Приручение

Говорят, чтобы крепко заснуть, нужно постараться сосчитать как можно больше овец. Мечтательные люди, закрывая глаза, представляют себе идиллический пасторальный пейзаж, где белые барашки резвятся на лоне природы и постепенно уходят вдаль, чтобы слиться с не менее кудрявыми облаками; другие же, в силу своей склонности к соперничеству, видят, как овцы соревнуются друг с другом на полосе препятствий, стремительно пробегая перед засыпающим, как перед почётным зрителем в первом ряду. Игорь не относил себя ни к тем, ни к другим, да и к парнокопытным особой любви не питал, поэтому, отчаявшись заснуть обычным способом, когда можно было просто лечь на бок и обнять подушку, он решил начать считать ворон. Одна ворона, две вороны, три вороны, четыре… На третьем десятке подсчёт начал обретать смысл: птицы постепенно собирались в стаю и летели к огромному вековому дереву, величественные узловатые ветви которого уходили так высоко в небо, что пронзали собой облака. К серым воронам присоединились громкие галки, статные чёрные вóроны, сороки и пёстрые сойки — все спешили к дереву из разных мест, как люди — домой после долгого рабочего дня. Ловко увернувшись от неуклюжего слётка грача, Игорь осознал, что сам не стоял на месте и не был сторонним наблюдателем — он тоже летел вместе со всеми и порой с наслаждением зависал на месте, поймав уставшими крыльями тёплый поток воздуха. Ему были понятны отголоски птичьих разговоров, он знал, на каких ярусах дерева жили семьи, и подсознательно понимал, что отличался от остальных, хотя его принимали и встречали задорным щебетом, как старого друга. С каждым новым взмахом крыльев человеческая реальность уходила на второй план, будто её не было вовсе — только мысли остались прежними, потому что были полностью сосредоточены на том, кто ждал его дома. Всё происходящее совершенно не казалось Игорю странным или неестественным, наоборот, он всерьёз думал о том, что позорно было возвращаться в гнездо без добычи, но старая рана в крыле вдруг совсем некстати разболелась, и её надо было показать Шаману, правда, уже не сегодня, ибо тот, судя по витающему в прохладном вечернем воздухе запаху обожжённых перьев, всю ночь будет занят лечением Отца-Ворона. — Мне было холодно без тебя, — прозвучал родной голос совсем рядом, до мурашек близко — Гром не понял, как оказался в уютном гнезде, устланном старыми простынями, и обнял Птицу, даже не удивившись своим коричневато-серым ястребиным крыльям. — Правое крыло горячее, — продолжал голос почти над самым ухом, — болит, да? Полёт был долгим, тебе нужно расслабиться — станет легче. — Всё в порядке, — Гром почувствовал, как из тела ушло напряжение, и с особой лаской уткнулся в пахнущие дымом, ветром и ладаном мягкие смоляно-чёрные перья на задней стороне шеи Птицы. — Не переживай за меня и прости, что ничего не принёс. — Вот же глупости! Главное, что ты дома, — ответил тот, чуть встрепенувшись, и крепче вжался в тело Игоря, постепенно согреваясь. — Давай спать. Хотя, я знаю, что ты после долгой охоты никогда спокойно не засыпаешь…

***

Вздрогнув, Игорь очнулся от наваждения и встретился ещё замутнённым, сонным взглядом с сияющими в ночной темноте цитриново-жёлтыми глазами — от неожиданности он слишком резко отшатнулся, будто увидев привидение, и приподнялся в постели на локтях. — Тш-ш, это же я, — непонимающе нахмурился Птица, приблизившись, — Игорь? Во всём его виде читалось беспокойство, и совершенно иррациональный, глубоко затаившийся страх быть неузнанным и отвергнутым вдруг заставил его настороженно замереть и затаить дыхание — так ведёт себя любая птица, готовая отчаянно вспорхнуть в небесную высь и улететь прочь от потенциальной угрозы. — Птенчик… — медленно выдохнул Гром, постепенно приходя в себя, и немного странноватым, неестественным движением протянул к нему руку — надплечье свело тупой болью от старого ранения, которое уже так давно не давало о себе знать, что Игорь успел о нём позабыть. Неотрывно глядя на него недоверчивым, диким зверьком, Птица плотно закутался в кашемировый чёрный платок, ещё немного колеблясь, и мягко, едва тронув, поймал протянутую ладонь своей — встретив взаимность, робкое касание в один миг стало уверенным, приподнятые в защитной позе изящные плечи тут же расслабились, и на тонких губах показалась привычная лукавая полуулыбка. — Ты почему не спишь? — Гром опередил с вопросом и, бережно притянув Птицу к себе, приложил его прохладную руку к своему шраму, кожа вокруг которого неприятно зудела и горела. — Хотел посмотреть на небо, но вместо этого наблюдал, как ты маешься, — тонкие пальцы очертили кривой белёсый бугорок, оставшийся от старого пулевого ранения. Подняв на Игоря пытливые глаза, Птица изогнул бровь и заговорщически уточнил: — И как давно ты считаешь ворон, чтобы заснуть? — С сегодняшнего дня, наверное. Не думал, правда, что делаю это вслух, — усмехнулся Гром, представив, как забавно смотрелся со стороны. — Иногда ты действительно говоришь во сне, шёпотом, едва различимо, — Птица удобнее устроился рядом, придвинувшись как можно ближе. — Мне стало интересно, насколько тебя хватит, и на тридцатой вороне ты, кажется, отключился, но ненадолго. — Хотя бы час поспал? — без особой надежды в голосе уточнил Игорь. — Полчаса от силы, — подпёр голову рукой Птица, лёжа на боку. — Но я уже не удивляюсь — ты после долгой охоты никогда спокойно не засыпаешь. Удивлённо моргнув, Игорь окинул Птицу подозрительным взглядом, невольно допустив мысль о том, что пробуждение оказалось ненастоящим, ведь не мог же он наяву услышать ту же фразу, что и во сне. — Чего ты на меня так смотришь? — растерянно спросил Птица, поджав губы. — Что-то не так? — Всё так, — Гром накрыл его ладонь своей и, немного замявшись, объяснил. — Ты мне снился, представляешь? — Именно поэтому ты подхватился, как ошпаренный, будто от кошмара? — Птица демонстративно насупился, попытавшись изобразить глубокую обиду, но оказаться во сне Игоря ему откровенно льстило, и когда любопытство пересилило все прочие эмоции, он нетерпеливо заёрзал. — Что же я делал в твоём сне? — Ты был… Дома, — осторожно начал Гром, боясь растерять все детали удивительного видения и в то же время не желая показаться впечатлительным дурачком. — Ну да, где же мне ещё быть! — иронично цокнул Птица, закатив глаза. — Нет, ты не понял, — Игорь скользнул ладонью по его спине — предельная близость и тёплые прикосновения развеяли все сомнения о нереальности момента. — Ты был дома на большом дереве, где живут вороны. Птица вдруг встрепенулся и поменялся в лице, растеряв всю свою картинную жеманность — Грому даже показалось, что он засмущался от услышанного, и чуть дрогнувший голос выдал его волнение. — А… А ты? — тонкие пальцы продолжили усердно разглаживать шрам, будто желая сравнять его с кожей. — Ты был там со мной или?.. — Я летел к тебе, летел, в итоге прилетел, а потом проснулся, — Игорь мягко усмехнулся, коротко чмокнув Птицу в губы, и обвёл кончиками пальцев контур лопаток, едва касаясь. — Видимо, твои сказки слишком меня впечатлили. — У нас было гнездо, да? — Птица едва дышал, выглядя предельно серьёзным. — Отвечай честно. Если соврёшь, придушу! В ответ на ультимативную угрозу Игорь не сдержал смешок. Если раньше он бы напрягся и невольно начал продумывать, как повести себя в возможной критической ситуации, то сейчас, глядя на копну растрёпанных рыжих волос, слыша взволнованное сопение и ощущая нерешительные прикосновения, вот-вот готовые стать объятиями, Гром лишь улыбался и продолжал с нежностью гладить Птицу по спине от чувствительной зоны под «крыльями» до поясницы и обратно. — У нас было гнездо, Птенец. Не надо меня душить. То, что Игорь считал разыгравшимся воображением, для Птицы было сакрально, как божественное откровение, и ценно, как весточка из давно покинутого родного края. Он почти не моргал, глядя на Грома то ли в немом ожидании подробностей, то ли пытаясь подловить на лжи, и уголки его тонких губ чуть приподнимались в мягкой полуулыбке. — Что ещё ты видел? — Если продолжишь так смотреть на меня, я вообще обо всём забуду, — янтарные глаза гипнотизировали Игоря, и его сердце сладко замирало, когда он замечал, как и без того расширенные от темноты зрачки становились только больше от новых прикосновений, постепенно заполняя собой почти всю радужку. Временами строивший из себя недотрогу Птица на самом деле был неописуемо тактильным, жадным до ласк и внимания, и сейчас он даже не скрывал своего удовольствия от происходящего. — Как «так»? — проворковал он, изобразив на лице невинность, но вышло плохо — томный, будто хмельной взгляд с поволокой никогда не отражал наивную простоту и легкомыслие. — Вот как сейчас, — Гром бережно коснулся изящного плеча, дабы отвлечь внимание, и сияющие в ночной темноте глаза Птицы внимательно проследили за ним. — Значит, ты летел ко мне? — Птица не хотел уходить от разговора и снова с требовательным любопытством уставился на Игоря. — По-настоящему? Крыльями? — Ну да, ты ж сказал, что я похож на ястреба, — пожал плечами Гром и тут же пожалел об этом — правое надплечье снова свело судорогой. — Блин, да что ж такое-то… — Как ты вообще смог лететь с перебитым крылом? — Птица то ли недоверчиво, то ли беспокойно нахмурился, снова аккуратно вернув ладонь на горячий шрам. — Нормально — зависаешь на несколько секунд в воздухе, отдыхаешь, и можно лететь дальше, — со знанием дела пояснил Игорь и широко заулыбался, заметив, как сомнение в глазах Птицы исчезло буквально за секунды. — Мне давно ничего такого не снилось — в последний раз я летал во сне в детстве, и тогда ходила байка, что это к высокому росту. — Да, определённо, — усмехнувшись, Птица сел в кровати и изящным балетным движением сначала потянулся одним «крылом», а затем вторым, разминая затёкшие мышцы. — Твой авторитет только что заметно вырос в моих глазах. — Значит, примета не врёт, — осторожно сев рядом, Гром мягко поцеловал его в тёплую щёку и заботливо пригладил рыжие волосы, тут же ощутив, как Птица доверчиво потёрся кончиком носа о его висок. — Сильно болит? — шепнул он, внимательно разглядывая шрам в темноте, будто видел его так же чётко, как при свете. — Из-за этого заснуть не можешь? Или всё-таки долгая охота даёт о себе знать? — И то, и другое, — неохотно признался Игорь и тут же ободряюще улыбнулся. — Забей, Птенец, всё фигня. Я раньше так годами жил — и ничего. — В смысле? — Птица враждебно посмотрел исподлобья — его настроение менялось с гнева на милость и наоборот так быстро, что невозможно было ни уследить, ни предугадать, когда наступит очередная трансформация. — Годами не спал от навязчивых мыслей о работе и мучился от старых ранений? — А ещё не ел нормально, но зато работал в разы эффективнее! — фыркнул смешок Игорь, но собеседник шутку не оценил. — Серёжа, конечно, тоже не отличался ответственным отношением к себе и своему здоровью, но я хотя бы за ним следил, — с видом благодетеля заметил Птица, тактично умолчав о том, как безжалостно кошмарил Разумовского за любые проступки, вредящие их телу. — Меня время от времени контролировал Фёдор Иваныч, но… — Игорь отмахнулся. — Без толку, я ж упёртый. — Да, я в курсе, — хмыкнул Птица и окинул его оценивающим взглядом. — Что нужно сделать, чтобы шрам перестал болеть? — Ничего, сказал же — забей, само пройдёт, — продемонстрировав ему, что рука вполне слушалась, Гром добавил, — уже ничего не болит, только чешется немного. — О, так ты решил посоревноваться в упёртости? — саркастично ухмыльнулся Птица, не поверив ни единому слову. — Ни в коем случае, — Игорь поднял руки в капитулирующем жесте. — Тебя по этой части точно никто не превзойдёт. Он поздно подумал о том, что подобные слова Птица мог считать неправильно, и ответная реакция не заставила себя долго ждать: — Вот умеешь же ты делать комплименты: то ли похвалил, то ли оскорбил, то ли посмеялся! — руки-крылья сами собой скрестились на груди, волевой подбородок горделиво приподнялся, тонкие губы сжались в нить, а Игорь лишь улыбался в ответ, пытаясь угадать, какие манипуляции ждали его дальше. — Если бы я сказал, что точно тебе не уступлю даже в такой ерунде, ты бы тоже оскорбился, — он изучающе рассматривал точёный профиль, стараясь уловить мельчайшую перемену настроения. — Я не хотел тебя обидеть. — Угу, — раздражённо дёрнул плечом Птица и шумно выдохнул, бросив на Грома короткий колючий взгляд. — Раз ты сам признаёшь, что меня в упёртости никто не превзойдёт, значит, рано или поздно ты всё равно сдашься под моим напором, поэтому предлагаю не тратить время и закончить эту войну моим триумфом. Игорь был крайне доволен подобным предложением, ведь оно означало, что Птица явно не был настроен ни на перепалку, ни на долгое выяснение отношений. — Идёт, — охотно согласился он и заметил, как оборонительно поднятые острые плечи тут же плавно опустились — тонкая балетная грация Птицы отражала его душевное состояние лучше слов и мимики. — Значит, хватит врать о том, что у тебя ничего не болит, и так бессовестно отвергать мою заботу! Сам знаешь, что мне она трудно даётся — я привык действовать иными методами, — хмыкнул Птица, вновь остановив на Игоре пронзительно долгий, пытливый взгляд. Прогресс в его поведении был заметен: цивилизованный метод объяснения проблем и переживаний снова пересилил дурацкую игру в угадайку, чему Гром был несказанно рад — спорить с Птицей и трепать себе нервы у него не было ни малейшего желания, а вот забыться спокойным сном в бережных объятиях казалось идеей притягательной и одновременно недосягаемой. Спать хотелось невыносимо, до одури, и гудящая больная голова ощущалась неподъёмной, плотно набитой кусками ваты. Сердце же, напротив, чеканило чёткий ритм, не собираясь успокаиваться, а напряжение в теле только росло, как перед стартом многокилометрового марафона — гадкое, муторное состояние, когда нельзя ни заснуть, ни полноценно бодрствовать. — Птенчик, я не отвергаю твою заботу и не вру, честное слово, — Гром сел ближе, желая объяснить всё подробнее и доходчивее, но усталость взяла своё, и вдруг, к абсолютной неожиданности Птицы, вместо привычных долгих разъяснительных бесед он просто обессиленно уткнулся лбом в его плечо. Выразительные рыжие брови взметнулись вверх в искреннем удивлении, и руки-крылья сначала непонимающе-робко сами приобняли Игоря, а потом по-собственнически стиснули, словно кто-то мог бы его отнять. — Ладно, я верю, верю… — растерянно пробормотал Птица и мягко «клюнул» его в макушку. Узкая ладонь ласково скользнула вверх по спине к шее, длинные пальцы чуть нервно сжались в тёмных волосах, но тут же расслабились и принялись нежно поглаживать, немного неумело и робко, словно Птица каждый раз за время своего сна забывал, как проявлять любовь, и, просыпаясь, учился заново. — Старые шрамы если и напоминают о себе, то быстро проходят, — прошептал Гром, боясь нарушить идиллию. — Сейчас боли нет, а утром даже воспаления не останется, вот увидишь. — Угу, — тепло проворковал Птица, уткнувшись в волосы, и закрыл глаза, вслушиваясь в размеренное дыхание. — Давай принесу что-нибудь холодное? Совсем легче станет. — Ну давай, — согласился Гром, чтобы его не обижать, и нехотя приподнял тяжёлую голову, когда почувствовал, как разжались крепкие объятия. Получив согласие, Птица немедленно выпорхнул в сторону кухни, где какое-то время гремел тарелками, вилками, ложками и недовольно ворчал, а через пару минут вернулся, торжественно неся перед собой замороженную курицу, как дорогой трофей. — Ты серьёзно? — Игорь от души рассмеялся, рассмотрев, чем именно оказалось обещанное «что-нибудь холодное». — Вполне, — бескомпромиссно ответил Птица и решительно приложил холодную тушку к воспалённому плечу. — Всё остальное слишком быстро нагревается. — Ладно, заодно разморозим и сварим, — чуть поморщившись от резкого холода, Игорь попытался забрать курицу себе, но случайно накрыл своей ладонью пальцы Птицы, и их взгляды встретились. Комичная романтика момента подействовала на них обоих и, не убирая рук с курицы, они потянулись друг к другу за поцелуем, но в последний момент Гром фыркнул с трудом сдерживаемый смешок, а Птица упал на свою половину кровати, заливисто хохоча. — Кошмар, Игорь! — Дурацкая курица, — рассмеялся Гром и поспешно добавил, — Не ты, если что! От этой ремарки только успокоившийся Птица заразительно расхохотался опять и тут же был пойман в крепкие объятия. — На место верни! — он ответственно контролировал положение курицы, смеясь, и сначала кокетливо уворачивался от поцелуев, но через пару мгновений с радостью сдался, одной рукой обняв Грома, а другой продолжив придерживать холод у его плеча. — Я не привык, чтобы между нами был кто-то третий, — Игорь приподнялся над ним, широко улыбаясь. — Четвёртый, ты хотел сказать? — хитро усмехнулся Птица, прищурившись, и окинул его придирчивым взглядом — правая рука уже не дрожала от напряжения, и это был хороший знак. — Ладно, я вижу, что плечо в порядке. Но курицу ещё подержи! — Подержу, — не стал спорить Гром и, забрав чуть оттаявшую тушку, снова лёг на спину. Холод действительно хорошо подействовал — онемевшее надплечье перестало зудеть и пульсировать, неприятные ощущения окончательно прошли, и рука больше не ощущалась чужеродной. Гордый собой Птица снова лёг на бок и подпёр голову кулаком, с особой насмешливой нежностью глядя на Игоря. — И что бы ты без меня делал, м? — Так и крутился бы до самого утра, пытаясь не расчесать рубец до крови, — честно ответил Гром, улыбнувшись ему уголком губ. — Теперь попробуешь спать? — Птица приобнял его, укрыв «крылом» — частью кашемирового платка. — Или совсем бессонница? — Совсем бессонница, Птенчик, — вздохнул Игорь, прекрасно понимая, что физический дискомфорт был лишь малой причиной того, почему ему никак не удавалось отключиться. — Голова переполнена, понимаю, — тонкие пальцы медленно выводили узоры на его груди, так старательно и аккуратно, будто чертили обережные символы, имевшие особый смысл и чёткий порядок нанесения. Гром прикрыл глаза, немного расслабившись от мягких прикосновений, но Птица не был бы собой, если б спустя несколько блаженных минут тишины и покоя не завёл свою любимую песню: — Надо же, как получается: я рядом, а ты продолжаешь думать о том щегле с портрета… — Мы с тобой уже обсудили, что я думаю не о нём, а о деле, — терпеливо напомнил Игорь, притянув его к себе ближе свободной рукой. — Да-да, конечно, помню, — тот картинно вздохнул, будто нёс на себе тяжкое бремя недолюбленного мученика. — Он просто объект работы — не более. — Вот именно. — А ты его вживую уже видел? — Птице наскучило давить на жалость, и цитриновые глаза вдруг загорелись нескрываемым любопытством. — Появились новые подробности, пока меня не было? — Видел, и подробности есть, — Игорь наблюдал за тем, как Птица нетерпеливо подбирал ключи к замку от шкатулки Пандоры — ещё немного, и то, о чём он молчал, надеясь переварить за ночь, хлынет потоком новостей. — Так чего молчишь? — Птица снова сел в постели и азартно потёр руки. — Выкладывай — будем дальше твою головоломку решать. — Блин, я так надеялся, что ты скажешь «утро вечера мудренее» и ляжешь спать! — рассмеялся Гром, вдруг поймав себя на мысли о том, что энтузиазм Птицы перестал его пугать, даже наоборот — совершенно неожиданно начал вдохновлять. — Мне стыдно, что я своей бессонницей и тебе отдохнуть не даю. — Ой, брось! — отмахнулся «крылом» Птица. — Ты если не отвлечёшься или не расскажешь, чем голова забита, всю ночь промучаешься, а я всё равно лежал бы и смотрел в окно — ну и толку? Поспим днём — какая разница. У тебя же выходной? — Выходной, — подтвердил Игорь. — Подслушал вчера? — Подслушал, — кивнул Птица, потянувшись. — Замучили Серёжу, поэтому я под конец дня уже был начеку. Ему сейчас нельзя столько работать, между прочим, иначе начнётся мигрень. Грому было приятно уже в который раз услышать не строгое «Сергей», а более мягкую форму его имени, которая звучала дружелюбно и была своеобразным показателем того, что Птица стал относиться к нему более благосклонно. — Я знаю, но Серёжка тоже отличается упёртостью — он ни в коем случае не оставил бы дело незаконченным. И да, он действительно очень здорово нам помог, так что его силы не были потрачены впустую, — Игорь встал с кровати и направился на кухню — курица больше не могла терпеть его горячие объятия. — Кстати, он ещё нашёл некоторые важные данные по делу. — Ну надо же, какой молодец! — зависть было тяжело замаскировать под радость — вышло бы слишком наигранно, поэтому Птица решил оставить, как есть. — А про наш с тобой тандем он в курсе? — В курсе, — размороженная тушка была отправлена на разделочную доску. — И как? — накинув на плечи халат, Птица лениво прошёл на кухню следом. — Он вполне нормально отреагировал, — взяв нож, Игорь решительно отрезал куриную голень. — В отличие от меня на его предложение о помощи. Когда курица лишилась второй ноги, Птица вздрогнул и поморщился, сильнее закутавшись в халат. — Ты снова испугался того, что втягиваешь нас в свои опасные грязные делишки? — поставив чайник на плиту, он сел за стол на своё место и взял из конфетницы печенье с семечками. — Испугался и психанул. — Ну и дурак, — равнодушно пожал плечами Птица. — Дурак, — согласился Гром, ухмыльнувшись. — Но эта тревога небезосновательна, и я не могу дать тебе гарантию, что меня этот вопрос больше никогда не станет волновать. Птица несколько секунд молча сверлил его взглядом, жуя печенье, и намеренно искал, к чему можно было прицепиться — дурная старая привычка напоминала о себе всегда, когда он искал самый легкодоступный эмоциональный допинг. Игорь был уставшим и оттого слишком спокойным, а Птице хотелось получить немного огня — следовательно, Грома нужно было раскачать, чтобы взбодрить и вывести на яркие переживания. — Дело не только в беспокойстве о нас, — заметил Птица, растянув губы в знакомой ядовитой, гаденькой улыбке. — А в чём же ещё? — Игорь мельком посмотрел на него через плечо, продолжая разделывать мясо. — В самолюбии, — Птица встал, чтобы выключить свистящий чайник, и насыпал в фарфоровый заварник щедрую щепотку чая. — Принять помощь от кого-то — значит признать свою слабость, а ты и так её в последнее время чувствуешь. — Да? — поднял бровь Гром, уверенным движением умелого мясника отрезав куриное крыло. — Поясни-ка, когда это я чувствовал слабость? — Ну, — загадочно улыбаясь, Птица выдержал интригующую паузу, затем наполнил заварник кипятком, аккуратно закрыл крышечку и только потом продолжил, — ты сам всё сказал несколько минут назад. «Не ел нормально, но зато работал в разы эффективнее» — не мои слова, а твои. — Да это ж шутка была, — все части курицы были отправлены в кастрюлю и залиты водой. — В каждой шутке есть доля шутки, — проворковал Птица, почувствовав себя в своей стихии — давить на больное он очень любил и при возможности не отказывал себе в этом удовольствии. — Наверняка ты порой жалеешь о том, что сейчас приходится действовать аккуратнее, и вспоминаешь старые добрые времена, когда можно было сначала делать и только потом думать. Была пора, когда тебе вообще ничья помощь не была нужна, и ты один мог раскрывать дело за делом, щёлкая их, как орешки. Гром мыл руки, молча выслушивая его тираду, и не перебивал. — И вот, — Птица бережно переместил чайничек с изображением гуся на стол и достал две чашки, — я склонен думать, что ты уже не раз себя обвинил в том, что Игорь Гром, которым ты был до создания нашего прекрасного гнёздышка, уже бы сто раз закрыл дело про ювелира и его таинственного клиента, но сейчас работа идёт не так бодро, и в неё ввязаны не только Дима, но и мы с Серёжей — целая команда ради такой ерунды, да? То, что прежний Гром мог решить один, нынешний решает с помощью напарника, да ещё и втягивает самых дорогих людей, рискуя ими. Какой ужас, правда? Чу-до-вищ-но! Закончив, довольный собой Птица разлил чай по кружкам и с наслаждением отпил, ожидая ответной реакции от Игоря, который поставил курицу на огонь и присел с ним рядом. — Ты во многом прав, — он спокойно кивнул и открыто посмотрел в хитрые янтарные глаза. — Я знаю, что ты ждёшь каких-то эмоций в ответ. Больно ли мне от твоих слов? Скорее, неприятно. Если б ты пожелал, то смог бы мне всё сердце в клочья расклевать, но дело в том, что ты этого не хочешь, а подразнить меня работой кажется забавой более-менее безобидной. Так? Птица настороженно поднял голову и медленно поставил кружку на стол, хмурясь. Гром раскусил его, даже не напрягаясь, впрочем, своих намерений Птица не скрывал — маленькие стычки держали его в тонусе, но в этот раз вместо удовольствия на сердце стало тяжело, муторно и невыносимо горько. Он вдруг осознал, что ему совсем разонравилось мучить Игоря — издевательства над ним ощущались чем-то неправильным, а боль передавалась обратно и становилась только сильнее, смешиваясь со стыдом. В чём состояла выгода гадкого плана ещё сильнее измотать любимого человека, который и без того смертельно устал и страдал от бессонницы? Птица не нашёл ответа на этот вопрос и хотел было признать свою вину, но Гром его перебил. — Я действительно думаю, что нынешнее дело совершенно не требует всего потраченного времени, — он сделал глоток чая. — Бывали преступления сложнее и запутаннее, и я действительно в одиночку щёлкал их, как орешки. И да, порой я скучаю по временам, когда мог позволить себе влезть в самое пекло и бежать наперегонки со смертью, одерживая победу за победой. Я не тот, кем был раньше — ты верно подметил. Мне кажется, мы с тобой уже об этом говорили тогда, за городом. Горько усмехнувшись, Игорь посмотрел на своё отражение в кружке, а потом вновь взглянул на Птицу, который демонстративно отвернулся, показав всем видом, что больше не был рад разговору, который сам же и затеял. — Знаешь, что сделал бы вчера прошлый Игорь? — Гром бросил в чай кубик рафинированного сахара и размешал, чуть позвякивая ложкой. — Во-первых, он бы не стал вызывать сапёров, а сам принялся ковырять бомбу, спрятанную в рюкзаке… Птица шумно втянул носом воздух и резко повернул голову в сторону Игоря, бледнея. Зрачки в его глазах сузились до двух еле заметных точек, пальцы до боли сжались в кулаки, будто готовясь нанести удар тому, кто подложил бомбу — этой подробности дела он пока не знал, и его живое воображение тут же составило несколько возможных сценариев — один страшнее другого. — Во-вторых, — продолжал Гром как ни в чём не бывало, — он бы не оставил мальчишку для дальнейшего наблюдения, а ворвался б с ноги на хату — один, без подкрепления, и неважно, что бы его там ждало — ориентироваться по ситуации ему не впервой. Затем, он бы либо поймал парня и попытался выбить из него все тайны, либо попался бы в ловушку сам, и тогда… — Хватит! — отрезал Птица, не желая даже слышать о том, что могло бы стать с Игорем, попади он в беду. — То-то и оно, — мягко улыбнулся Гром, накрыв подрагивающий от напряжения кулак Птицы своей ладонью. — Да, мне приходится работать медленнее и более безопасными методами; да, я порой скучаю по безбашенным временам, но я осознанно сделал свой выбор. Мне просто хочется прожить с тобой и Серёжей как можно дольше. Желая зацепить Игоря и спровоцировать на яркие эмоции, Птица промахнулся и вывел из душевного равновесия сам себя, а последние слова Грома с удивительной точностью поразили его в самое сердце. Он прекрасно знал, каких титанических усилий стоили перемены образа жизни и поведения, и то, что Игорь, как и сам Птица, менялся ради их общего благополучия, тревожило незажившую рану, раздирая в кровь ещё свежие воспоминания, в которых совсем недавно упрямого и обозлённого Птицу совершенно не любили, а поэтому старались глушить таблетками и по возможности всячески избегать — он точно не был достоин перемен и чьих-либо жертв. Порывисто вздохнув, Птица крепко зажмурился и сжал пальцы на переносице, запрещая себе плакать. От боли перехватывало дыхание, и было сложно понять её истинный источник: вина перед Игорем, стыд, жалость к себе, или всё вместе. Гром чертыхнулся. — Пташечка, — голос оказался совсем рядом, но на него не хотелось откликаться, а открыть глаза и взглянуть на его обладателя было чревато слезами. — Прости, если перегнул, я не хотел. Блин, что ж у нас всё так по-дурацки выходит… Птица протянул руки к Игорю, наощупь обнял его как можно крепче и спрятал лицо на его плече, вновь принявшись бережно гладить по широкой спине одной рукой. — Ты так страшно говоришь… — шепнул он, сглотнув комок слёз. — «Прожить как можно дольше». — А что в этом страшного? — так же шёпотом ответил Гром, успокаивающе прижавшись губами к его виску. — «Как можно дольше» — это не про вечность, — тонкие пальцы нервно сжались на рельефном плече, — а меньшего я не хочу. — Будет тебе вечность, Птенчик, — уверенно пообещал Игорь, будто это было в его силах. — Если ты видел наше гнездо во сне, то действительно будет, — совершенно серьёзно сказал Птица, и отчего-то его словам было сложно не поверить. — Ты же не соврал мне? — Клянусь всем, чем можно, — Гром зарылся лицом в рыжие волосы, вдохнув аромат, возвращавший в удивительный сон — ветер, дым и ладан. — Мы с тобой вот так сидели в гнезде на старых простынях, я обнимал тебя своими неуклюжими уставшими крыльями, — объятия Игоря стали крепче, — перья на твоей шее были такие же мягкие, как волосы, и от тебя точно так же пахло чем-то дымным и сладким. Птица вдруг взволнованно задышал, вцепившись в Грома и вжавшись в него так крепко, что почувствовал его сердцебиение своей грудью. — Я не хотел делать тебе больно, — неожиданно признался он, немного запнувшись, — точнее, хотел, но… Я люблю тебя, помнишь? После этих несвязных фраз Птица затих, сгорбился и поднял плечи, готовясь быть отвергнутым или наказанным — накал страстей в его голове совершенно не совпадал с реальностью, в которой Игорь едва успевал следить за полётом неугомонной в своём драматизме мысли и лишь наблюдал за тем, как Птица, поначалу довольный проделкой, теперь готов был сам себя распять. — Помню, — улыбнулся Гром, оглаживая напряжённые плечи. — И я люблю тебя, Птенец. Люблю, несмотря на все твои мелкие пакости, и в какой-то степени даже за них — ты и сам знаешь, я уже говорил… Угомонись, прошу тебя. Такая это всё ерунда, а мы снова развели трагедию на пустом месте. — Прости меня, я виноват, — прошептал Птица самые редко употребимые в своей речи слова и робко взглянул на Игоря из-под растрёпанной чёлки, напустив на себя максимально жалкий вид. — Не знаю, что на меня нашло. — Прощаю, — в знак примирения Гром мягко чмокнул его в губы, но целомудренное касание переросло в ответный глубокий поцелуй, которого Игорь совершенно не ожидал от притихшего Птицы, секунду назад смотревшего на него виновато-наивными щенячьими глазами. Почувствовав не менее горячую взаимность, Птица осмелел: улыбнувшись сквозь поцелуй, он медленно провёл ладонью от груди к шее Грома и с наслаждением мягко сомкнул на ней пальцы, проверяя границы дозволенного — Игорь удивился, но не стал сопротивляться, испытывая от происходящего какое-то совершенно новое лихорадящее удовольствие и желая понять, как далеко зайдёт Птица, которому он позволил стать хозяином положения. Голова шла кругом, как на американских горках — Игоря настораживало и заводило в равной степени то, что он не мог предугадать поведение Птицы в тот или иной момент, а самому Птице было важно оставаться тайной, которую невозможно было раскрыть даже самому майору Грому. Пальцы, уверенно держащие Игоря за горло, сжались чуть сильнее и тут же расслабились, чтобы, едва касаясь, очертить пульсирующую сонную артерию — Птице до дрожи нравилось то, что Гром охотно допустил такую опасную близость, ведь это значило, что даже несмотря на непредсказуемость, он на сто процентов доверял ему и точно знал, что Птица не причинит никакого вреда. Осознание этого факта окрыляло и наполняло необъяснимой эйфорией — воспользовавшись моментом, Игорь усилием воли вернул инициативу и, пока ещё сохраняя относительно трезвый рассудок, требовательно притянул Птицу к себе за бёдра. Усадив его на колени, он получил в награду капризный чувственный полустон и полные искренней любви отчаянные объятия, от которых перехватывало дыхание, и сердце сбивало ритм, набирая обороты. Остатки сна окончательно рассеялись, когда усталость сменилась предельной концентрацией на будоражащих ощущениях — шея горела, сохранив отпечаток цепких пальцев, поцелуи с каждой секундой становились всё откровеннее и жарче, любое прикосновение отзывалось сладкой истомой в теле, и когда Гром решительно спустил халат с обнажённых плеч Птицы, принявшись жадно их оглаживать, тот болезненно вздрогнул, будто большие горячие ладони оставляли на его чувствительной коже настоящие ожоги. — М! — то ли возмущённо, то ли игриво пискнул Птица в ответ на неосторожный укус и взял лицо Грома в подрагивающие ладони, чтобы в последний раз медленно и развязно встретить его язык своим перед тем, как снова плавно перейти на короткие трогательно-нежные касания губ. От мучительных, беспощадных контрастов хотелось выть и лезть на стену, и рассудок окончательно покинул Игоря, когда он, поддавшись Птице, позволил утянуть себя на самое дно смертельного водоворота впечатлений, ощущений и чувств. — Я с тобой с ума… Сойду… — прохрипел он, часто дыша, и закатил глаза от наслаждения, подставляя лицо беспорядочным, едва ощутимым поцелуям. Птица победоносно заулыбался, приняв эти слова в качестве комплимента на свой счёт, и ласково проворковал: — Ну уж нет, не позволю, — горячее дыхание обожгло ухо. — Я хочу, чтобы ты любил меня осознанно. В яркую секунду просветления, когда кровь перестала оглушительно стучать в висках, привыкший доминировать и держать всё под контролем Гром осознал себя в совершенно непривычной роли — во власти Птицы, который виртуозно жонглировал эмоциями, меняя чуткую заботу на ярость, заразительный смех — на едва сдерживаемые горькие слёзы, ядовитое ехидство — на искреннее раскаяние, страх — на безусловную любовь, невинность — на порочность, а теперь взывал к разуму, доведя почти до грани безумия. Однако, он не примерял продуманные во всех деталях маски, не притворялся, а действительно был искренним и настоящим во всём спектре своих ослепительно ярких чувств, от избытка которых неминуемо становилось дурно. — Ай! — Птица вдруг одной рукой вцепился в предплечье Грома, а другой схватился за голову, крепко зажмурившись от вспышки головной боли — ничто не проходило бесследно, и усталость Серёжи вкупе с достигшими опасной высоты эмоциональными качелями дали о себе знать. — Что такое? Мигрень? — Игорь вмиг протрезвел от наваждения и захлестнувшей его страсти и заботливо опустил ладонь на вспотевший лоб. — Всё нормально… Всё хорошо, сейчас пройдёт, — обнадёжил его Птица, чьему резко побледневшему лицу постепенно начал возвращаться румянец. — Точно? — серьёзно нахмурился Игорь. — Точно, — Птица уверенно кивнул, разочарованно вздохнув — даже на мгновение взять над Громом верх и заставить его забыть о контроле над собой и происходящим казалось ему верхом блаженства, и было безумно обидно прерывать этот упоительный момент из-за такой ерунды. — Нифига себе аттракцион… — слова в голове Игоря путались, отчаянно пытаясь сложиться в предложения. — Я будто пьяный в шторм попал… Это что ещё за фокусы? — Я не тихая гавань и никогда ей не буду, — сощурился Птица, ещё чувствуя сладость случайного триумфа. — Но признай, что тебе понравилось. Гром судорожно пытался вплести всё произошедшее в единую канву, чтобы понять, в какой именно момент забылся, полностью растворившись в гипнотических ласках Птицы, и вдруг вспомнил настойчивый совет Серёжи ослабить жажду контроля, подразумевавшую гиперопеку и привычку бывалого шахматиста бесконечно просчитывать возможные варианты событий наперёд, чтобы быть ко всему готовым. Птица был с ним солидарен, но трактовал эту идею по-своему: поймать Игоря в ловушку своей безудержной любви, не позволить ему вести, даже когда он несколько раз пытался вернуть себе привычную инициативу, заставить его отпустить себя, показать, что, утратив власть над происходящим, он не станет слабым и уязвимым — задачка не из лёгких, но Птица трудностей не боялся, тем более, таких. По его мнению, приручение Игоря Грома должно было проходить постепенно. — Понравилось, что уж тут… — не стал лукавить Игорь — ощущения действительно были новыми, странными, но не пугающими, а крайне любопытными. — Только ты обещал меня не душить. — Да разве ж это «душить»? Я даже не начинал, — Птица взмахнул длинными ресницами, очаровательно улыбнувшись, и, вернув ладонь на шею Грома, нежно погладил большим пальцем его колючий подбородок, внимательно глядя в глаза. Сердце Игоря предательски сладко замерло в груди, незамедлительно отреагировав на прикосновения, но вовремя вернувшийся здравый рассудок подсказывал ему, что нужно было остановиться, чтобы не допустить ещё одного неконтролируемого всплеска эмоций, которого ни он сам, ни Птица уже не выдержат. — Ага, не начинал, — запустив руку в рыжие волосы, Гром легонько их взъерошил, как короткие перья на затылке, заставив Птицу инстинктивно зажмуриться и издать довольный звук, похожий на короткое урчание. — Значит так. Держать за горло разрешаю. Душить — нет. — Даже немножко? — в цитриновых глазах мелькнула мольба, с которой дети обычно клянчат у родителей сладости. — Не сильнее, чем сегодня. — Ладно, компромисс, — тихо рассмеялся Птица, подмигнув, и, мягко чмокнув Игоря в щёку, опустил голову на его плечо. В висках всё ещё стучало, но уже не так сильно, желание навести суеты было удовлетворено сполна, а в груди разлилось приятное чувство особой трепетной нежности, которое влекло за собой спокойствие, удерживающее хрупкий баланс между неугасаемыми фейерверками ярких эмоций. Игорь ласково поглаживал Птицу по голове и спине, одновременно успокаивая своего внутреннего хищника, которого тот раздразнил ни на шутку, и с улыбкой думал о том, что Птица своеобразно помог ему отвлечься от работы, да настолько сильно, что детали дела, заученные наизусть, сейчас всплывали в памяти с трудом. Птице категорически не нравилось то, что Гром даже дома продолжал думать о «щегле», и он умело решил эту проблему, обратив всё внимание на себя. — Ты как, Птенчик? — шепнул Гром, тепло дыша в волосы. — Не заснул? Голова не беспокоит? — Не-а, — лениво отозвался Птица, нежась в тёплых объятиях, и медленно приподнял голову, чтобы ненароком не спровоцировать боль. — Голова тоже нормально, нужно просто обойтись без резких движений. — Может, отнести тебя в кровать? — предложил Игорь, чем явно заинтриговал Птицу, но в ответ получил вполне разумный отказ. — Не нужно — вдруг твоё плечо разболится снова. — Тогда иди ложись. Через пять минут как раз доварится курица, и я подойду. — Не-а, — повторился Птица, улыбнувшись, и поцеловал Грома в уголок губ. — Пять минут я спокойно выдержу, хуже точно не станет. А вообще, конечно, мы как три калеки: ты мучаешься с плечом, я — с головой, Серёжа постепенно убивает наше зрение… — Мы-то с тобой ладно: плечо не беспокоит, ты не помираешь, отвернувшись к стенке, а вот Серёжке с глазами действительно надо что-то делать, — Игорь взял кружку с остывшим чаем и сделал глоток. — Почти пузырёк капель в день уходит — это ж никуда не годится. Было немного странно жаловаться Разумовскому на него самого, но долгое общение с Птицей окончательно сформировало в сознании Грома не просто образ противоположности Сергея, а настоящую цельную личность со своим характером. — А я говорил ему! — хмыкнул Птица, чуть нахмурившись, и, пересев обратно с коленей Грома на свой стул, разлил остатки чая по кружкам. — Каждый раз напоминаю, что его зрение — моё зрение тоже, нужно быть ответственнее, но кто бы меня послушал! — он всплеснул руками. — Серёжа ведь у нас молодец, а Птица только гадости советовать может! — Заметь, я такого не говорил, — улыбнулся Игорь, уже изучивший тактику выпрашивания комплиментов и похвалы. — Я к тебе и обращаюсь потому, что до Серёжи достучаться не могу — он вечно увиливает от разговора про врачей, хотя, вчера ему было так лихо, что, кажется, он смирился с тем, что придётся идти на консультацию. — Ага, конечно, — иронично поднял бровь Птица. — А послезавтра он проснётся, посмотрит на тебя своими ангельскими глазками, скажет, что всё в порядке, и упорхнёт на работу — моргнуть не успеешь. — Не-е, нифига! — Гром покачал головой. — Не выйдет, я уже воробей стреляный — со мной такое не прокатит. — Стреляный воробей! — Птица искренне рассмеялся сравнению. — Ну-ну, посмотрим. — Я прекрасно понимаю, откуда у Серёжи страх больниц, но надо же что-то делать, — Игорь задумчиво постучал пальцами по столу. — У меня есть действенный способ, но он тебе не понравится, — Птица спрятал довольную улыбку в кружке и сделал последний глоток. — Насильно увозить его к врачу я точно не буду. — Да нет — зачем? — повёл плечами Птица. — Он сам побежит, как миленький, если ему стабильно напоминать о его любимом художнике. — О ком? — Игорь на мгновение завис, вспомнив картину в кабинете Разумовского. — Об этом, что ли, как его… Который нарисовал Венеру? — Боттичелли? Нет, мимо, — Птица опустил ногу на ногу, вальяжно отклонившись на спинку стула. — Давайте ещё варианты, товарищ майор, сейчас я проверю, как хорошо вы знаете интересы своего драгоценного возлюбленного. — Я тебя просил так меня не называть, — усмехнулся Игорь, легонько пнув его ногу под столом. — И память на фамилии художников у меня хреновая. — Тем лучше! — в цитриновых глазах заплясали озорные искорки. — Давай-давай, мне даже интересно, что ты запомнил из ваших совместных прогулок по музеям. — Ой блин, спроси меня что-нибудь попроще… — Гром тяжело вздохнул и на несколько секунд задумался, вспоминая Эрмитаж, «Эрарту» и первую совместную поездку в Москву, где непременным условием был поход в Третьяковскую галерею и Музей русского импрессионизма. Игорь не имел ничего против искусства, но картины никогда не были для него больше, чем красивым сюжетом, изящно изображённым на холсте талантливым человеком, и он не чувствовал живопись так, как Серёжа, который мог на добрых полчаса зависнуть перед полотном. «Давай посидим тут, пожалуйста», — обычно очень аккуратно просил Разумовский, а потом объяснял, что он видит картины, как окно или портал в новые миры, куда хочется заглянуть и какое-то время понаблюдать, что там происходит. Гром тоже пытался «залезть в картину», но у него ничего не выходило, и красивое изображение так и оставалось красивым изображением — волшебство отказывалось работать с его слишком рациональным мышлением и реалистичными взглядами на мир. Зато ему нравилось рассматривать портреты и потом удивлять Серёжу своей идеальной памятью на лица и особые приметы — Разумовский засекал время, затем разворачивал Игоря спиной к картинам и просил описать всех по порядку. Грому очень нравилось видеть в глазах Сергея искреннее удивление, граничащее с азартом, и чем больше деталей внешности изображённых людей он описывал, тем ярче был восторг Разумовского. «Да как ты это делаешь?!» — недоумённо спрашивал он, глядя то на Игоря, то на портреты за его спиной, и ответы в стиле «ерунда, это же часть моей работы» его категорически не устраивали. Серёжа утверждал, что у Грома была феноменальная память, но сейчас, к сожалению, она подводила и не могла воспроизвести ни одной фамилии великих мастеров. — Давай-ка немного по-другому, — Игорь подался вперёд — Птица заинтригованно наклонился навстречу. — Фамилии не вспомню, но могу перечислить любимые Серёжины картины. Точнее, то, что на них изображено. — Идёт, давай, — заулыбался Птица, обрадовавшись, что Гром принял его игру. — Две полудевушки-полуптицы — одна плачет, вторая — радуется. — А ты с козырей зашёл! — приятно удивился Птица. — Это моя любимая картина — «Сирин и Алконост. Песнь радости и печали» Виктора Васнецова. — Почему-то я так и думал, что это больше твоя тема, — заулыбался Игорь и прикрыл глаза, вспоминая. — Штормящее море. Айвазовский? — Да, но это не любимый художник Серёжи. — Едем дальше… Очень грустный Иисус обречённо смотрит в одну точку. — Мы по Третьяковке гуляем? Вектор, в общем-то, верный, — Птица заинтересованно склонил голову набок. — «Христос в пустыне» Крамского — увы, снова мимо. — Стоп, погоди, я же знаю! — вдруг озарило Игоря, и он щёлкнул пальцами, подняв голову. — «Демон сидящий» и ещё другие демоны… Врубель, да? — Бинго! — хлопнул в ладоши Птица, с уважением на него посмотрев. — А ты молодец. Серьёзно. — Блин, я мог бы с первой попытки догадаться — мы ж ради выставки Врубеля и катались в Москву, — мягко усмехнулся Гром. — Мне, кстати, понравилось тогда, хотя я в искусстве ничего не понимаю и мыслю категориями «красиво» и «некрасиво». Так что там с Врубелем? — С Врубелем всё прекрасно, — Птица убрал волосы за уши. — Великолепные картины, майолики — человек прожил жизнь не напрасно и оставил великое наследие. К сожалению, закончил он плохо — под конец жизни сошёл с ума и ослеп. — То есть, ты предлагаешь внушать Серёже то, что ему светит судьба его любимого художника, если он вовремя не обследуется? — Игорь смерил Птицу тяжёлым взглядом. — Это называется психологическое насилие, Птенец. Даже не думай его кошмарить. — Я же сказал, что тебе не понравится, — Птица равнодушно пожал плечами. — Однако, это рабочая схема — я с ним так с детства общаюсь, он порой по-другому не понимает. — Всё он прекрасно понимает, — Игорь вспомнил про курицу на плите и поспешно её выключил. — И ты всё прекрасно понимаешь, поэтому мы не общаемся с тобой подобными манипуляциями, даже если и поступали так когда-то. Все мы ошибаемся, но никогда не поздно исправиться. Птица сложил руки на груди и хотел было снова толкнуть пламенную речь о своей несчастной судьбе и неблагодарном Сергее, но не стал, заметив, что каждый раз, когда он напоминал себе о прошлом, в прочном фундаменте его новой счастливой жизни трескался один кирпичик. — Хорошо, — спокойно ответил Птица и встал со своего места, чтобы помочь с посудой. — Только без минимальных манипуляций в случае с Серёжей ты всё равно не обойдёшься, поверь мне. — Спорим? — с вызовом посмотрел на него Игорь и обнял со спины, мягко поцеловав плечо. — Проиграешь, — чуть повернул голову Птица и доверчиво прижался спиной к его груди. — Тебе нужно понять, что у тебя не получится поговорить с ним, взять за ручку и отвести к доктору. Более того, тебе нельзя появляться с ним в больнице. — Это ещё почему? — удивился Игорь, почувствовав, как сердце неприятно сжалось, пропустив удар. — Думаешь, стриггерит? — Сто процентов, — кивнул Птица, медитативно моя тарелки и кружки. — У вас было слишком много больничных эпизодов, и восприятие может наслоиться. Вообще, во всей этой ситуации Серёжу пугает не столько сам факт больницы, сколько то, что он не справится с собой, запаникует, я вылезу его защищать, и доктор, начавший обследовать светло-голубые глаза, закончит обследовать жёлтые — хоть научную работу пиши, хоть экзорциста зови. — А ты не можешь как-нибудь тихонечко посидеть? — поинтересовался Игорь, прекрасно понимая, что задал глупый вопрос. — Конечно нет! — рассмеялся Птица и обернулся, с недоумением на него уставившись. — Представь: ты связан с Серёжей так крепко, что чувствуешь его страх ещё за секунды, как он сам его осознает; ты ощущаешь разливающийся по венам адреналин, знаешь, в какой момент сожмётся сердце, как начнёт болеть голова, собьётся дыхание, ноги перестанут слушаться, и пульс резко возрастёт с семидесяти ударов до ста пятидесяти. Как бы ты поступил? — Попытался бы успокоить, — ответил Игорь, не задумываясь. — Вот именно, — Птица вытер руки о полотенце. — Я появляюсь тогда, когда воронёнок не справляется с собой, чтобы не дать ему уйти в себя и отключиться, и забираю на себя боль, когда он не может её выдержать. Ты и сам прекрасно знаешь, что в первую очередь я — защитный механизм, и даже когда я нахожусь в глубоком сне, любое Серёжино сильное потрясение может меня пробудить. — Я помню, помню, — тяжело вздохнул Игорь. В его памяти навсегда остались стеклянные от ужаса глаза Разумовского, в которых отражались отблески пламени — увиденный им пожар стал настолько мощным триггером, что смог воскресить почти убитого таблетками и уколами Птицу. — Поэтому я не ручаюсь, что смогу, как ты выразился, «тихонечко посидеть», когда у Серёжи подкосятся коленки при виде светлых коридоров и очередного доброго доктора, — Птица поморщился, словно наяву ощутив больничный запах хлорки. — В любом случае, у нас только два варианта решения проблемы, — Гром мягко поцеловал морщинку меж его бровей, и та моментально разгладилась. — Либо ты идёшь к окулисту вместо Серёжи… — Ага, щас! Уже бегу, и волосы назад! — возмутился было Птица, но Игорь его перебил. — Тихо, ты дослушай, а потом полыхай — я ж сначала теорию предлагаю, а она от практики может быть предельно далека. Важно проговорить всё, — погасив свет на кухне, Гром вернулся вместе с Птицей в освещаемую луной тёмную комнату и забрался под одеяло. — Так вот, либо доктор изначально должен видеть жёлтые глаза, чтобы не было вопросов, либо нужно сделать так, чтобы и Серёжа не сильно нервничал, и ты не проснулся в неподходящий момент. — Первый вариант не рассматриваем ни при каких условиях, — упрямствовал Птица. — Нет и ещё раз нет. Я себя знаю, ты меня знаешь — я должен держаться подальше от потенциально опасного социума, потому что, если сработает триггер на выживание, мало никому не покажется. Воронёнок кое-как сможет сопротивляться, правильно дышать, говорить со мной и в итоге подавить приступ паники, но, если я приду в больницу, пока он будет в тотальной отключке, как сейчас, всё может пойти не по плану. — Всё, я тебя услышал, этот вариант проработали и закрыли, — спокойно ответил Игорь, внимательно его выслушав. — Но ты же с некоторых пор можешь отлично себя контролировать, разве нет? К тому же, сам понимаешь, какие могут быть последствия, если ты, например, устроишь армагеддон в кабинете врача. — Я вполне могу контролировать себя, пока дело не касается животного страха, а меня в больнице методично убивали, если ты вдруг забыл! — в янтарных глазах острым лезвием сверкнула ярость — Птице не нравилось говорить о своей уязвимости, поэтому признать то, что он не был таким бесстрашным, каким всегда хотел казаться, было тяжело и унизительно. — Под конец «лечения» Серёжу окончательно вымучили мерзкими таблетками, от которых становилось только хуже, а я, уже находясь в коме, не мог ни защитить его, ни слова вымолвить — вот моё воспоминание о докторах! Даже если мне скажут, что безобидный окулист нам ничем не угрожает, я не поверю. Не смогу. — Я понял, Птенчик, можешь не продолжать, — Гром бережно укрыл его одеялом и приобнял. — Прости, что разворошил воспоминания. — Пролетели, что уж тут, — бросил Птица, прижавшись к нему крепче, как к главному источнику тепла. — Мне теперь интересно, как ты собираешься устроить, чтобы и воронёнок не испугался, и я не вылез. На мой взгляд, проще сделать так, как я предложил с самого начала… — Нельзя кошмарить Серёжу, — повторил Игорь, поглаживая Птицу по голове. — Но согласись, что всем будет легче, если он сам побежит к окулисту, осознанно понимая, что либо потерпит сейчас, либо умрёт в слепоте и страданиях, — сказал Птица будничным тоном. — Вот нифига не легче! — возразил Гром. — Где гарантия, что его наоборот не стриггерит ещё сильнее на фоне внушённого страха? — Ну… Нет гарантии, — Птица нехотя признал свою ошибку. — Вот и я про это же. — Фёдор Иванович подсказал неплохой вариант, кстати, — как бы между прочим заметил Птица, грея свои замёрзшие ноги об Игоря. — Ему тоже не было безразлично наше состояние. — Что он предложил? — заинтересованно спросил Гром и, почувствовав прикосновение ледяных ступней, встал, чтобы принести носки. — Он согласен с тем, что тебе не стоит сопровождать Серёжу, зато Дима будет идеальной компанией — с ним больницы не ассоциируются, — Птица внимательно проследил за поисками носков и, как только они были найдены, изящно вытянул ногу. — Наденешь? — Куда ж я денусь! А способ и правда хорош, тем более, Дима сам предложил отвести Серёжу к своему врачу, — ласково погладив холодные щиколотки, Гром надел носок сначала на одну ступню, а затем на вторую. — Ужас, какие ледышки… — Это всё Сергей, — капризно заметил Птица, насупившись. — Мне его кошмарить нельзя, а ему устраивать тут Северный полюс можно! Как будто не очень справедливо, тебе не кажется? — Кажется, — Игорь рассмеялся, почувствовав себя меж двух огней. — Я с тобой поговорил про Серёжу и теперь с Серёжей поговорю про тебя. Никто больше не тронет твой оазис. — Ну ладно, — оставшись довольным тем, что Гром был на его стороне тоже, Птица спрятал ноги под одеяло и накрылся по самую шею. — Когда холодно, я не могу полностью расслабиться и… На мгновение он потупился, но тут же поднял решительный взгляд, чтобы Игорь не подумал, что он засмущался, и ультимативно выпалил: — У нас ничего не выйдет, пока у меня холодные ноги! Гром завис на долю секунды, обрабатывая полученную информацию, и заулыбался в ответ, поймав ногу Птицы под одеялом. — Значит, я буду за этим внимательно следить, — его ладонь ласково скользнула от щиколотки вверх к колену. — На крайняк подарю тебе валенки… Птица собрал всё своё возмущение, готовясь высказать Игорю то, что насмехаться над такими личными подробностями — кощунство, но не выдержал и рассмеялся, закрыв лицо ладонями. — Дурак! — фыркнул он, пытаясь успокоиться, но слишком живо представил себя в валенках и только сильнее расхохотался. — Нет, ну а что такого, — Игорь сгрёб его в охапку, смеясь. — Если есть кот в сапогах, почему не может быть птица в валенках? — Ещё одно слово — и я… — Птица пытался напустить на себя флёр серьёзности, но уголки его губ предательски подрагивали в улыбке. — И ты? — передразнил его Гром, чмокнув в щёку. — И я… Да блин! — Птица потерял нить повествования, пока картинно пытался выбраться из одеяла, но запутался и, спустя минуту отчаянной борьбы, обессиленно обмяк в руках Игоря, снова рассмеявшись комичному положению. — Ну очень страшно сейчас было! — Гром искренне смеялся, уткнувшись в рыжую макушку, и вновь услышал тихое довольное воркование в ответ. Закутанный в тёплое одеяло Птица пригрелся и разнежился в крепких объятиях, почувствовав себя в абсолютной безопасности — осознание оказалось настолько неожиданным, что он встрепенулся и посмотрел на Игоря ровно таким же взглядом, как тот рассматривал его после своего сна, сперва не поверив в реальность. — Чего ты на меня так смотришь? — с мягкой полуулыбкой спросил Гром, бережно поглаживая его по голове. — Что-то не так? — Всё так, — Птица осоловело жмурился, доверчиво прижимаясь к нему. — Я, наверное, редко об этом говорю, но мне с тобой хорошо. Игорь почувствовал, как сердце в груди весело подпрыгнуло, и крепче прижал Птицу к себе, как самую великую ценность, которой ни с кем не собирался делиться. — И мне с тобой, Птенчик, — он невольно повторил его птичий способ выражать ласку и потёрся носом о висок. — Головокружительно хорошо. В ответ Птица чуть повернул голову и мягко коснулся его губ коротким чувственным поцелуем, таким искренним, что Гром забыл, как дышать, желая оставить это мгновение в своей памяти. — Когда ты сказал, что нужно сделать так, чтобы и Серёжа не сильно нервничал в больнице, и я не проснулся в неподходящий момент, я начал придумывать разные варианты, но даже не вспомнил о таблетках, хотя раньше в первую очередь подумал бы о них, — шепнул он и приобнял Игоря, освободив одну руку из плена одеяла. — Только сейчас где-то далеко на задворках сознания отозвалось, как страшный сон. — Я рад, что ты больше не думаешь о том, будто я мог бы тебя обмануть и предложить отраву, — большая тёплая ладонь продолжала бережно гладить по голове, мягко пропуская волосы сквозь пальцы. — Пусть даже из подсознания эта мысль уходит. Я никогда не причиню тебе ни боли, ни зла. — Уйдёт, — заверил Птица, с любовью глядя на Грома, и в это мгновение стал удивительно похожим на Серёжу. — Она и так с каждым днём всё дальше. — А для того, чтобы ты действительно крепко заснул и не потревожил Серёжу, тебе нужно прожить какое-нибудь приятное яркое событие, — Гром улыбнулся, любуясь мягким сиянием медово-янтарных глаз. — Например, как в тот раз, когда мы ездили за город. Птица вдруг оживился и весь залился румянцем от лба до самых плеч, сделав для себя однозначный вывод о том, что именно могло стать тем самым приятным ярким событием. — Это… Очень хорошая идея. Даже вовремя всё совпадает… — он взволнованно облизнул губы и серьёзно посмотрел на Игоря. — Пообещай мне, что в этот раз мы никуда не поедем. — Обещаю, — Гром уверенно кивнул. — И пообещай, что дома не будет никаких сквозняков и холода, — Птица приложил ладонь к его груди и почувствовал, как сердце, которое всё прекрасно поняло с полунамёка, отчаянно-быстро заколотилось при этих словах. — Обещаю, — голос Игоря предательски охрип, и он откашлялся, чтобы прочистить горло. Окутанный теплом и любовью Птица лениво поглаживал его по груди, тихонько что-то напевая себе под нос, и таял от нахлынувшей нежности, а Гром не выпускал его из рук и, слушая тихий голос, чувствовал, как постепенно проваливается в сон. Последнее, что он увидел перед тем, как отключиться, были сияющие в темноте лукавые медово-янтарные глаза.

***

— Я, наверное, редко об этом говорю, но мне с тобой хорошо, — Птица сидел на ветке дерева, притянув ноги к груди, как мятежный Демон с картины Врубеля, и смотрел вдаль на алый горизонт из-за ореола густой зрелой листвы. — И мне с тобой, Птенчик, — Игорь очарованно разглядывал Птицу в золотисто-медных лучах догоравшего закатного солнца, которые дарили приятное, едва ощутимое тепло, а не пытались испепелить собой крылатых жителей векового древа, как обжигающее полуденное марево. — Головокружительно хорошо. Птица искренне улыбнулся, посмотрев на Грома, и распушил свои иссиня-чёрные перья, покрывавшие его всего ниже плеч, будто надёжной бронёй. Изящные крылья то раскрывались, то складывались, играя в мягком охристом свете тёмно-изумрудными и лиловыми отблесками, и Игорь не сводил с них глаз, пытаясь хотя бы отдалённо вспомнить, где он мог видеть похожий образ. — Снова о чём-то постороннем думаешь? Или о ком-то, — ревниво сощурился Птица и встрепенулся, тряхнув огненно-рыжими волосами, контрастно-яркими по сравнению с тёмным оперением, как последние всполохи солнца на фоне ночного неба. — Вовсе нет, — Гром сел ближе. — Я думаю о том, какой ты красивый — с тебя будто картину писали. Довольный комплиментом Птица чуть поднял крыло, кокетливо закрыв половину лица, и принялся стрелять глазами, переводя взгляд то на Игоря, то на горизонт. — Ты так ничего не рассказал мне об охоте, — вдруг заявил он, придвинувшись ближе. — Всё потом, — Игорь устало вздохнул, тоже наблюдая за тем, как уютная ночная темнота постепенно побеждала назойливый жгучий свет. — Я только смог от неё отвлечься — не хочу снова вспоминать. — Значит, отдыхай, — Птица пронзительно смотрел на него, и Гром только сейчас заметил нитку чёрного жемчуга, обёрнутую три раза вокруг его шеи, как у Сирин с картины Васнецова. — Повторюсь: я рад, что ты дома. — А разве могло быть иначе? — усмехнулся Игорь и мягко поцеловал его шею сбоку — в ответ Птица шумно выдохнул и инстинктивно опустил крылья. — Всегда может быть иначе, — он плавно наклонил голову набок, призывно открыв шею для поцелуев, и с каждым новым касанием губ перья вдоль его позвоночника возбуждённо приподнимались и опускались. — Но я в тебя верю. Ты всё тот же непобедимый охотник, даже если твой способ выслеживать добычу изменился. — А ты всё такой же неуловимый, даже когда находишься совсем рядом, — шепнул Гром на кожу, сцеловывая разбежавшиеся по ней мурашки. — Я не могу тебя разгадать, как бы ни пытался. Даже сейчас: я понимаю, что это мой сон, я в нём хозяин, но почему-то здесь всё идёт по правилам мира из твоих сказок. — Это твой сон, — подтвердил Птица, заманив его в тёмный кокон своих крыльев. — Проверь, если не веришь — ты можешь пожелать, что угодно, и всё исполнится. — Я хочу любить тебя сутки напролёт, — выпалил Игорь, не задумываясь, и в глазах Птицы полыхнуло яркое пламя.

***

Игорь проснулся от непривычно яркого солнечного света, который до неприличия назойливо заглядывал в дом и хозяйничал там, где ему не были рады: на смятой постели не осталось даже кусочка тени, поэтому Птица давно ретировался на кухню, откуда соблазнительно пахло свежесваренным кофе. Потерев заспанные глаза, Гром повернулся на спину и, спустя пару минут, сел в кровати, тщательно пытаясь воскресить в памяти минувшую ночь и понять, что в ней было сном, а что — реальностью. Воспоминания собирались фрагментами, как пазл, постепенно складываясь в единую картину, и некоторые особо интимные подробности заставляли его краснеть, как мальчишку. — Чёрт возьми… — выдохнув, он решительно поднялся с кровати и заглянул на кухню только после того, как принял холодный душ, чтобы остыть и окончательно прийти в себя. — Доброе утро, — Птица поднял на него взгляд от экрана ноутбука — обыграть очередного соперника в онлайн шахматы приятно дополняло бодрящее действие кофе. — Точнее, уже день — половина первого. — Доброе, Птенчик, — поцеловав его в макушку, Игорь поставил чайник и достал банку варенья. — Чем ты занят? — Сварил кофе, выиграл пять партий, а ещё позвонил Диме и сообщил ему, что без него воронёнок к окулисту точно не пойдёт, — довольный собой Птица опустил ногу на ногу и горделиво приосанился. — Он сказал, что точно сможет отвлечь Серёжу, и всё будет хорошо. Я склонен ему верить и, судя по голосу, его вся эта больничная тема даже обрадовала. Удивительно. — Отлично, — зевнул в кулак Гром. — Димке срочно нужно отвлечься от дел, плюс ему нравится общаться с Серёжей — всё складывается удачно, только больница — не лучшее место для встреч. — Там у него какой-то знакомый доктор, который почти друг, и поэтому Дима загорелся идеей помочь, ибо все свои, — Птица внимательно прислушался к себе. — Повторюсь: врачам я не доверяю, но от его слов мне стало более-менее легче. Думаю, наш план вполне имеет шансы на успех — воронёнок не будет сильно стрессовать, а ты меня хорошенько измотаешь, чтобы я крепко заснул. Закипевший на плите чайник громко засвистел, идеально проиллюстрировав реакцию Игоря на последние слова. Он смутно помнил сон — лишь некоторые детали, но даже их было достаточно, чтобы быть уверенным в том, что измотать друг друга у них получится первоклассно. — Кстати, как тебе спалось? Что снилось? — с нескрываемым любопытством спросил Птица, потянувшись, и яркие искорки в его глазах говорили о том, что он прекрасно знал ответ. — Спалось чудесно, — не стал врать Игорь и, размешав ложку варенья в кипятке, заулыбался в ответ на хитрый выжидающий взгляд. — Снилось такое, после чего неловко смотреть тебе в глаза. — Ого, даже так! — наиграно удивился Птица. — Не делай вид, будто тебе ничего не известно, — усмехнулся Гром, сев рядом с ним. — Что за сверхъестественная способность проникать в мои сны? — Никакой магии, — Птица пожал плечами, улыбаясь. — Я в твоих снах, потому что ты думаешь обо мне, а ещё порой разговариваешь — вот я и в курсе. — Я уже сам себе это так объяснил, но почему-то в твоём случае в чистую логику верится с трудом, — подпёр голову рукой Игорь, с любовью разглядывая тонкие птичьи черты лица. — Я не знал, что тебе свойственно магическое мышление! — вновь изобразив на лице удивление, Птица рассмеялся. — Ерунда это всё, не выдумывай. Совпадение — только и всего, мы же оба это знаем. Птица отвлёкся на ароматный кофе и удобнее устроился на своём месте, поджав под себя одну ногу. — Кстати, пока не забыл! — он важно поднял палец и серьёзно взглянул на Грома. — М? — тот сделал глоток чая с малиной, вопросительно подняв бровь. — Твой ювелир, Стольников, случайно не работает с жемчугом? — очаровательно заулыбался Птица, с неподдельным удовольствием наблюдая за меняющимся выражением лица Игоря. — С чёрным жемчугом — это важно. Я бы заказал у него что-нибудь себе в коллекцию. Например, ожерелье.