглядом, после над мироощущением, незаметно подберется к мозгу, а после сожжет доверчивое сердце. Что тогда останется от человека, если уцелеет хоть что-то? Разве что оболочка, да угольки. Лицо Соф светилось даже в такой дождь. Каждой клеточкой тела от родинки на вздернутом носу, до тонких искусных пальцев. И даже кончики растрепанных пшеничных волос, поцелованной Солнцем в макушку Соф, светились тысячей звездных осколков. Любой осколок, будь он самым красивым и ценным всё равно будет резать. Такова его природа. Вот и руки Соф были в царапинах и различных ранах: от кошачьих лапок до въевшихся до костей ожогов. Поэтому девушка часто носила перчатки. Шкаф подруги был заполнен моделями различных расцветок и фасонов, принтов, с рюшечками, с бантиками, с шипами, с черепами… В общем, набор на все случаи жизни и даже после. Никогда не понимала этой её одержимости. Но жизнь любит открывать нам глаза, особенно когда плотнее сжимаешь веки. С каракулями ресниц под расширенными зрачками, вливая капли правды, не смотря на ожоги радужки. Уроки суровые, как вода в проруби, и кнутом, и пряником воспитывает. И если не обзаведешься щитом, то кнут оставит шрам на душе, да там и останется, чтобы ты выучил, второй раз извернулся на рефлексе. Рефлексы… Даже они могут проиграть. Не на деньги, а посущественнее. Неверный шаг и твоя победа простынет без следа, и вот перед тобой не пещера Чудес — Зазеркалье. Ты в дураках. Дуракам везет. Может повезет остаться. Огонек расплывчатый, волнующее эхо в ядре пещеры. Он жив. Но надолго ли хватит тепла? — Смотритель вряд ли скучал. Тут так умиротворено. — Статичный вид и мертвому наскучит. Монокль в руке Соф дернулся. Смешок пробился сквозь стиснутые зубы. — Рив… Тебе здесь некомфортно? Я смотрела на подругу под ритмичный звук дождя. Каждый стук о поверхность пола отдавался импульсами мозга. Со скрипом проржавевшей насквозь шестеренки я заставила выдавить из себя: — С чего такие выводы? Улыбка Соф убавила яркость, став сдержаннее. — Просто ты с приезда сюда такая… отстраненная. Смешок вышел ярким пятном на фоне черно-белых декораций. — Я лишь предположила. Прости, — протараторила Соф, вертя в руках монокль. — Хочешь? Решение пришло моментально, было выгравировано на подкорке мозга изначально. Перехватив стеклышко и совершив ответную подачу улыбкой, я облокотилась о перила. Мокрые металлические крыши раскинулись передо мной домино. С моей точки обзора и без того маленький город казался крохотным. Покрытый барьером дождя Бэтхэллуд в обличии города-призрака навевал дрожь. Холод тоже давал о себе знать, прячась под одеждой и высылая от себя курьерской доставкой кучу мурашек. Смотреть на мутную картину через мелкий монокль было не просто неудобно, а абсурдно! Но чувствуя энтузиазм Соф, я понимала, что у меня нет выбора. Множество дверей и все закрыты. Конечно, они лишь прикрыты, но эта иллюзия тупика такая отчетливая: ограждения, всепокрывающая собой тьма, безликая и оттого вводящая шприцом в подсознание свои порождения, страхи, что прячутся под покровом матери, дразнят своим незримым присутствием. И оттого так некомфортно, хочется ерзать, трясти головой, кричать, хоть что-то сделать, чтобы выкинуть из себя этот кошмар. И руки связаны, ноги связаны, глаза завязаны. А ты брыкаешься, как слепой котенок, ползаешь на полу в поисках возможного выхода. Но есть ли он? И ползаешь, и ползаешь, пытаясь ориентироваться по одному тебе известному маршруту. Где гарантия, что незваные квартиранты не помогут тебе, утопив в крови и не выпив твой ужас раньше времени? Хочешь выжить — ищи свет. Медленно, беря на руки, как младенца, прижимая к сердцу. Позволяя согреться этим светом, согреть душу. Или окликни свой страх. Позови по имени. А если имени нет — дай имя. И пусть оно зазвенит, отрекошетит от тьмы, разрежет её мачете, разорвет на тысячи тысяч кусочков. Город затаился в тишине ночи. В узком стеклышке сначала мельтешил такой же мрак, как и вокруг. Замельтешил сильнее, быстрее отплясывая по прозрачной поверхности скворчащими угольками. Едва заметные лучи света заплясали с угольками в такт, неизвестно откуда вписавшись в становящуюся всё четче картинку. Воскресли лавки. Есть или нет народ, воскресли ото сна и заведения общественного значения, и улочки, и декорации города. Засновали по городу позабытые временем жители, черно-белые, хмурые, веселые, сгорбившиеся, гордо взирающие на прохожих. И предо мной предстал будничный денек из того времени. Под прицел чудо-увеличителя попала девочка в чепчике, в платье сливающимся с закатным солнцем, с плутовской улыбкой, выдающей изощренный склад ума юного создания. Идя за руку с предполагаемой матерью, плутовка отчаянно причитала о какой-то вещице, по словам из лавки ломбардщика. То ли зеркальце, то ли диковинный гребень, но столь отчаянно молила о безделушке капризная малышка, притопывая каблучком по мостовой, что мать уже жалела о прогулке. А девочка всё причитала, что не нужны ей ни женщины, ни мужчины, как у сорок-подружек, ни шоколада с мармеладом, ни помады, ни кремов. Нужен зеркальный гребень! Мимо проковылял мужчина, опираясь о стены ближайших домов и упрямо держа курс к ближайшему трактиру. И мысли у него были лишь о заветной рюмке водки, что манила в наполненный смехом и звоном притон для уставших от жизни людей. Тут же пролетела барышня, цветя и благоухая пионами, что несла в корзине, другой рукой размахивая зонтиком, что чертил в воздухе причудливые узоры. Да и ноги молоденькой девушки несли её в причудливом танце. Барышня явно витала в облаках седьмого неба, и все мысли её были о сюжетах свежеприобретенных романов, что тихо таились на дне, прикрытые ароматом ещё живых цветов. А в мечтах барышни были приключения, музыка, роскошный дворец в свете ночи, счастливые нарядные гости, кружащиеся по украшенной зале, галантные кавалеры, уводящие за собой хихикающих леди, и её принц на белом коне… Я ощущала себя закадровым голосом, сценарием, камерой, преследующей героев моей пьесы. Словно я сижу в партере. Инородным телом этой истории. Частью сознания понимая, что я здесь лишняя в этом сонном омуте. Но другая твердила: «Ты здесь. Ты должна быть здесь. Здесь зацепка. Твои кошмары — эти люди. И в людях ключ, в этом городишке, в этом выворачивающем наизнанку воздухе, в табачном дыме, несвежих тряпках, в ядреном поте, душных духах, приторных.» Как последними дышали сами дамы? Или это был способ отрезать остальную вонь? Мне захотелось отойти в сторонку и вывернуть завтрак, как это сделал мужчина, вышедший из трактира. И той частью себя, здравой и помнящей цель визита понимала: всё кончено и иного не дано. Это лишь моя фантазия. Живо разыгравшееся степной лошадью, скачущей по свободным просторам, воображение. Но как-то ярко. Неправдоподобно в правдоподобии бегущей передо мной фотопленки. Вспомнились слова водителя: «В ночь с 20 на 21 июня 1825 кто-то вырезал всех жителей. Ни одной живой души не осталось.» А на воображаемой сцене разыгрывались будни Бэтхэллуда. Живее живого. И пьяница, и барышня, да даже капризная девчонка — все они были живым воплощением мертвого былого. Я опрометчево рассмеялась. Коротко, но достаточно громко, чтобы меня услышали. Но никто не откликнулся. Даже не взглянул, не удосужил вниманием. Я рассмеялась звонче, смелее. Ничего. Прошлась по мостовой, вглядываясь в лица, жадно, цепко. Город оставил меня без внимания. Прислонилась к ближайшей стене. Уже сидя на земле осознала, что каким-то чудом оказалась в центре города. Бурное же у меня воображение, однако. Осознала, что эта история умрет со мной. Никто не должен знать о моём путешествии. Даже Соф. И дело даже не в реакции подруги. Ожившие мертвецы и те не должны знать. Они и сами приняли бы меня за сумасшедшую, узнай, что я нездешняя, непонятно откуда, разве что решившая ради разнообразия пустится во все тяжкие на несколько веков назад. Ближайшая лечебница стала бы мне отелем. Или же постоянным местом жительства. Зато кормили бы бесплатно. Хорошо, что не видят. Но эти люди были живы. Были, даже если я брежу. «В ночь с 20 на 21 июня 1825 кто-то вырезал всех жителей. Ни одной живой души не осталось.» Все видят лишь трагедию в произошедшем. Но беда в другом. На произошедшее просто закрыли глаза. Нет, хуже — скомкали часть истории, жизни этих людей и выбросили в ближайший бак, промахнувшись, оставив разлагаться. А что произошло на деле? Никто так и не разобрался толком, опустили руки не начав работу. Во мне кипел гнев, поднимался со дна сердца, клокотал, бурлил, раскачивал то, чем я дышала, устраивая шторм. Несправедливость. Но раз я здесь, то не уйду, пока не разберусь во всём самостоятельно. Я докопаюсь до костей, до ядра, даже если придется обжечься. К моему шторму присоединилось нечто странное. Сначала мне показалось, что дело в негативных эмоциях, обуявших мою хаотичную натуру, но после почувствовала, что шторм усилился в самом сердце. И уже последнее не просто шатало, его колотило в лихорадке. Гнев поутих, а на смену ему пришел страх. И что-то сладкое. Перекатывающееся на языке, что-то, что хотелось пропеть, выразить красками на холсте. Сердце рвалось сквозь ребра, на таран. Бежать. Ему хотелось бежать, лететь, вырваться из давящей клетки тела. Но наутек или навстречу взволновавшему его? Кажется, даже сердце не знало на это ответ. Мозг молчал, сознание точно уплыло, затерялось Атлантидой на дне океана мерно текущих мыслей. А глаза упорно смотрели на грязную мостовую, на обляпанный пылью и прочими прочностями, въевшимися в каменную кладь. Но очередной удар о трещащие ребра, разряд по затекшему от сидения телу и я мазнула в случайном направлении. Так хотелось мне верить. Что уткнувшийся в отчищенные до болезненного блеска ботинки взгляд, в суконный глубокого синего цвета сюртук, покрывающий худощавое тело, ноги в идеально выглаженных брюках, мутную черную рубашку в рюшах и пышный зеленый платок поверх этой красоты, цилиндр с широкими полями… Что он был случайным. Я застряла на трости, что незнакомец держал в руках. Но привлекли меня не черные камни, украшавшие спутника джентльмена, а в галантности мужчины я не сомневалась, а сами руки. Ладони, выточенные природой, длинные пальцы в перчатках. Почему-то от изучения пальцев волна жара ошпарила внутренние органы. Сердце удовлетворенно йокнуло. А я никак не могла сфокусироваться на лице. Что-то меня всё время отвлекало. И прикована я была изучением исключительно нижней части незнакомца. В реальной ситуации мне бы стало стыдно, но сейчас мною двигал интерес, и интерес чисто исследовательский. Моё воображение оказалось таким изощренным, что удалось разглядеть всё в мельчайших подробностях: низ сюртука, довольно узкого, металлические пуговицы в два ряда, не менее узкие брюки тоже черные в тон рубашке, уверенная стойка с широко расставленными ногами… Я откровенно залюбовалась фигурой мужчины, откровенничая с самой собой. Смешок коснулся ушей ласково, почти невесомо. Мне показалось, что это была я и моя стабильная психика и привычный недосып. Но взгляд наконец-то заскользил от пуговиц к лацканам, горящему на набирающем силу солнце зеленым светом платку, широким плечам, аристократическим изгибам шеи с внушительным кадыком, чтобы остановиться с ударом замкнутых контактов нервов на изогнутых в покровительственной усмешке губах. Остальное стало белым шумом. Затихли женщины, мужчины, природа, мироздание, время. Крупица песочных часов не успела перевалится и рухнуть вниз, в чернеющую пастью небытия пропасть. А я почувствовала, как слабеют ноги. И хорошо, что я сидела на холодной земле. Внутри нетерпеливо разгоралось неведанное ранее пламя. Не осталось ничего кроме улыбки человека, знающего свою роль и играющего с предназначениями других ловко, как хищник с загнанной жертвой, как кукловод с марионетками в своем карманном театре. Только сейчас мысль, что этот человек наблюдал за мной с самого начала, увесисто приложилась по моему закоченевшему в ужасе мозгу. Но почему-то я смотрела на эти губы и внутри меня ликующее пламя разлеталось искрами, жгло кожу изнутри. Осознание, что всё же неприлично так пялиться, даже если всё это моя личная страна Чудес, пристыдило. Опустила глаза, в удивлении наблюдая за трясущимися ладонями. Забавно. Вместо белого кролика меня встречает бледный господин, а я сижу на попе ровно и нагло пялюсь на шмотки. Стыд и позор, Рив. Стыд и позор… Ты же леди! Исправляйся! — Я… Но когда я вновь подняла взгляд, на месте странного господина было пусто. Ну вот. Не удалось побыть леди. А так хотелось вжиться в образ. Зато могу дышать без надоедливого барьера. Если уже мое тело ставит мне счетчик на дыхание, то что говорить про реалистичные галлюцинации? — Рив? Рив?.. Да ешкин-матрешкин, Рив?! Я подпрыгнула. Зайцем, которого подло вытурили из укрытия громким лаем дрессированных псов. Монокль покатился дзынькая куда-то в неизвестность. Удачный момент для побега, но от Соф так просто не скроешься. Вот и антикварное стеклышко было поймано на полпути к свободе за пеленою в королевство тьмы. — Что случилось, Рив? А я мотала головой, обежала глазами такой же истуканный город. Никого. Огонек внутри по прежнему грел меня, заглушая возникшие из ниоткуда боль и разочарование. — Да так. Ничего. Скука смертная. Я с трением заядлой жвачки отлепилась от перил, пробираясь к лестнице. Соф проводила меня тревожно, всем корпусом. — Идем. Самое время проведать голубков. Даже в таком сумраке Соф распознала улыбку на моих губах. — Хорошо, если они там друг друга не поубивали. Вот и проверим.
