Приручение

Огромное окно в доме Игоря никогда не знало о существовании штор. Откровенно говоря, в них не было никакой необходимости, ибо лучшей преградой от солнца служили вечные свинцовые облака, которые угрожающе нависали над домом почти круглый год. Апрельские и ноябрьские тучи всегда оказывались особенно непредсказуемыми — они обожали играть с жителями города в угадайку, предлагая на выбор мокрый снег или ледяной дождь, и невозможно было знать наверняка, что преподнесёт капризная погода в ту или иную секунду. Серёжа проснулся от холода и навязчиво барабанящего в окно ливня, обнаружив себя на самом краю дивана в халате Игоря, в то время как законный хозяин халата тихо похрапывал рядом и был буквально погребён под огромным количеством простыней, одеял и пледов. Какое-то время Сергей сонно непонимающе моргал в тщетных попытках проанализировать увиденное, но без помощи Птицы это было практически невозможно. «Игорь точно не накрылся бы десятком простыней по своей воле, тем более ветошью, которую я отложил на генеральную уборку. Значит Птица. Допустим… Я не помню ни вечер, ни ночь, то есть Птица лёг спать на диван к Игорю сам. Лёг спать. К Игорю. Сам? Ещё и накрыл его всем, чем можно. Ничего не понимаю…» — Серёжа зажмурился, стараясь выудить хоть какие-то воспоминания, но не мог, как ни пытался. Ситуация казалась ему совершенно абсурдной, так как Птица почти не спал по ночам и особенно при Громе, а в тех редких случаях, когда сон его всё-таки одолевал, он дремал где угодно, но только не на диване рядом с Игорем и уж точно не в уязвимой позе — к нему спиной. Осторожно повернувшись на другой бок, Серёжа потёр сонные глаза и, чуть сощурившись от подсветки, взглянул на свои смарт часы, которые показывали девять утра. Смахнув уведомления, он пролистал меню и открыл статистику сна сначала на экране, а затем в приложении на телефоне. Судя по всему, Птица лёг спать ближе к двум, заснул быстро и крепко, ночью не просыпался, что тоже было удивительно, ведь прежде он не был способен на глубокий сон и всегда находился настороже, весь нервный и тревожный. Задумчиво закусив губу, Серёжа открыл данные о своём пульсе. Сердце красочно рассказывало о том, что днём всё было более-менее стабильно, а вечером произошло нечто такое, что заставило его резко выйти из полусонного состояния и начать биться с частотой почти сто пятьдесят ударов в минуту, при этом уровень стресса достиг критической точки. Сергей нахмурился, сопоставляя время и возможные события. «В девять Игорь уже вернулся с работы. Точно вернулся… Или задержался? Ввязался во что-то?» — он с беспокойством посмотрел на Грома, но не обнаружил на нём ни синяков, ни ссадин. «Может дело вовсе не в Игоре? Почему ты так распереживался? Поговори со мной, прошу…» — на мгновение закрыв глаза, Серёжа попытался достучаться до Птицы, но тот демонстративно молчал. Кривая пульса показывала, что он успокоился так же быстро, как и начал волноваться, но в течение вечера и до самого сна его сердце время от времени предательски подскакивало. Вздохнув, Сергей отложил телефон, лёг ближе к Игорю и забрался под одеяла, осторожно перетянув на себя парочку. Ливень за окном сменился убаюкивающей монотонной моросью, влажный воздух постепенно заполнял комнату своим ароматом, отчего Серёжа почувствовал, как снова начал погружаться в сон, опережая собирающуюся в затылке головную боль. Мысли его роились вокруг странных событий и внезапного осознания того, что Птица явно разбирался в комфорте, ибо тяжесть покрывал дарила не только желанное тепло, но и действовала одновременно как снотворное и успокоительное. Игорь проснулся ближе к полудню и к своему удивлению почувствовал, что шевелиться было трудно. Приоткрыв глаза, он заметил возвышающуюся над собой гору ткани и перевёл озадаченный взгляд на посапывающего в его плечо Разумовского, пытаясь угадать, что могло произойти. «Это точно Птенец натворил. Серёжа отложил простыни на генеральную уборку, когда мы разбирали шкаф. Хорошо… Осталось понять, пытался ли он меня задушить или всё-таки согреть?» — высунув ногу из-под одеяла, Игорь тут же убрал её обратно, получив однозначный ответ на свой вопрос. Дома было ужасно промозгло, поэтому починка окна автоматически стала делом первой необходимости на грядущий день. «Если у нас такой прогресс от творога и фисташек, то есть абсолютно все шансы на успешное приручение», — бережно укрыв Серёжу своей горой одеял, Гром провёл ладонью по медным волосам, и в это же мгновение на него уставился жёлтый птичий глаз. — Доброе утро, — не растерялся Игорь, но руку медленно убрал. — Утро, — буркнул Птица, нахохлившись, и сполз под покрывала чуть ниже, — Холод собачий. — Поэтому ты решил укрыть меня всем, что было в доме? — Нет. То есть, да, — Птица мысленно пытался доказать себе, что мурашки по коже вызывала прохлада, а не приятный хрипловатый ото сна голос Игоря почти над самым ухом, — Во-первых, ты вчера вкусно меня покормил, а я не люблю оставаться в долгу, так что теперь мы квиты. Ну и опять же, вдруг ты простудишься и умрёшь. Поэтому вот. — Ну спасибо, — Гром улыбнулся уголком губ и случайно дотронулся своими ногами до холодных пяток Птицы, — Это что ещё за ледышки? И дрожишь весь… — Не дрожу, — категорично заявил Птица, краснея, отчего веснушки на его носу стали ярче. — Я же чувствую. Ты-то сам под чем спал? — Под твоим халатом вообще-то, — Птица хотел звучать максимально гордо, чтобы показать Грому недостижимый уровень своей жертвенности и Игоревой неблагодарности, но вышло наоборот — обиженно и жалобно, — Тебе всё отдал. — Ну и зря, сам же заболеть мог, — Игорь вздохнул, чувствуя, как холодные ступни незаметно пытались греться о его ноги, — По классике, я виноват, да? — Конечно! — Птица возмущённо взглянул на него, словно это было очевидно, и пояснил, — На улице то дождь, то снег, а в окне щели с мои пальцы! Он демонстративно показал свою изящную руку, и Гром усмехнулся. — Не такие уж и большие. Птица захотел бурно возмутиться, резко встать и уйти, но первая попытка выбраться из-под одеял оказалась провальной. Сначала он сел в кровати, но тут же поёжился, нахохлился и закутался в халат, дрожа всем телом. Гордость подсказывала ему, что вернуться в уютное тепло к Игорю уже было нельзя, но и вставать с кровати оказалось совершенно непосильной задачей, особенно когда кончики пальцев уже коснулись холодного пола. — Птенец, послушай, — Гром смотрел на дрожащую спину и пытался осторожно подбирать слова, — Я не хочу трогать тебя без разрешения. — М? — Птица чуть повернул голову, думая, что ослышался. — Говорю, я не хочу трогать тебя без разрешения, но могу согреть, если ты позволишь, — сев рядом, Игорь протянул ему руку. — Значит потом я снова буду тебе должен, — глядя на его ладонь, Птица взвесил все за и против, отрицательно покачал головой и чуть отодвинулся, — Нет. Он решительно встал, изо всех сил сдерживая дрожь, дошёл до кухни, чтобы поставить чайник, и принялся греть руки о синий огонёк газовой плиты. Игорь заинтересованно смотрел ему вслед, приняв правила игры, и сделал свой ход: — Сочтёмся, если принесёшь мне малину с кипятком. На секунду Птица задумался, но чутьё ему подсказывало, что подобный обмен тепла на тепло будет равнозначным и справедливым. — Одну ложку? — спросил он, доставая банку с верхней полки. — Да, одну столовую. Можно полторы, — отозвался Игорь, довольный тем, что его план сработал. — Жопа слипнется… — пробормотал Птица, выскребая остатки варенья в кружку. — Я всё слышу! — Говорю, не знал, что ты сладкое так любишь, — он снял с плиты чайник, аккуратно залил малину кипятком и вернулся к дивану, помешивая варенье чайной ложкой. — Я и не люблю, — Игорь благодарно принял кружку из его рук и начал пить, — Только варенье и медовик по праздникам. — Всего-то! — иронично отметил Птица и нырнул обратно под одеяла, терпеливо ожидая, когда Игорь начнёт его греть, как и обещал. Сам он не хотел инициировать объятия и поэтому просто тихонько лежал к нему спиной, глядя на скользящие по стеклу капли и ощущая на себе пристальный взгляд. — Так ты разрешаешь мне, да? — переспросил Гром, рассматривая как бы невзначай обнажившееся веснушчатое плечо, и с наслаждением доел малиновое варенье со дна кружки. Птица прекрасно знал, к чему было приковано внимание Игоря, и поэтому повёл острым плечом в ответ, позволив халату открыть его чуть больше. — В пределах приличия, естественно, — бросил он и чуть повернул голову, демонстрируя свой прекрасный точёный профиль. «Ах ты провокатор пернатый», — усмехнулся Гром и, поставив кружку на пол, придвинулся ближе, отчего Птица затаил дыхание и прикрыл глаза, замерев в предвкушении. Прикосновения Игоря никогда не отличались особой нежностью, но он искренне пытался действовать осторожно, со всей лаской, на которую был способен, и поэтому сначала положил ладонь на талию Птицы, а затем бережно его приобнял, притянув к себе. Птица лишь порывисто выдохнул в ответ и зажмурился, борясь с собой. Он так и хотел лежать спиной к Грому, чтобы тот не видел всю палитру эмоций на его лице, но поза была настолько уязвимой для этой предельной близости, что Птица не выдержал и резко повернулся к нему лицом, тут же уткнувшись в грудь. — Птенец… Всё нормально? — Игорь обнял его обеими руками и удобнее уложил на себя, кутая в одеяла и сплетая ноги, — Вот так, сейчас будет теплее. Кивнув в ответ, Птица прижался щекой к его груди и попытался расслабиться, но этого не получалось, как бы он ни старался. Гром тоже чувствовал, что в его объятиях Разумовский и Птица ощущались по-разному — Серёжа льнул к нему при каждом удобном случае и буквально окутывал своей аурой безграничной любви, доверия и привязанности, а Птица… Игорь вдруг вспомнил своё далёкое детство и небольшой бабушкин дом с двориком, где всегда жили куры, утки и гуси. Он любил помогать по хозяйству, выполнял с отцом всю мужскую работу, а порой ему приходилось ловить непослушных шустрых птиц, которые нагло убегали на волю или просто не хотели возвращаться с вечерней прогулки. Когда Игорь тащил их домой, бабушка хваталась за сердце, причитая:"Игорёк, это же не дрова, куда ты их так хватаешь! Птички поди живые, их бережно брать надо!». В ответ маленький Гром бурчал, что нежно отловить дезертиров не выйдет, но в последующие разы действительно старался действовать аккуратнее. Именно тогда он запомнил, как напряжена бывает птица, когда её берёшь в руки, и как трепещет под пальцами её маленькое сердце. Лежащий в его объятиях Птица ничуть не отличался от тех домашних птичек, которых в своё время ловил Игорь — он был таким же напряжённым, готовым либо бежать, либо атаковать, и Грому казалось, что он кожей чувствует, как колотится птичье сердце то ли от страха, то ли от волнения. Он осторожно поднял руку, чтоб погладить его по медным волосам, но Птица инстинктивно зажмурился и вжал голову в плечи. — Всё, хватит. Я не буду тебя мучить, — сказал Игорь со стоическим спокойствием, хотя внутри него всё клокотало — он не переносил, когда кто-то подпускал его к себе и тут же начинал отвергать, играя чувствами, которые ему и так было сложно проявлять, — Вставай. Я пойду заклеивать окно. Птица не пошевелился, но чуть приподнял голову и выразительно посмотрел на него своими удивительными глазами, которые в сероватом свете пасмурного дня казались медово-янтарными. — Ты обещал греть меня. Так грей. Судя по ответному тяжёлому взгляду исподлобья, заигравшим желвакам и медленному шумному вдоху, Птица попал в точку, и Игорь начал выходить из себя. — Меня бесит, когда ты так себя ведёшь, — Гром прижал его к себе почти намертво, отчего у Птицы перехватило дыхание, и вместе с ним повернулся на бок, — Когда дразнишь. Я говорил, что не желаю тебе зла? Говорил? — Угу, — Птица не сводил с него затуманенных удовольствием глаз, подпитываясь каждой эмоциональной фразой и желая довести Игоря до белого каления. — Так какого чёрта ты шарахаешься от меня, будто я тебя сейчас бить начну?! Резко поменявшись в лице, Птица изогнул брови и закусил губу, а затем спрятал лицо на плече Грома, робко приобняв его в ответ одной рукой. Игорь тяжело дышал, пытаясь побороть нахлынувший внутренний гнев, и молчал, чтобы не сморозить лишнего и не вывести назревающий конфликт на новый уровень. Он давно пообещал себе не попадаться в искусные ловушки провокаций, но не мог спокойно переносить, когда его так бессовестно задевали за живое. Спустя несколько минут, когда клокотание в груди угомонилось, и вернулась способность аналитически мыслить, он осознал, что Птица не продолжил цеплять его и развивать ссору дальше, хотя для этого были все предпосылки. Птица молчал, его прерывистое дыхание щекотало шею, а по плечу скатывалось что-то влажное. — Эй… — Игорь бережно коснулся его затылка и чуть взъерошил волосы, — Птенец? Ты там ревёшь что ли? Порывисто вздохнув, Птица чуть отпрянул и посмотрел на него сквозь пелену слёз, ничего не отвечая. Гром рассматривал покрасневшие брови, заплаканные глаза и крупные слезинки, которые то и дело скатывались по щекам, оставляя влажные дорожки, и думал, какой ход сделать дальше. Слёзы Сергея всегда его обезоруживали, но он никогда прежде не видел, чтобы Птица плакал при нём. Птица ни за что не позволил бы себе показаться слабым и уязвимым — это он точно знал, но нельзя было забывать о том, что Птица — манипулятор, талантливый кукловод, который прекрасно осведомлён, когда кого и за какие ниточки стоит дёргать, чтоб добиться своих целей. Птица мог поступиться гордостью и использовать слёзы для манипуляции, но на данный момент Гром не видел в этом смысла. Душераздирающе всхлипнув, Птица скривился и попытался вытереть лицо дрожащими ладонями. — Так, прекращай это. Хватит, прошу тебя, — Игорь бросил логику и сдался, принявшись стирать большим пальцем его горячие слёзы, но Птица только сильнее разрыдался и, крепко зажмурившись, прильнул щекой к его большой ладони, накрыв своей, чтобы Гром ненароком её не убрал. Этот мимолётный искренний жест сказал Игорю обо всём, что таилось за ужимками Птицы и его филигранными, тщательно взвешенными словами. — Птенчик мой, — тихо шепнул он, и нежное прозвище будто совсем добило Птицу, лишний раз доказав Грому, насколько он оказался прав. Надрывно захлебнувшись в слезах, Птица крепко обнял Игоря и уткнулся в его грудь, вжавшись в него всем своим дрожащим телом. Несмотря на радость от того, что ему удалось хотя бы на секунду разглядеть Птицу за его непробиваемой бронёй, Гром был в шоке и не понимал, как правильно себя вести. Где-то на задворках сознания он вспомнил про те самые таблетки, которые могли успокоить и выгнать Птицу, но одна только мысль о них теперь приводила его в ужас. — Тише, ну, — неловко сказал он и начал гладить Птицу по голове и спине, — Тише, всё хорошо. Я… — Игорь помедлил, помня о том, как пернатый кукловод умел играть на чувствах, но всё же закончил фразу, желая показать, что то, чего так искал и одновременно избегал Птица, находилось совсем рядом, — Я люблю тебя. — Если… — Птица шмыгнул носом и порывисто вздохнул, промокнув глаза краешком простыни, — Если ты… Сказал это, чтоб… Чтоб… — Я сказал это, потому что так оно и есть, — отрезал Игорь, — Я словами не разбрасываюсь. Уж ты-то знаешь. Цепкие пальцы-когти Птицы на мгновение собственнически сомкнулись на рельефной спине. Он постепенно успокаивался, но Игорь никак не мог понять причину такого резкого перепада настроения и мысленно прокручивал их диалог, чтобы вернуться к тому моменту, который послужил своеобразным триггером. «Думай, думай… Что я такого сказал? Я сказал… Какого чёрта ты шарахаешься от меня, будто я тебя сейчас бить начну», — нахмурившись, Гром взглянул на затихшего Птицу и вдруг осознал, как сильно может ранить слово, пробудив память о прошлом, которое они оба так старались забыть. «Бить. Так вот оно что…» — всё совпадало, и его напряжение, и то неловкое движение, когда он занёс руку над его головой, чтоб погладить. Воспоминания детства вновь вернули Игоря в бабушкин дом за городом к местным друзьям-хулиганам, которые любили стрелять из рогаток по воронам и всеми силами пытались склонить его к этому вредительству, потому что Игорь был очень метким. Кроме Грома в их компании ошивался другой городской парнишка, типичный сын маминой подруги, гордость семьи, отличник и умничка, который всеми правдами и неправдами боролся за добро и поэтому стабильно жаловался на мальчишек старшим. Естественно, из-за этого его не любили, но он был интересным собеседником и знал много любопытных вещей. Именно он отговорил Игоря стрелять, когда тот уже взял рогатку и прицелился в птицу на ветке. «Игорь, брось! Ну на что тебе эта ворона? Что она тебе сделала? Она же живая, а вдруг убьёшь? Игорь… — перед его глазами возник образ того мальчика, — Даже если выживет… Вороны всегда помнят тех, кто причинил им боль!» — Птенец? — М? — Птица чуть приподнял голову. — Ты знаешь… Со мной ведь всё просто. Я не умею придумывать двусмысленные вещи. Поэтому когда говорю, что люблю тебя — это и значит, что я тебя люблю, — начал Игорь, открыто глядя в заплаканные янтарные глаза и подбирая слова, — Когда я говорю, что не желаю тебе зла — это и значит, что я не желаю тебе зла. Я никогда не подниму на тебя руку. Перестань меня бояться. Птица сначала оскорбился, хищно сощурился и хотел было съязвить, нацепив сотню-другую масок и вывернув всё в свою пользу, но желание скрываться и юлить вдруг совершенно пропало. Не было смысла утаивать очевидную правду, особенно после случившейся истерики. — Я не боюсь, — тихо промолвил он, — Я просто помню. Гром тяжело вздохнул и бережно зарылся пальцами в мягкие рыжие волосы, почувствовав, как Птица сначала чуть подался навстречу его ладони, а затем медленно отпрянул. — Помню как вчера и ничего не могу поделать. У меня тогда болело всё, — Птица смотрел в пустоту, не моргая, — Гематомы по всему телу, разбитое лицо, трещины в рёбрах, несмотря на костюм. Я не могу думать о том, что твои руки могут ласкать, когда знаю, как сильно они умеют бить. Моё доверие держится лишь на том, что ты мог бы сбросить меня с башни, но не сделал этого. В комнате на несколько минут повисла тишина. Птица пытался разобраться в себе — в его сердце внезапно поселились стыд за то, что он так просто взял и открылся, почти признав своё поражение в тот роковой день, и незнакомая до сих пор целебная лёгкость, от которой кровоточащая душевная рана будто немного зарубцевалась. Игорь хмуро смотрел в окно, прокручивая в голове долгое мучительное противостояние, но не чувствовал ни раскаяния за свои поступки, ни желания их исправить. Тогда всё было верно. Тогда всё было справедливо. — Так. Если мы с тобой решили по-честному говорить, то слушай, — Игорь взял руку Птицы и согнул и разогнул его изящные пальцы, — Я тоже всё прекрасно помню. Помню, как эта узкая рука в массивной чёрной перчатке заехала мне под дых так, что в глазах потемнело. На ней же ещё был огнемёт, который оставил мне на память красочные ожоги, кожа потом кусками слезала. Осколки я вынимал буквально отовсюду, о синяках и ссадинах вообще молчу. Нам всем в тот день досталось, Птенец, но это не значит, что мы сейчас встанем и пойдём друг друга колотить по старой памяти, а не пить чай и чинить окно. Как говорится, что было, то прошло. Понимаю, такое вряд ли забудется, но надо попробовать переписать те воспоминания новыми. Лицо Птицы словно вспышкой озарило неподдельное удивление, которое тут же перечеркнула скептически изогнутая бровь. Сложно было отрицать, что в услышанных словах определённо был здравый смысл, и всё-таки они звучали слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Ещё позавчера ты мне не верил, — только сейчас он заметил следы ожогов на руках Грома и коснулся их кончиками пальцев, — Ночами не спал, думал, что моргнёшь, и я твоего драгоценного Серёжу убью, а сегодня говоришь о любви и о том, чтобы всё забыть? Почему тебе уже не кажется, что я что-то замышляю? Может ты сядешь чинить окно, а я тебя с него столкну? — Не столкнёшь, — Игорь тихо рассмеялся. — Это ещё почему? — нахмурился Птица. — Ты так вцепился в меня при этих словах, будто я уже частично соскользнул с подоконника, — Гром кивнул на сомкнувшиеся на его запястье пальцы, и Птица отдёрнул руку, краснея до кончиков ушей то ли от смущения, то ли от злости на себя. — Я не понимаю, Игорь. Скажи прямо, что тебе от меня нужно? — Ничего, прикинь? — заулыбался Гром, наблюдая за тем, как рушится мировоззрение Птицы, — Я с тобой не по бартеру работаю вообще-то. Птица молчал, переваривая полученную информацию, и машинально гладил ожоги Игоря, тихо напряжённо посапывая. Он менялся в лице буквально на глазах, становился всё суровее и будто старше, с каждой секундой возвращая себе свой прежний облик неприкасаемого непобедимого дикого зверя. — Всё ясно! Тебе от меня нужно хорошее отношение, — победоносно заявил он, вписав слова Грома в свою схему общения с внешним миром, — Нужно, чтобы я перестал быть вашей с Сергеем проблемой. Поэтому ты решил приручить меня, да? Поэтому вкусно накормил, решил погреть и… И те слова тоже… Это не ради меня, это всё ради твоей, то есть, вашей выгоды! — Охренеть, как ты это делаешь каждый раз… — Игорь устало провёл ладонью по лицу. — Что делаю? — Переворачиваешь всё с ног на голову. Серьёзно, как? Почему тебе хочется видеть во мне того врага, который когда-то вычислил тебя и набил морду? Только мне удаётся разглядеть тебя настоящего, как снова что-то происходит, и ты сам выстраиваешь между нами стену, а потом ждёшь, пока я её растащу по кирпичику, но параллельно возводишь новую. Птенец, у нас так ничего не выйдет. — Докажи мне! — выпалил Птица, поступившись принципами. — Доказать что? — Докажи, что это всё — не просто слова, — Птица хотел ему верить, но не мог, — Что я действительно тебе важен. Не Сергей, а именно я. Игорь задумался, отвлечённо посмотрев вдаль поверх Птицы, и наткнулся взглядом на виднеющийся из комнаты шкафчик над плитой — Хорошо. Идём, — поднявшись с дивана вместе с Птицей, Игорь накинул на него несколько тёплых простыней и решительным широким шагом прошёл на кухню. Птица брёл следом, глядя исподлобья, а когда заметил, как рука Грома открыла маленькую дверцу шкафа и достала пачку таблеток, вдруг побледнел и растерялся, отшатнувшись. — Ты… Что ты… — часто дыша, Птица нахмурился и мобилизировал все свои силы, чтобы быть готовым к внезапной защите и последующей атаке. В висках непрерывно стучало осознание того, что он всё это время действительно был прав, его просто использовали, обманули, предали, и невыносимая обида начала душить подкатывающими к горлу горячими слезами. Взглядом он нашёл кухонные ножи, но одна лишь мысль о том, что ему придётся поднять руку на Игоря, разрывала сердце на мелкие кусочки. Он искренне не хотел этого, но Гром нарывался сам. «Что ты делаешь?! Я не хочу, ты же сам говорил… Ты врал мне…» — Птица кусал губы в кровь, его опасения опережали реальные события, но от них было настолько горько и оглушительно больно, что хотелось выть. — Эй, угомонись, — растрёпанный вид паникующего Птицы напоминал Игорю забившегося в угол клетки слабого птенца, которого хотят достать и помочь, а он в ответ только бьёт крыльями да клюётся, — Я тебя не трону. Смотри. Гром достал все таблетки из блистера, сложил их в миску, растолок в белый порошок и смыл в раковину, включив воду. Птица молча наблюдал, как белая меловая жидкость стекала в сток, и его лицо светлело с каждой секундой. Складка меж бровей исчезла, напряжённые плечи расслабились, и губы даже тронуло подобие улыбки. — Вот, тут больше ничего нет, — продемонстрировав пустую коробку, Игорь выбросил её в ведро и вдруг почувствовал крепкие объятия со спины. Птица прижимался к нему всем телом и так отчаянно обнимал, словно Гром сейчас мог взять и испариться, оказавшись плодом его воображения или сном. — Я смог доказать тебе что-то, м? — он поглаживал обнимающие его руки, улыбаясь уголком губ, — Если что, второй пачки нет, можешь хоть весь дом перевернуть. Птица в ответ невесомо-нежно потёрся носом о его шею. — А ты не подумал о том, что я всё это подстроил, чтобы ты избавился от лекарств? — проворковал он на ухо, — Чтобы, если вдруг что-то произойдёт, у тебя не было плана Б, который меня остановит? — Подумал, — честно ответил Игорь, — Но всё же сделал это, потому что хочу тебе доверять. Обернувшись, он взял Птицу за руки и взглянул в его медовые глаза, которые искрились неподдельным счастьем. Птица пытался быть надменно-серьёзным и держать лицо, но в какой-то момент не выдержал и лучезарно заулыбался Игорю, влюбляя в себя окончательно и бесповоротно. Морось за окном прекратилась, сквозь облака с переменным успехом пробивались солнечные лучи, а Гром не мог понять, что сияло ярче: долгожданное солнце после дождя или Птица, который вдруг поверил ему, пусть даже на одно мгновение.