Приручение

Строгие кухонные часы щёлкнули стрелками, показав на двенадцать и отличавшуюся ото всех цифр аккуратную плоскую тройку — приклеенная к циферблату пластмассовая плашка когда-то давно отвалилась и потерялась, но отцом Игоря было принято решение не избавляться от часов из-за этого досадного происшествия, а просто дорисовать недостающий элемент чёрной краской. Однако, нет ничего более постоянного, чем временное: маленького Грома вполне устраивала дырка вместо тройки, хотя однажды он безуспешно попытался приклеить синюю пластиковую цифру, найденную в сыре; Константину Игоревичу было вечно некогда, да и вообще — неужели кому-то могло быть не понятно, что скрывалось на часах между двойкой и четвёркой? Дураков в семье Гром не водилось, но и художников, впрочем, тоже — место так и осталось пустовать на долгие годы. Тройка неожиданно вернулась в первый день переезда Серёжи — он, слегка запинаясь от нахлынувшего волнения, признался, что нагло похозяйничал: почистил часы, поменял в них батарейки и аккуратно дорисовал маркером пропавшую цифру, потому что, на его взгляд, её там очень не хватало для общей гармонии. Игорь навсегда запомнил то удивительное светлое чувство, когда с появлением любимого человека в доме всё начало оживать, и старые часы, которые благодаря его рукам обрели вторую жизнь, стали символом нового, счастливого времени. Уже несколько минут Гром сосредоточенно жевал жопку от колбасы, глядя на тройку на часах таким отрешённым, стеклянно-задумчивым взглядом, что Птица не выдержал и щёлкнул перед ним пальцами. — Ходи давай! — он нетерпеливо смотрел то на фигуры на шахматном поле, то на Грома, грея руки о синюю фарфоровую кружку с пряным кофе, и временами отвлекался на то, чтобы придирчиво пошуршать конфетами в плетёной корзинке. К сожалению, его любимый хрустящий грильяж всегда быстро заканчивался и не материализовывался из ниоткуда, поэтому приходилось довольствоваться «Мишками на Севере» и «Белочками», любезно оставляя Игорю и Серёже «Коровку», «Ромашки» и «Рачков», которые на вкус Птицы были слишком приторными. — Ща-ща, погоди, — облизнувшись, Игорь включился обратно в игру и медленно, будто немного сомневаясь, переместил своего коня. — G5. Птица разочарованно цокнул в ответ и поджал губы: — Вот зачем?! — Зачем? — добродушно рассмеялся Гром, откинувшись на спинку стула. — Чтобы не дать тебе выиграть, Птенец — в этом смысл шахмат. — Это понятно, но если мы сейчас опять вничью сыграем, я за себя не отвечаю, — Птица раздражённо нахмурился, но раскопал затаившуюся среди «Рачков» последнюю грильяжную конфету и немного оттаял. Проигрывать он не любил, но играть вничью ему не нравилось ещё больше, особенно, если партия шла дольше, чем он ожидал. Победа — преимущественно победа над Игорем — всегда дарила эйфорию, проигрыш подстёгивал на скорый реванш, а ничья оставляла ощущение неудовлетворённости — ровно такое же, когда на дне плетёной корзинки не оказывалось любимого грильяжа, хотя были все шансы его обнаружить. — Ты это, на грильяжик сильно не налегай, — аккуратно предупредил Гром, переводя взгляд с Птицы на лежащую рядом с ним небольшую кучку зелёных фантиков и обратно. — Мы ещё к окулисту Серёжу не заманили, а такими темпами визит к стоматологу не за горами. — Ладно, не буду, — без сожаления отмахнулся Птица — «налегать» уже всё равно было не на что. — Просто эти конфеты сочетают в себе то, что я люблю: во-первых, там орехи, во-вторых, всё это хрустит. — Надо купить тебе козинаки — вообще обалдеешь, — Игорь тепло улыбнулся, почувствовав, как на душе будто котята свернулись в клубочек — едва ли он часто испытывал в своей жизни умиление, но каждый раз, когда великий и ужасный Птица открывал в себе любовь к простым вещам, его сердце реагировало необъяснимой нежностью. — Это которые с семечками? — цитриновые глаза с подозрением сощурились. — И с семечками есть, и с арахисом, кажется, и наверняка ещё с чем-нибудь. — Тогда купи, только не забудь, — Птица попытался сосредоточиться на фигурах на поле, но вдруг снова поднял глаза на Игоря. — А вообще, знаешь, чего я хочу? — Чего? — Гром допил остывший чай в два глотка. — Цветочек аленький? Смерив его осуждающим взглядом, как подростка, ляпнувшего неуместную шутку, Птица покачал головой. — Кедровую шишку, — важно заявил он, будто речь шла, как минимум, о бриллиантах. — Ну я почти угадал, — Игорь подпёр подбородок рукой, с любовью разглядывая россыпь веснушек на лице Птицы и тем самым заставляя его довольно краснеть. — А просто кедровые орешки не прокатят? — Прокатят, но это не то, — Птица капризно поджал губы и опустил ресницы, вновь принявшись рассматривать свои чёрные фигуры на шахматной доске. — Конь твой тут, конечно, вообще ни к чему… Пешка H6. — Конь как конь — стоит себе, никого не трогает, — Игорь пожал плечами и передвинул белого коня. — Ухожу на F7. Так в чём прикол кедровой шишки? Сам себе семечек нашелушить хочешь? — Да — так вкуснее. И грецкие орехи в скорлупе, кстати, тоже. Недавно за неимением иных альтернатив Гром притащил домой огромный пакет неочищенных грецких орехов и подумал, что ему не миновать Птичьего гнева — его воображение вполне живо представило, как тот возмущённо хмурится, бросает надменное «я щелкунчиком работать не нанимался» и гордо уходит, кутаясь в палантин. Однако, всё оказалось в точности наоборот, и Птица весь вечер увлечённо колол орехи, вымещая на скорлупу избыток свойственной ему агрессии, а потом, обессиленный, но крайне довольный, завалился спать. Судя по всему, кедровая шишка должна была оказать подобный терапевтический эффект. — Будет тебе и кедровая шишка, и орехи в скорлупе, и цветочек аленький, — Игорь повторил шутку и, протянув руку, заботливо убрал застрявший в рыжих волосах пушок от подушки. — Ходи, Птенец. — Цветочек не надо — у нас уже Огонёк есть, — Птица устроился удобнее, опустив ногу на ногу, и машинально огладил тонкую каёмку любимой кружки, найденной на антресоли среди старых вещей, которые Серёжа тщательно спрятал при генеральной уборке в надежде расхламить пространство. — Всё, допрыгался твой конь. Король на F7. — Огонёк? — переспросил Гром, удивившись. — Огонёк, — кивнул Птица, крутя в пальцах трофейную белую фигуру. — Герань от гостей притащили вы с воронёнком, а ухаживаю за ней, почему-то, я. — А, точно, тёть Ленина герань! — Игорь хлопнул себя по лбу. — Вообще про неё забыл, а ты ей ещё и имя дал. — Вот именно — все про неё забыли. А Огонёк, между прочим, красивый — вон, на подоконнике стоит и цветёт, — изящная рука-крыло махнула в сторону окна, где расположилась пышная пламенно-алая пеларгония. — Так бы и засох, если б не я. — Ты молодец, — искренне похвалил его Гром. — Цветы в нашем доме — так себе затея, но здорово, что ты сохранил то, что есть. — Я бы не стал этого делать, если б цветок мне не нравился, — не стал лукавить Птица. — Фиалки всякие, кактусы, фикусы — всё это обречено на смерть, предупреждаю сразу. — То есть, тебе нравятся красные цветы? — сделал вывод Игорь, потянувшись к конфетнице за «Белочкой». — Не «красные», а огненные, — уточнил Птица, различавший самые тонкие нюансы цветового спектра. — Я люблю цветы, похожие на пламя, потому что пламя — это тоже своего рода цветок. — Понял, — Гром усмехнулся поэтичному сравнению и вдруг вспомнил пыльную витрину цветочного киоска, располагавшегося неподалёку от работы, где среди стройных рядов блеклых, нездорово-желтоватых хризантем и пошлых розочек в окружении какой-то мелкой белой ерунды, похожей то ли на перхоть, то ли на моль, стоял букет красно-оранжевых ромашек с чёрной, как уголёк, сердцевинкой. Про то, что необычные ромашки назывались герберами, Игорь не знал, но визуально очень хорошо их запомнил — они смахивали на огромные глаза, отчего казалось, что букет буквально выглядывал из-за стекла, провожая его девятиглазым взглядом в отдел и обратно. «Вполне себе огненные ромашки», — решил он, мысленно пообещав себе заглянуть в цветочный. — О чём ты опять задумался? — спросил Птица, но уже не с претензией, а с аккуратным любопытством. — Твой ход. — Залипаю, прости, — размяв шею и прогнав мысли о глазастом букете, Игорь вернулся в игру. — Зря ты так неосторожно королём пошёл, кстати. Слон С4. — Пешка D5, ничего страшного, — король был закрыт на один ход. — Конь твой ужасно меня бесил. — Нет больше твоей пешки, — Гром сделал ожидаемый ход. — Купился на коня, а зря. Думай, Птенчик, думай. — Ухожу, — Птица неопределённо повёл плечами, — на G7, например. — Ферзь G4, — Игорь заулыбался, поглядывая то на Птицу, то на поле. — Ой попадёшься, Птичка… — Король F6, — не сдавался Птица. — Ферзь F5, — Гром уверенно шёл за ним. — Король Е7. — Ферзь Е5 — мат, — довольно потёр руки Игорь. — В смысле мат? — непонимающе моргнул Птица, но тут же раздосадованно хлопнул по столу, осознав свою ошибку. — А, чёрт, я совсем забыл про слона! — Немудрено — мы часто отвлекались, — Гром протянул ему утешительный приз — завалившийся за конфетницу последний грильяж. — Ладно, на самом деле это было неплохо. Ловко меня обвёл, — признал Птица, забрав из его рук любимую сладость, и к кучке зелёных фантиков добавился ещё один. — Хотя, по общему счёту у нас всё равно ничья. Гадство. — Что поделать — идём вровень, — Игорь потянулся к его кружке. — Сделаю глоток, ты не против? — Допивай, — Птица бережно передал своё перечно-имбирно-кофейное варево. — Идти вровень раздражает, но если б мы друг другу поддавались, было бы ещё хуже. — Поддаваться — последнее дело, ты прав, — согласился Гром, сделав глоток пряного кофе, которого было достаточно, чтобы от перечного вкуса до слёз защипало в носу, дыхание перехватило, в горле запершило, а брови сами собой удивлённо поползли вверх — в последний раз у Игоря была такая же реакция, когда он впервые попробовал водку, «случайно» схватив рюмку отца с новогоднего стола. — Сколько ты туда перца бухнул?! — прохрипел он осипшим голосом и закашлялся. — А? — с самым невинным видом учтиво переспросил Птица, взмахнув длинными светло-рыжими ресницами. — Да немного совсем, просто я теперь сам его в ступке растираю — так лучше раскрывается вкус. — Жесть, как печёт! Ядерный реактор… — покачал головой Игорь, но всё же допил, распробовав. — Погоди, в какой ещё ступке? Жестом попросив подождать секунду, Птица встал со своего места и достал из посудного шкафа небольшую деревянную ступку с пестиком. — На антресоли нашёл, — с особой гордостью сообщил он. — Тебя послушать, так у нас на антресоли целая антикварная лавка! — Игорь не переставал удивляться суперспособности Птицы не просто раскапывать абсолютно неожиданные вещи, но и находить им применение. — Так и есть! — серьёзно подтвердил Птица. — Сергею лишь бы выбросить, а там хорошие вещи, между прочим. Он кивнул на свою синюю кружку с золотой каймой: — Настоящий фарфор, даже клеймо есть — шестидесятые. Ни сколов, ни трещин, а вы его в утиль — нельзя так обращаться с посудой. А заварник с гусем? — Заварник мы с Серёжкой уже оценили — хороший, — Игорь с тёплой улыбкой смотрел на Птицу, который умилительно прижимал к себе старую ступку, когда-то принадлежавшую бабушке Грома, и пузатый чайник с дурацким гусем в соломенной шляпе, будто их сейчас кто-то у него отберёт и никогда больше не вернёт. Было похоже, что так проявлялась привитая в детском доме тревожная бережливость: каждая вещь представляла собой ценность, сломанное не выбрасывалось, а чинилось, старое уважалось и требовало к себе особого трепета, и нельзя было сказать точно, в какой момент личная безделушка могла стать общей или вообще пропасть, поэтому любимые игрушки, украшения, карандаши, блокноты, книги и наклейки всегда надёжно прятались и охранялись. Осознав свою свободу и финансовую стабильность, Серёжа расставался с вещами достаточно легко и старался подходить к тратам с умом, во многом предпочитая минимализм и придерживаясь сознательного потребления, а Птице, наоборот, была чужда умеренность, и практически в каждой вещи — новой или старой — он видел потенциал, историю, перспективу, и множество скрытых смыслов, понятных ему одному. Именно поэтому расхламление квартиры никогда не имело смысла: то, что Серёжа убирал на дальние полки за ненадобностью, Птица возвращал и немедленно вводил в обиход, чтобы личным примером продемонстрировать, как много потерял бы дом и его жители без старых, но крайне удобных и во многом эстетичных винтажных вещиц. — Это, кстати, чайник из набора, там ещё кружки были с блюдцами. Штук шесть, кажется. — Да-а? — лимонно-цитриновые глаза Птицы сами вмиг стали похожи на блюдца. — Я ничего такого не находил. — Наверное потому, что мы с отцом разбили их по неосторожности, и ничего не осталось, — пожал плечами Игорь, смутно припоминая пёстрые осколки на полу и свою искреннюю детскую веру в то, что бить посуду — это на счастье, а счастья, любви и внимания ему очень не хватало. — Разбили все шесть вместе с блюдцами? Это вряд ли. Я поищу, — пообещал Птица, явно обрадовавшись перспективе собрать гусиный сервиз. — О, а поищи-ка заодно сковородку, — вдруг попросил его Гром. — С выемками такую, фигурную, в которой можно делать печенье-основу для орешков со сгущёнкой. Серёжа просил. — Вот эту, что ли? — Птица грациозно вспорхнул на стул, стал на цыпочки и вытащил припрятанную наверху сковороду. — Охренеть, эту! — поднявшись со своего места, Игорь подошёл ближе и аккуратно взял находку из его рук, будто обретённый священный Грааль — последний раз он был свидетелем чугунной орешницы в настолько далёком детстве, что воспоминания о ней смазались до семейной легенды. Не то что бы Гром когда-либо целенаправленно её искал, но держать вещь из забытого прошлого было похоже то ли на встречу со старым товарищем, которого вдруг удалось узнать в лицо, спустя годы разлуки, то ли на доказательство существования призраков. — Ты где её откопал? — Игорь повертел орешницу, внимательно разглядывая со всех сторон — точно, та самая советская сковородка «на века», тяжёлая, с отлитым на ней же рецептом теста по ГОСТу. — Только не говори про антресоль — там не было, я точно помню. — Кроме антресоли, дома ещё есть разные шкафчики, — Птица почесал левую ногу ступнёй правой, невольно обратив внимание Грома на забавные шерстяные носки с красногрудыми снегирями. — Кухонные, например. Вы с Серёжей там тщательно не убирались, а сковородка была как раз в самом дальнем углу, заставленная всякими жестянками. — До туда мы бы точно не добрались — разве что во время очередной генеральной уборки, — взвесив орешницу в руке, Гром вернул её Птице, и тот надёжно спрятал свой трофей обратно на кухонный шкаф под самый потолок. — Скажешь Серёже, что нашёл? — Конечно нет, — дёрнул плечами Птица, гордо шагнув со стула обратно к столу, где принялся расставлять шахматы в исходную позицию. — Это ещё почему? — Игорь проследил за ним взглядом и, налив себе стакан воды, сел напротив за свои белые фигуры. — Потому что это моя находка, — Птица бросил на него колючий взгляд исподлобья и бережно поставил чёрного короля на чёрную клетку. — Заварник с гусем — тоже твоя находка, — заметил Гром, не сводя глаз с Птицы. — И кружка, и стеклянная синяя тарелка для блинов, и много чего ещё. Всем можно пользоваться, а орешницей нельзя? — Она была нужна Сергею, но он не просил меня её искать, — хмыкнул Птица, напустив на себя максимально безразличный вид. — Пусть сам попросит, а не через тебя, тогда и отдам. — Нет, Птенец, так не пойдёт, — возразил Игорь, сделав глоток воды. — Кто просил меня передать Серёже новость о перемирии? Я передал. Кто просил меня поговорить с ним о том, чтобы дома было тепло? Я пообещал поговорить. — Вообще больше ни о чём не буду тебя просить! — вспылил Птица, гневно нахмурившись, и резко встал, чтобы уйти, но Гром мягко поймал его за руку и чуть притянул к себе, показав, что разговор не окончен. — Пусти! — драматичный болезненный вздох. — Да я тебя даже не держу, — Игорь улыбнулся уголком губ, погладив его запястье большим пальцем. — Птенчик, не дуйся. Послушай меня, я же не в упрёк тебе это всё предъявил. Ты сам недавно заговорил о справедливости, и получится не очень честно, если я продолжу передавать Серёже твои просьбы, а ты будешь ждать от него прямого обращения. Поставь себя на его место. Птица чуть остыл и вместо попыток демонстративно вырваться, немного нервно сжал руку Грома и сплёл пальцы, продолжая, впрочем, недовольно сопеть. — Отдай ты ему эту несчастную сковородку, — продолжал Игорь, чувствуя себя воспитателем в детском саду, который пытается помирить двух поссорившихся ребят. — Знаешь, как он счастлив будет? Вдвойне обрадуется, когда поймёт, что это твой жест, а не с моей подачки. Вы же помирились, разве нет? — Помирились, — признал Птица. — Но пока толком не поговорили, и орешница как раз должна была стать поводом. — Ну так пусть станет, — Гром накрыл его ладонь своей второй и начал поглаживать, с улыбкой глядя на Птицу снизу вверх. — Вот тебе и тема для начала беседы. — Я не стану заводить разговор первым! — настаивал тот, нервно покусывая корочку на нижней губе. — Я сказал Сергею, что простил его. Я забрал на себя панику, которая точно его бы накрыла, когда он пришёл в отдел. Я был начеку всё время, пока он работал. Я вообще постоянно его спасаю! Хватит с меня этого аттракциона невиданной щедрости — дальше ход воронёнка! — Вы ж не в шахматы играете — какая разница, когда чей ход? — Игорь прекрасно знал, что Птицу душила гордость, но спокойно продолжал: — Всё просто, как дважды два: хочешь поговорить — берёшь и говоришь. — Вот именно, — зацепился за его слова Птица. — Если воронёнок захочет поговорить, то возьмёт и заговорит первым. Гром тяжело вздохнул, но спорить не стал — на аргумент Птицы возразить было нечего, и влезать в их отношения с Серёжей не хотелось — каждый был прав по-своему, а конфликта, как такового, не было. По крайней мере, оба ждали удобного момента, чтобы побеседовать, и это был серьёзный шаг к примирению. — Ладно, Птенчик, будь по-твоему, — смирился Игорь, чем заметно обрадовал Птицу, который вмиг сменил гнев на милость. — По-моему? Правда? — робко переспросил он, приятно удивившись, и в его агрессивных ядовито-жёлтых глазах разлилась янтарная нежность. — А я думал, ты будешь выгораживать Серёжу до последнего. Надо же… — Он меня просил напомнить тебе о сковородке — я напомнил, — Гром снова чуть притянул его к себе — теперь Птица охотно сел на его колени и даже приобнял за шею своей лёгкой рукой в знак особого расположения. — Разбирайтесь сами, только никакого шантажа и запугивания, договорились? — Договорились, — уверенно кивнул Птица, мягко клюнув его в висок. — Не рассказывай о том, что сковородка наверху, ладно? — Ладно, — пообещал Игорь, оставив под ушком чувственный поцелуй, от которого Птица кокетливо мурлыкнул. — Но ты отдашь её Серёже. — Отдам, конечно — она мне ни к чему, — он равнодушно дёрнул плечами, но не преминул отпустить колкость в адрес Разумовского, — Я-то не корчу из себя шеф-повара. — Но рецепт кофе у тебя получился весьма оригинальный, — Игорь ласково поглаживал его по спине, тепло дыша в шею и лениво касаясь её губами. — А ещё горячие бутерброды. — Сгоревшие бутерброды, — уточнил Птица, заулыбавшись, и с любовью взглянул на Грома, заботливым движением убрав с его лба отросшие волосы. — Ты бы постригся, ястреб, а то ещё немного, и начну тебе косички заплетать. — А ты научился? — Игорь рассмеялся, не сводя глаз с Птицы. — Научился! — горделиво приосанился он, продолжая то ласково гладить Грома по голове, то ерошить тёмные волосы, внимательно разглядывая его лицо, словно впервые. — Ты только совсем коротко не стригись. Мне нравится, когда я могу касаться тебя вот так. — Может, ты сам пострижёшь меня, как надо? — спросил Игорь, отчего Птица опешил и покрылся очаровательным румянцем от самого лба до плеч, будто ему предложили нечто очень интимное, настолько, что об этом не было принято говорить вслух. — Шутишь? — шепнул он, едва дыша, и его медовые глаза влажно засияли расплавленным золотом. — Не шучу, — отрицательно качнул головой Гром, пока не понимая реакции Птицы на его слова. — Ножницы у нас есть — точил недавно. — А если я тебя криво постригу? — Птица смотрел на него, не моргая. — Или с проплешиной? — Значит, буду ходить кривой и с проплешиной, — беззаботно ответил Игорь, — Правда, Птенец, я тебе доверяю, но если ты пас, то загляну в парикмахерскую. — Нет-нет! — Птица встрепенулся и снова особенно бережно зарылся пальцами в густые волосы Грома, — Давай я. — Вот и отлично, — он пристально смотрел на Птицу, пытаясь разгадать причину его смущения, и никак не решался спросить напрямую, хотя сам же несколько минут назад озвучил толковый совет «хочешь поговорить — берёшь и говоришь». Однако, слова казались ему неказистыми, глупыми и неуместно-громкими по сравнению с красноречивым молчанием Птицы: таким же испуганным, уязвимым и по уши влюблённым он выглядил в тот вечер, когда впервые решился рассказать о своих чувствах, и теперь будто не находил себе места от какой-то великой тайны, в которую Гром не был посвящён. — Кажется, я чего-то не понимаю, — прошептал Игорь, поглаживая его поясницу. — Да нет, ничего такого, — напряжённая спина чуть расслабилась под большой тёплой ладонью. — Птичьи традиции? — Да, они, — Птица немного замялся, но всё же пояснил: — Если птице обрезать маховые перья, она не сможет летать и вынужденно останется на одном месте, поэтому у сложившихся пар есть традиция символично надкусывать, надламывать или выщипывать перья друг друга в знак того, что… — почувствовав, как от нахлынувшего стыда запылали уши, Птица встрепенулся и решил закончить объяснения. — Ну ты понял. — Что они друг от друга никуда не улетят? — Гром ласково убрал рыжие волосы за горячие уши, полностью открыв пунцовое лицо, и улыбнулся, на секунду поймав избегающий взгляд. — Красивая традиция. Чего ты так распереживался? — Да, красивая, — согласился Птица и, взвесив слова, тихо добавил: — Никак не могу привыкнуть, что я проживаю то, что всегда для себя отрицал. Сложно поверить, что всё это происходит со мной. — Мне тоже часто кажется, что это не моя жизнь, — Игорь погладил большим пальцем его скулу, любуясь яркими веснушками. — Порой просыпаюсь, и меня будто отбрасывает в прошлое — те же стены, та же постель, так же нужно вставать на ту же работу; но когда я замечаю спящего тебя или Серёжу рядом, в голове такая фигня происходит… Типа, серьёзно? Мы? Потом всматриваюсь, а дом вообще не такой, как раньше: он ухоженный, ремонт небольшой, даже ванна в ванной стоит — охренеть! В комнате слева Серёжин стол с заряжающимся ноутом, на стуле по-домашнему висит его футболка, справа на кресле аккуратно расстелен платок, будто ты крылья сбросил, и всюду даже пахнет иначе — кофе, выпечкой какой-то, твоим одеколоном, Серёжкиным шампунем… Мне нужно несколько минут, чтобы прийти в себя и осознать, что я не сплю, и это моя счастливая реальность. — Счастливая реальность, — повторил Птица шёпотом и легонько потёрся носом о нос. — Говорят, к хорошему быстро привыкаешь, но нет, это не так. В несчастливую реальность поверить куда проще. — Особенно, когда достаточно долго в ней прожил, — понимающе кивнул Игорь, прижавшись к его лбу своим, и на мгновение прикрыл глаза, желая продлить момент искренней нежности. — Я иногда всерьёз думаю, что проснусь в Серёжином детстве, — признался Птица, продолжая поглаживать Грома по голове. — В жестоком маленьком мире, где тем, у кого нет ни навыков выживания, ни острых когтей, нужно бороться за себя и выцарапывать место под солнцем. Или, лучше сказать, под луной — в легендах моего народа, как ты помнишь, солнце не то что бы в почёте. — Помню, — кивнул Игорь, внимательно слушая. — Но я открываю глаза, а вокруг нет ни облупленных стен, ни скрипучего дребезжащего окна на шпингалете, ни мерзких соседей, которые по ночам норовили отрезать наши с воронёнком волосы, — последнее прозвучало из уст Птицы с такой горечью и презрением, будто он говорил о пережитых домогательствах, отчего у Грома заклокотало в груди, и вмиг зачесались кулаки. — Странно просыпаться, не чувствуя опасности и понимая, что мы… — Птица готов был провалиться на месте от очередной волны смущения, но всё же нашёл в себе силы закончить мысль. — Что у нас с тобой гнездо. — Ужасно странно, Птенец, и в этом вся соль, — Игорь крепче прижал его к себе. — Вроде не ждёшь, что реальность вдруг станет счастливой, и даже не считаешь себя созданным для каких-то житейских радостей, а счастье всё равно тебя настигает и оказывается вообще не таким, каким ты мог его себе вообразить. Если бы мне лет пять назад рассказали, какой будет моя жизнь, я бы покрутил пальцем у виска. — Да и я бы тоже, — Птица ухмыльнулся, окинув Грома оценивающим взглядом, и тот фыркнул смешок в ответ, легонько ущипнув его за бедро. — Ай! — возмутился Птица скорее игриво, чем всерьёз — горячая рука, незаметно оказавшаяся под халатом, ощущалась невероятно приятно, хотя он порой злился на себя и своё тело за то, что каждое прикосновение Игоря отдавалось жгучими яркими вспышками в солнечном сплетении, перераставшими в томную негу, от которой голова обретала приятную лёгкость, как после нескольких бокалов шампанского. — Сыграем ещё партию? — спросил Гром, скользнув ладонью сначала чуть выше по бедру, а затем вниз, к колену, тут же почувствовав, как кожа Птицы отзывчиво покрылась мурашками, что невозможно было оставить без комментария: — Какая же ты сладость, Птенчик… — Ну хватит, — кокетливо засмущался Птица и, сверкая хитрыми глазами, чуть повёл плечом, чтобы переключить внимание Игоря на изящные ключицы, требовавшие поцелуев. — В шахматы в следующий раз сыграем. — А что так? — продолжая то оглаживать бедро, то собственнически мягко сжимать на нём пальцы, Гром коснулся губами ямочки меж открытых ключиц. — Ничья уже устраивает? Птица склонил голову набок, задумавшись буквально на пару секунд, поднялся с колен Игоря и решительно развязал пояс — махровый халат тут же тяжело упал к его ногам. Вышагнуть из шерстяных носков так же соблазнительно было непросто, но Птице удалось их снять, наступив одной ногой на другую, и через мгновение они остались лежать рядом. — Нет, не устраивает, — оставшись в одном белье, он модельной походкой прошёл мимо Грома, чувствуя на себе его голодный изучающий взгляд, и вернулся к своим фигурам. — Играем. — Это запрещённый приём, — облизнулся Игорь, придвинувшись ближе к столу, и почувствовал, как Птица, вытянув свою изящную ножку, принялся поглаживать его по колену пальцами стопы. — Удалите меня с турнира, товарищ майор? За непотребное поведение и внешний вид, — сощурился он, дразнясь, и довольно заулыбался, когда Гром поймал его за щиколотку под столом и волевым движением притянул к себе. — Разговорчики, — бархатно прорычал он, посмотрев на Птицу исподлобья, и тот оскалился в ответ, расслабленно отклонившись на спинку стула. Рассеянный солнечный свет бережно обнимал его за плечи, на которые Игорь невольно засмотрелся — щедрая россыпь веснушек вызывала в нём особый душевный трепет с тех самых пор, как он впервые их увидел. — Белые ходят первыми, — напомнил ему Птица, пристально следя за взглядом и едва дыша — полные безграничного обожания глаза Игоря отвлекали его не меньше, но желание одержать победу любой ценой было сильнее. — Кхм… E4, — Гром с трудом переключил своё внимание на шахматы и пошёл пешкой. — Е5, — чёрная пешка Птицы стала к его белой вплотную. — Конь F3, — белая фигура вышла на поле. — Конь F6, — повёл обнажёнными плечами Птица — тонкий солнечный луч лизнул линию ключиц и снова спрятался за спиной. — Зеркалишь меня? — усмехнулся Гром и, подняв взгляд, остановил его на изящной шее, разукрашенной следами от неосторожных поцелуев. — А что, нельзя? — заметив, куда смотрел Игорь, Птица чуть отклонил голову, сделав вид, будто ему было необходимо размять шею, и продемонстрировал совсем свежие розоватые засосы. Воспоминания о минувшей ночи тут же нахлынули штормовой волной: упоительные поцелуи, от которых голова шла кругом, исступленная нежность, перераставшая в пламенную страсть, нетерпеливые касания, жаркое дыхание, срывающееся на полустон, цепкая, властная рука Птицы на его горле… — Можно, — Игорь медленно выдохнул, стараясь не вестись на провокацию, и погладил ногу Птицы под столом — мурашки снова не заставили себя ждать. — Конь на Е5 — забираю твою пешку. — Снова конь твой дурацкий! — недовольно скривился Птица и собрал волосы в небольшой высокий хвостик, чтобы ещё сильнее открыть изласканные веснушчатые плечи и шею. — Придумал бы что-нибудь новенькое. — Да что у тебя за личная неприязнь к коням? — Гром легонько пощекотал его пятку, отчего Птица чуть дёрнулся, заулыбавшись, и на его лоб упала тонкая прядь, которую Игорь тут же ласково убрал и слегка пригладил. Запрещённый приём сработал как нельзя лучше — на соблазнительно-прекрасного в своей раскованности Птицу невозможно было не отвлекаться, и даже если б за окном вдруг наступил апокалипсис, Игорь не смог бы отвести глаз от сидящей напротив него эфемерной красоты, подсвеченной робким весенним солнцем. — Ладно, кони так кони, — хмыкнул Птица и, чуть повернув голову, оставил нежный поцелуй на запястье Грома. — Конь С6. — Странно, но ладно… Забираю твоего коня своим, — Игорь старался удерживать внимание на развивающейся игре, но с каждым ходом и новым прикосновением это давалось ему всё сложнее. — Ничего странного — твоего коня я тоже забираю, — чёрная пешка стала на его место, и Гром немного напрягся — витать в облаках стоило ему сильной фигуры и так же могло стоить победы. Особого рвения у него не было, но признавать то, что от обнажённого Птицы его голова напрочь переставала соображать, очень не хотелось. — Так, ещё одну пешку ты у меня фиг уведёшь, поэтому давай-ка я её защищу — пешка D3. — Слон С5, — неожиданно поставил фигуру Птица и, подперев подбородок кулаком, с довольной улыбкой посмотрел на Игоря, оказавшегося в лёгком замешательстве. — Ага… — он закусил губу и нахмурился, сосредоточенно думая. — Я надеялся, ты по-другому пойдёшь. Ладно. — Такой вот я непредсказуемый, — Птица вытянул вторую ногу и принялся поглаживать ею голень Грома, увлечённо рассматривая белую сторону поля. — Рокировку не хочешь сделать, пока ладью и короля не трогал? — А куда я денусь? Жаль терять ход, но увы, — Игорь ловко поймал ногу Птицы и опустил обе на свои колени. — Слон на Е2, получается. — Пешка на Н5, — мурлыкнул Птица, переставив фигуру, и попытался освободить хотя бы одну ступню после очередного щекотливого прикосновения, но не тут-то было. — Блин, Птенец, ты меня ужасно отвлекаешь, и я никак не могу просечь твою тактику, — фыркнул Игорь, переставив ладью с королём. — Рокировка, что уж тут. — А что я? Я ничего! Иду на G4, — мстительно усмехнулся Птица, облизнув чуть треснувшую от бесконечных поцелуев нижнюю губу. — Смотри, какой мерзкий конь к тебе прискакал. — И не говори, отвратительный просто. Бедные мои F2 и Н2, — Игорь покачал головой, машинально поглаживая щиколотки Птицы — тот тихо млел от касаний, полулёжа-полусидя на своём месте. — Пешка на H3 — уходи отсюда. — А вот нет, не угадал. Ферзь D6, — глаза Птицы азартно засияли, когда он почуял близость победы. — Кому-то грозит мат в один ход. Думай, Игорь, думай, соберись! Гром хотел бы собраться, но не мог — внимание рассеялось уже давно, ещё до начала партии, и любой, даже мимолётный взгляд на Птицу заставлял его терять логику ходов — своих и противника. Он успел забыть, как спланировал обойти сложившуюся на поле ситуацию, зато держал в голове мысль о том, что строптивая выходка с раздеванием была не более, чем провокацией, и на самом деле Птица нуждался в тепле — именно поэтому Гром принялся ласково растирать его прохладные ступни, уделяя особое внимание пальцам. — Забираю пешкой твоего коня, раз он тебе не особо нужен. — Как же хорошо, — томно выдохнул Птица то ли от удовольствия, то ли от радости, что Игорь повёлся на его ловушку. — Забираю твою пешку тоже. — Пешка на G3, — Гром закрыл проход для ферзя. — Хотя, меня это уже особо не спасёт. — Ты прав — не спасёт. Ферзь бьёт G3, и это мат! — победоносно объявил Птица и потянулся до хруста в костях, размяв свои изящные «крылья» — тонкий лучик скользнул от плеча до запястья и обратно, чтобы так же очертить вторую руку, но уже до самых кончиков пальцев. — Поздравляю, — Гром заулыбался, обрадовавшись его победе больше, чем своей. — Я до последнего не понимал, куда ты меня вёл. — Спасибо! — довольно воркуя что-то себе под нос, Птица принялся поспешно собирать фигуры, чтобы Игорь вдруг не решил отыграться и снова сравнять счёт до ничьи. — Пока с шахматами можно закончить. — Можно, — Гром согнулся за носками и бережно надел их на ноги Птицы. — И надо бы срочно спрятать твой запрещённый приём, пока ты окончательно не замёрз. Птица искренне заулыбался, посмотрев на него без привычной насмешливой иронии, а с любовью и долей любопытства. — Мне нравится, как уверенно ты держишь своего внутреннего хищника на коротком поводке, — он поднял халат и небрежно накинул его, запахнув, но не завязав на пояс. — Не очень-то уверенно, если честно, — усмехнулся Игорь, разглядывая исцелованную грудь Птицы в вырезе халата, и тот улыбнулся вновь, расправив плечи. — Я про другое. Ты не пошёл на поводу у своих желаний, поставив заботу в приоритет. — Забота — это тоже моё желание, — без лукавства ответил Гром, и Птица непонимающе изогнул брови, будто ещё не до конца веря в то, что Игорь мог быть с ним таким же внимательным и чутким, как и с Серёжей. — Такой ты весь правильный и хороший, аж противно, фу, — хмыкнул он, но снова пристроил ноги на колени Игоря, чтобы тот продолжил их гладить. — Хочется постебать, а не за что, да? Вот засада! — рассмеялся Гром, заботливо поглаживая ступни, и Птица ехидно оскалился, бросив на него короткий хитрый взгляд. — Ты ночью не весь яд сцедил, что ли? — У меня всегда есть пара капель про запас, — оценив колкость, Птица по-мальчишески показал Игорю язык, забавно наморщив нос. — В этот раз я оставил их не для тебя, а для щегла твоего. — Он не мой, — терпеливо напомнил Гром и серьёзно посмотрел в лукавые янтарные глаза. — Птенец, ну правда, хватит. Закрыли тему. — Хватит так хватит, — желание легонько «укусить» Игоря, а не вывести из себя или причинить боль, было удовлетворено сполна. — Я хотел сказать, что с самой ночи сгораю от любопытства и хочу узнать, что произошло дальше в твоём деле с не твоим щеглом. — особенно выделив «не» в предложении, Птица подался вперёд, постукивая пальцами по столу от нетерпения. — О, я тебе сейчас всё расскажу в лицах и событиях, — неожиданно для себя Гром прозвучал с чуждым ему энтузиазмом — ещё совсем недавно он не считал хорошей идеей вовлекать Птицу в рабочие моменты, а теперь охотно готов был делиться находками, и это немного настораживало. Игорь видел в Птице сильного союзника, который успел отлично себя проявить, но этот союзник был себе на уме, а значит, информация, которая предназначалась для него, должна быть стерильна и дозирована. С другой стороны, вопрос доверия не терял своей актуальности: крепкие отношения, неважно, личные или рабочие, всегда строятся обоюдно, и, если кто-то не вкладывает свою долю в общее дело или хитрит, недоговаривая, виляя и обманывая, фундамент неминуемо рушится, не выдерживая никакой надстройки. Гром прекрасно это понимал, видел плоды их взаимного доверия с Птицей и знал, что для любых перемен, особенно таких непростых, ему нужно было время: к Диме он привык не сразу, не желая впускать новичка в свои рабочие будни и объяснять принципы сомнительной морали, чувства к Серёже отвергал до последнего, боясь последствий для него, приручение Птицы поначалу давалось нелегко — если бы он шёл по пути наименьшего сопротивления на поводу у своего консерватизма, опасений и контроля, у него бы не было ничего, что составляло его новую счастливую реальность, поэтому нужно было войти в очередную трансформацию, не крадучись, а смело и резко, как в холодную воду. Птица, которого он узнал за это время, был достоин доверия, любви и самых запутанных головоломок — Игорь мог его обеспечить всем с лихвой. — Тогда давай ты начнёшь рассказывать, а я буду тебя стричь, — предложил Птица. — Идёт — совместим полезное с полезным, — Игорь поднялся со своего места, достал из ящика ножницы и протянул их Птице. — Держи. Точно не передумал? — Точно не передумал, — уверенно взяв ножницы, Птица осмотрел их, оценил остроту лезвий и распорядился: — Неси стул в комнату и садись — там будет удобнее. Послушно поставив стул посреди комнаты, Игорь взъерошил волосы и посмотрел на своё мутное отражение в облупившейся лаковой поверхности старого шкафа — постричься действительно не мешало, и побриться тоже, но утром было смертельно лень, а сейчас уже как будто не было смысла. — Сервис у нас так себе, так что в качестве парикмахерской накидки будет импровизация, — Птица накинул на него недавно постиранный и оттого пахнущий лавандовой свежестью фартук, причудливо обмотал его вокруг шеи, отошёл и осмотрел то, что получилось, придирчивым взглядом опытного художника. — Нормально, — кивнул он и с насмешливой учтивостью спросил: — Не придушил? — Не сильнее, чем ночью, — ухмыльнулся Игорь, проследив за ним взглядом — Птица взял с подоконника подобранный в цвет герани красно-оранжевый пульверизатор и, взвесив его в руке, обернулся, ехидно хихикая. — О нет, я знаю, что ты хочешь сделать! — Гром от души рассмеялся и зажмурился — в лицо тут же прилетело облачко из мелких капель, и комната озарилась задорным хохотом довольного своей ребяческой выходкой Птицы. Игорь смеялся вместе с ним, уворачиваясь от воды, и, отфыркиваясь, пытался поймать его почти вслепую, пока Птица, убегая, «отстреливался» пульверизатором. — Птенец, ты доиграешься! — Гром поймал его со спины и крепко обнял, почти обездвижив, а Птица, оказавшись в объятиях, совершенно не стал сопротивляться. — Боюсь-боюсь, товарищ майор, — он чмокнул Игоря в мокрую щёку и фыркнул смешок, беззаботно отклонив голову на его плечо. Крепкие руки мягко ослабили хватку, и Гром, улыбаясь, с нескрываемым наслаждением зарылся лицом в рыжие волосы, игриво зарычав. Воспоминание о том, как он практически точно так же уворачивался от испепеляющего огня и неконтролируемой ярости Птицы в попытках поймать его в офисе Серёжи, затёрлось в его памяти настолько, насколько это было возможно, и поэтому контраст наслоившихся реальностей выглядел гротескно и неправдоподобно, словно события из разных жизней совершенно разных людей. — Мне тебя постричь просто так, без лишнего символизма, или чтобы всё-таки...? — вдруг серьёзно спросил Птица, почувствовав, как по телу пробежала волна мурашек от горячего дыхания на затылке. — Чтобы всё-таки, — так же серьёзно ответил Гром, поцеловав его в макушку и бережно погладив по плечам. — Традиции — это серьёзно, а у нас с тобой всё серьёзнее некуда. — Значит, тебе тоже придётся отрезать мне волосы, — Птица обернулся, немного взволнованно посмотрев на него, будто стоя перед алтарём. — Только не три волосинки — нормальную прядь. — Без проблем, — Игорь не удержался и вновь оставил несколько поцелуев на изласканной шее. — Лишь бы не короче и не налысо. — Длину срезать не нужно, и налысо — тем более, — Птица улыбнулся, вновь призывно открывшись чувственным прикосновениям — ему нравилось, когда шея пестрила символами безудержной любви. Ласково погладив колючую щеку Грома, он внимательно посмотрел в его глаза и, не увидев даже тени сомнения, обезоруживающе счастливо заулыбался. — Я люблю тебя, Птенчик, — шепнул Игорь, зачарованно глядя в его медово-янтарные глаза. — А я люблю тебя, — опалив горячим дыханием губы Грома, Птица коснулся их коротким сладким поцелуем. — Но если бы ты действительно очень сильно меня любил, то перестал бы мучить и рассказал о загадке. — Так ты даже не даёшь начать! — возмутился Игорь, расцеловав уголки его губ, пока Птица довольно хихикал, жмурясь. — Кто инициировал водный обстрел? — Я! — гордо признался Птица и высвободил руку с «оружием». — Вот-вот, — чмокнув его в нос, Гром взъерошил рыжие волосы. — Всё просто: либо обстрел, либо загадка. — Обстрел закончился, теперь загадка, — скорчил серьёзное лицо Птица — его выдавали только смешливые «чёртики» в цитриновых глазах. — Обещаю использовать пшикалку в сугубо парикмахерских целях. — Смотри мне, Птенец, — одарив его фирменным взглядом исподлобья, Игорь с показательным неодобрением покачал головой и вновь заулыбался в ответ на ласковые объятия — Птица бережно обвил руками его шею и в искреннем порыве нежности прижался щекой к щеке. Чем больше прикосновений он получал, тем тактильнее и «ручнее» становился — Гром очень ценил эти моменты и старался не спугнуть их ненароком. — Давай начинать, — Птица нехотя попытался отстранился, но Игорь продолжил его обнимать и прижимать к себе только крепче. — Давай. — Ну Игорь! Пусти, — серьёзное лицо Птицы вновь озарилось широкой улыбкой. — Ладно-ладно, отпускаю, — огладив напоследок его спину, Гром разжал объятия и сел на стул в немного волнительном ожидании того, что должно было последовать дальше. Взяв со стола расчёску, Птица подошёл ближе и принялся причёсывать торчащие вихры, которые не желали поддаваться, пока на них не опустилось облачко из мелких капель. Хорошенько смочив волосы, Птица распределил их на несколько секторов и, решительно выдохнув, аккуратно срезал небольшую тёмную прядь чуть подрагивающими руками. — Вот и всё, теперь точно никуда от тебя не улечу, — заулыбался Игорь, обернувшись. — Никуда, — машинально повторил Птица, ещё слабо веря в реальность происходящего, и бережно отложил первую прядь на стол. — Отец-Ворон мне свидетель — я тебя за язык не тянул и не заставлял… — Птенчик, я бегал за тобой по лесу и собирал ветки для нашего гнезда, которые теперь лежат под кроватью — это было по моему согласию, и то, что происходит сейчас — тоже, — Гром наблюдал, как Птица неловко переминался и прятал глаза, явно надумывая себе то, чего не стоило. — Если впереди меня ждут ещё важные птичьи ритуалы, я совершенно не против в них поучаствовать. — Тебе правда до сих пор не кажется всё это блажью и ерундой? — робко спросил Птица, посмотрев на него загнанным в угол диким зверьком. — Вообще нет, с чего ты взял? — удивился Игорь. — Я разве смеялся хоть над чем-нибудь или подкалывал тебя на эту тему? — Нет, — вернувшись, Птица мягко поцеловал его в затылок и продолжил начатое — снова смочил непослушные вихры из пульверизатора и начал аккуратно стричь с височной зоны, подхватывая расчёской волосы против роста и убирая всё лишнее. — Вот именно, — Гром не шевелился, слушая приятное щёлканье ножниц около уха и напряжённое сопение. — Так что не надумывай лишнего, договорились? — Договорились, — кивнул Птица, и, как Игорю показалось, выдохнул с ощутимым облегчением. — Меня порой переклинивает. Ты же не птица, ты не обязан… — Если для тебя традиции важны, то и для меня они важны тоже, потому что мне важен ты, — объяснил Гром и попытался посмотреть на своего собеседника, но тот повернул его голову обратно, чтобы ненароком не состричь лишнего. — Мне интересно тебя узнавать и становиться частью твоего мира. Улыбка вновь мелькнула на тонких губах Птицы, и он, повинуясь внутреннему порыву, приобнял Игоря за плечи со спины и шепнул: — Кто кого ещё приручает, да? — А я уже давно просёк, что всё не так просто, и это взаимный процесс, — Гром погладил обнимающие его руки. — Приручать — это же не контролировать, не подминать под себя и не ломать, заставляя играть по одним правилам. Это совершенно иное. — Раньше я так и думал, кстати, — Птица вернулся к стрижке. — Всегда считал, что приручить — это получить контроль, основанный на зависимости. — А сейчас что скажешь? — Сейчас… — задумавшись, он покрутил ножницы в руках и на несколько секунд замолчал, тщательно подбирая слова. — Сейчас я бы сказал, что приручить — это сделать так, чтобы тебя не опасались и доверяли. А ещё, чтобы впоследствии сформировалась привязанность. Не зависимость, а именно привязанность. — Да, Птенчик, ты прав, — Игорь вдруг замер и затаил дыхание, будто нащупав исчезающую тонкую ниточку, которую постоянно упускал из виду. — Ты очень прав. — И в чём же именно я очень прав? — в голосе Птицы послышалась лёгкая насмешка. — В том, что приручение — это доверие и привязанность. А ещё в том, что можно получить контроль, основанный на зависимости, — Гром потёр руки, невольно складывая в голове новую рабочую версию дела — подробности подходили друг к другу, как кусочки мозаики, стоило взглянуть на них под иным углом. — Я обещал тебе загадку. — Я весь внимание, — Птица аккуратно причесал волосы, проверив свою работу, и продолжил стричь, плавно переходя к теменной зоне. — Вчера мы с Димой пошли к Игнату, — начал Игорь и прикрыл глаза, отматывая назад минувший день, будто плёнку в кассете. — К товарищу твоему? — голос почти над ухом — Птица щёлкнул ножницами у виска и убрал непослушную торчащую прядь. — Да, я уже говорил, что Игнат — мой кореш и известный в кругах барыга, — пояснил Гром и продолжил, — Нам нужно было, чтобы он посмотрел на фотографии с камер наблюдения и дал отмашку, на того мы парня вышли или нет. По моим расчётам, это должно было занять у нас максимум минут двадцать. — Но что-то пошло не так? — Птица взъерошил густые волосы на макушке, аккуратно их уложил и уже более смелыми движениями принялся срезать. — Мальчишка решил сам заглянуть к Игнату, а нам бежать было некуда, поэтому пришлось прятаться в шкафу, — Игорь знал, что Птица особенно оценит этот момент, и широко заулыбался, когда услышал его ехидное хихиканье. — Прелесть какая, — Птица живо представил себе стоящих в обнимку Игоря и Диму в тесном пространстве. — И что, вас не раскрыли? — Нет, мы не шевелились и не дышали, зато рассмотрели парня поближе. — Красивый? — Страшный, — честно ответил Гром, получив непонимание в ответ. — Ты серьёзно сейчас или шутишь? — Птица обошёл его и сел на корточки, пытливо заглянув в глаза. — Страшный, Птенец, говорю же, — Игорь ему не врал, но Птица отчаянно не мог понять, как ангельски прекрасный белокурый юноша с портрета мог быть страшным, поэтому пришлось объяснять: — На фотографии или портрете одно впечатление, а вживую — совершенно другое. Он весь бледный, как моль, и будто мёртвый. Не знаю, как описать, но у меня от его взгляда мурашки от затылка до жопы — будто всплывший утопленник смотрит бесцветными пустыми глазами. Птица внимательно слушал его, не моргая, и его зрачки то сужались, то расширялись. Гром нервно облизнул губы и подался ему навстречу, сцепив пальцы в замок. — Можно было подумать, что подобный взгляд — следствие того, что мальчишка вечно ходит под марафетом, но он — его, кстати, зовут Ваня — в ответ на предложение Игната бросить принимать дурь, ответил, что не нарик, и, кажется, даже обиделся на то, что тот его заподозрил. Пожаловался на усталость, плохой сон и кошмары… — чем больше деталей Игорь проговаривал вслух, тем светлее становилось его лицо, и Птица не мог отвести взгляда, наблюдая за его озарением, которое должно было вот-вот случиться. — Чёрт, Птенец, а я же видел эти бесцветные пустые глаза раньше. Думал, что никогда в жизни их не забуду… — У воронёнка, да? — тихо спросил Птица, горько усмехнувшись. Гром молча кивнул в ответ и провёл ладонями по лицу, собирая мысли воедино. — Ты не представляешь, сколько раз мне пришлось посраться с докторами, пока они не перестали пичкать Серёжу таблетками, — Игорь смотрел в пустоту, не в силах противиться воспоминаниям, которые казались настолько абсурдными и нереальными, будто все страшные события произошли не с ним и не с Разумовским, а оказались просто кадрами из фильма с ними в главных ролях. — Я когда впервые его встретил после тех событий, это был не Серёжа. — Да, не он. И не я, — Птица тяжело вздохнул и, отложив в сторону ножницы и расчёску, сел на пол и накрыл руки Грома своими лёгкими ладонями. — Жалкое подобие былого интеллекта — голова пустая, но тяжёлая, и мозг в тотальной отключке, будто бесполезный кусок желе. Всеми силами пытаешься включиться, но не можешь, и движения становятся медленными, потому что требуют огромных усилий. В какой-то момент устаёшь даже моргать и слышать звуки — вот, что делали с нами таблетки. Игорь зажмурился и тряхнул головой, попытавшись прогнать давно забытый образ Серёжи: осунувшееся бледное лицо, потрескавшиеся губы, затруднённое шумное дыхание, будто ему мешала лежащая на груди гранитная плита, незаживающие следы от наручников, не по размеру большая тюремная роба, и страшный, пробирающий до дрожи тяжёлый взгляд безжизненно-пустых бесцветных глаз. — Добрый день, Сергей, — Гром будто смотрел на себя со стороны: вот он заходит в камеру для коротких свиданий с заключёнными, садится за стол спиной к выходу, за ним с железным скрежетом закрывается тяжёлая дверь, и они остаются наедине. — У нас есть пятнадцать минут. Разумовский медленно кивает, с усилием поднимает голову и упирается затылком в отрезвляюще холодную стену — комната кружится, пол уходит из-под ног, реальность смазывается, и даже на слёзы не хватает сил. — Вы узнаёте меня? — Игорь наклоняется чуть ближе, позволяя рассмотреть своё лицо в тусклом свете единственной неперегоревшей лампы. — Да, — даже не тихий голос, а едва слышное дыхание. — Игорь. — Хорошо. Это уже хорошо, — Гром нервно стучит пальцами по столу, и Серёжа болезненно морщится, как от совершенно невыносимого звука, отдающегося в голове барабанами. — Как ваше самочувствие? Бесцветные мутные глаза несколько долгих секунд фокусируются, смотрят на Игоря, поверх него, сквозь, брови жалобно изгибаются, и по впалой щеке скатывается одна единственная горячая слеза. Как его самочувствие? Никак — он окончательно потерян во времени и уже давно не чувствует ничего, кроме постоянного тумана в голове, тошноты и сухости во рту. — Послушайте, я хочу помочь, — Гром чувствует, как сердце сжимается в груди — видеть Разумовского в таком состоянии невыносимо больно. — Сколько лекарств вам дают в день? — Я… Устал… — с усилием шепчет Разумовский, опустив свинцовые веки, и слизывает кровь с треснувшей губы. — Не сплю… Кошмары… — Сергей, посмотрите на меня, пожалуйста, — Игорь старается себя пересилить и удержаться, чтоб не коснуться его — нельзя. — Посчитайте, сколько таблеток в день вы пьёте. Я хочу вам помочь. Спустя минуту, Серёжа будто частично приходит в себя, смотрит на Грома чуть более осознанно и начинает медленно загибать пальцы. Игорь терпеливо молчит и разглядывает его тонкие руки с экземами, царапинами и оборванными заусенцами, а сердце ноет так, что хочется вырезать его из грудной клетки, чтобы оно больше никогда ничего не чувствовало. — Шесть таблеток?! — с недоумением переспрашивает Гром, гневно хмурясь — перед ним лежит кропотливо собранное досье, диагноз, рекомендации от разных врачей, и рецепт с указанной дозой лекарств, радикально отличавшейся от реальности. Разумовский моргает в знак согласия и показывает дрожащими слабыми пальцами число «три». — Так шесть или три? — У-ко-лы, — по слогам произносит он и обмякает на стуле, потратив все свои силы на этот недолгий разговор. Комната стремительно погружается в удушающий мрак, как падающий на дно камень, тьма залепляет собой глаза, нос, рот и уши, будто могильная земля, кислорода перестаёт хватать, и лицо Игоря исчезает в белом шуме, плавно меняясь на лицо самого Разумовского, но иное: хищное, злобное, с выразительно-яркими жёлтыми глазами. Из темноты вырастают огромные чёрные крылья, заполняющие собой всё пространство, чтобы надёжно закрыть Сергея от ужасов внешнего мира, и живые цитриновые глаза серьёзно смотрят в его — мёртвые, бледные, как расколотые молочно-прозрачные льдинки в замёрзшем пруду. — Сергей, вам плохо? Эй… Тихо-тихо, надо дышать. Вдох-выдох… Серёжа? Перед тем, как окончательно потерять сознание, Разумовский успевает уловить оглушительные отзвуки стучащего по железной двери кулака и отчаянно-озлобленный крик Грома, зовущий врача. — Игорь, — Птица бережно взял лицо Грома в свои ладони и погладил по щекам, с беспокойством заглядывая в отрешённо-печальные глаза. Выводить человека из плена горьких воспоминаний было так же непросто, как выводить из наркоза — нужно было действовать медленно и аккуратно, избегая резких движений и неосторожных слов. — Ястреб, посмотри на меня. Моргнув, Игорь отключил фильм ужасов в своей голове и сосредоточил всё внимание на Птице, снова почувствовав странную уловку сознания, когда перестаёшь верить в счастливую реальность, влившись в своё старое горе за считанные секунды, как в родное топкое болото. — Пташка… — порывисто выдохнув, Гром инстинктивно прижал голову Птицы к своей груди, будто желая закрыть его собой от всего дурного и в то же время вернуть себе ощущение другой реальности через прикосновения. — Потянуло же меня рассказывать, — прошептал Птица, крепко обнимая Игоря в ответ и вслушиваясь в беспокойный ритм его сердца, — Прости, я думал, ты уже переболел. — Я тоже так думал, — Гром мягко усмехнулся, — но, наверное, тот период сложно будет полностью вычеркнуть из памяти. — Полностью — точно нет, — не стал лукавить Птица, прикрыв глаза, — да и зачем? Понятно, что мы в те времена не на золотых ветвях с серебряными листьями сидели, но выбрались ведь и живём свою счастливую жизнь во многом благодаря тебе. Об этом стоит помнить, — чуть отстранившись, Птица поднял на Игоря серьёзный взгляд. — Хорошо вспоминать страшную сказку, когда знаешь, что у неё счастливый финал, правда? — Гром заметно воспрянул духом и улыбнулся уголком губ, с любовью посмотрев в самые живые в мире пламенно-искрящиеся глаза. — А мы уже так быстро до финала дошли, что ли? — наигранно насупился Птица. — Ни в коем случае, — Игорь заулыбался шире и поцеловал его в лоб. — Мы вышли на ту счастливую дорожку, по которой будем идти очень и очень долго в самую вечность. Я же обещал! Птица стиснул его в объятиях, абсолютно искренне поверив в каждое слово, и ласково взъерошил недостриженные волосы. — Обещал, а ещё у меня есть твоя прядь, — важно заявил он. — И даже не одна, — Игорь улыбнулся, стряхнув с себя состриженные волосы. — Ну что, мастер, долго там ещё? — Макушка осталась, и подровнять немного, так что сиди ровно и продолжай загадку, — скомандовал Птица, встав с пола, и вновь вооружился инструментами. — Думаешь, щегол под таблетками? — Очень похоже на то, — кивнул Игорь и услышал недовольное шипение. — Я же сказал сидеть ровно! — Всё-всё, не дёргаюсь, — он послушно выпрямился. — Так вот… Глаза у него угашенные точь-в-точь, как у Серёжи были, когда я его поначалу навещал. Хочу теперь развить версию о таблетках. Птица мурлыкнул довольное задумчивое «угу-у», ловко орудуя ножницами: — Давай я начну. Если он на таблетках, то ему их выписывают, а раз выписывают, то он либо наблюдается у кого-то, либо ему подделывают рецепт. На крайняк, покупает там, где нелегально свободно продают, — Птица ухмыльнулся. — Проблема в другом: я могу понять тех, кто ищет от таблеток кайф, но это не тот случай — кайфа не будет, будет овощ. Если всё так, как ты описываешь, и мальчишка уставший, плаксивый, угнетённый, спит плохо, и так далее, то либо он пытается с помощью лекарств выйти из этого состояния, либо его ими пичкают примерно так же, как Серёжу, только в меньших дозах, чтобы голова хоть немного работала. — Не думаю, что он ищет, как бы кайфануть или выйти из угашенного состояния. Можно ведь догадаться, что ты плывёшь именно из-за лекарств — какой смысл догоняться и продолжать курс, если становится хуже? — рассуждал вслух Игорь, скрестив руки на груди. — Во второй вариант верится куда сильнее. А ещё мне всё-таки кажется, что у Вани есть расстройство. Могу ошибаться — я ж не психиатр, но насмотренность не пропьёшь. Либо это исключительно эффект таблеток. — Если расстройство есть, то всё совсем логично: у мальчика едет крыша — мальчику прописывают таблетки, — Птица ещё раз причесал волосы, закончив стричь, и, сняв импровизированную накидку, придирчиво осмотрел свою работу. — Но в нормальных дозах так не угасишься, — подхватил мысль Игорь. — Допустим, мы придерживаемся версии, что есть человек, который даёт ему лекарства, и он врёт насчёт дозы. Для чего? — Чтобы сделать из него управляемый овощ, — пожал плечами Птица. — Очень удобно, когда у человека работает только половина мозга: можно думать за него, отнять самостоятельность решений, внушать — чем не пешка в шахматах? — А ещё получить контроль, основанный на зависимости, да? — Гром вернулся к фразе, которая изначально натолкнула его на мысль о том, что за мальчиком кто-то стоит, и прикрыл глаза на секунду, систематизируя информацию. — Завтра же начну всё проверять, тем более, у меня есть начало этого запутанного клубка. — Правда? — Птица удивлённо поднял бровь. — Серёжа обнаружил, что Ваня — воспитанник одного из детдомов. Оттуда и начну — если у него есть какие-то очевидные отклонения, то они точно проявили себя, пока он находился там. Воспитатели будут в курсе, плюс документы, медицинские карты… — Нам с Сергеем удавалось скрывать нашу тайну, но ты попробуй разузнать, всё-таки мы особенные и, скорее, исключение из правил. Воронёнок-то, к слову, не промах — в правильную сторону начал копать, — хмыкнул Птица, оценив вклад Разумовского. — Хотя, конечно, у меня тоже была мысль прошерстить сайты детских домов, раз мы предполагаем, что Ваня — брошенный внебрачный сын Стольникова. — Прикол в том, что сам Стольников жёстко это отрицает — Дима пытался его расколоть, да не вышло, — Игорь рассмеялся реакции Птицы, который аж полыхнул от возмущения и принялся метаться из угла в угол. — В смысле?! Нет! — сделав круг по комнате, он снова сел на пол перед Громом, непонимающе хмурясь, и его глаза приобрели лимонно-жёлтый оттенок. — Они же похожи, как две капли! И мотивация убийства… Да нет, не может быть! Если он не сын, то вообще всё теряет смысл. — Совсем не теряет, даже наоборот, — Игорь нагнулся к нему ближе, азартно потирая руки. — Посмотри с другой стороны: что если Ваня — не сын, а обычный парень из детского дома, который даже не подозревает о том, что от его лица совершаются страшные вещи? Он просто очень похож на нашего ювелира и не осознаёт, что этим пользуется тот, кто находится рядом, кормит его таблетками, заставляет появляться на виду у многих и торговать украшениями Стольникова для отвода глаз, а ещё совершает убийства, проработав его мотивацию точно так же, как мы с тобой. — Думаешь… — Птица смотрел на него, едва дыша. — Им просто пользуются? — Как вариант, — Гром щёлкнул пальцами, — А ещё в эту версию прекрасно вписывается то, что о безопасности мальчишки никто не парится — зачем, если все ниточки в итоге приведут к нему, а он окажется забитым до смерти в подворотне? Удобно. Заведут дело, которое закроется, не успев начаться. — То есть, у него нет ни крыши, ни оружия с собой? — недоверчиво спросил Птица, в чьём сердце шевельнулось подобие жалости к тому, кого ещё совсем недавно считал своим соперником. — И он не понимает, что это опасно? — Нет, он носит с собой оружие, — вздохнул Игорь, вспомнив свою реакцию на торчащий из рюкзака красный провод. — Угадай, какое. — Пистолет? — поднял бровь Птица. — Нож? — Мимо. — Я не знаю… Кастет? Перцовый баллончик? — хмыкнул он, дёрнув плечами. — Что ещё можно носить с собой для самообороны? — Бомбу носить с собой для самообороны — как тебе такое? Выразительные брови Птицы взметнулись вверх, и он озадаченно уставился на Грома. — Оригинально, конечно, но это же ерунда какая-то, — Птица сел удобнее, притянув ноги к груди. — Щегол не в курсе, что радиус поражения заденет и его тоже? Да уж, пожалуй, у него действительно есть проблемы... Погоди, — вдоль его позвоночника пробежал неприятный холодок. — Ты с этой бомбой вчера разбирался? С сапёрами? — С этой, да, — кивнул Игорь. — Ваня оставил рюкзак вместе с ней на мусорке, но, как оказалось, это не бомба, а муляж. Очень хороший муляж — мы с Димкой успели знатно обосраться, когда увидели проводочек, торчащий из рюкзака. — Какой-то бред, — нервно рассмеялся Птица и потёр пальцами виски. — То есть, какой-то человек накачивает парня таблетками до состояния покорности, уверяет, что бомба — это крутое средство самообороны — кидаешь, и все неприятели весело взлетают фаршем в воздух, даже целиться не нужно — умолчав при этом, что он сам станет фаршем; но на самом деле вместо бомбы вручает ему муляж, чтобы в случае критической ситуации ничего не сработало, и парня просто добили? — А обидчики остались целы — это важно, — заметил Игорь. — Лишние трупы ему ни к чему, а Ваня уже особой ценности не представляет — то, что преступник хотел сделать под его личиной, он сделал. — Напомню, что преступник не захотел грабить ювелира до последнего бриллианта, — Птица внимательно смотрел на Игоря. — Если мы предполагаем, что он делает всё от лица Вани, которому придумал амплуа обиженного брошенного сына, то ему было нужно убить двух сыновей и жену. Зачем? Почему не всех? — А вот этого я не знаю и пока не могу предположить, — развёл руками Гром. — Красивая версия, как обычно, бьётся о какой-то острый угол — это нормально. — Может, есть смысл допросить жену? — предложил Птица. — Смысл есть, но она беременна, и Стольников её охраняет, как зеницу ока, — Игорь вздохнул, задумавшись. — Будет непросто устроить разговор. — Она могла бы сейчас лежать на резекционном столе или в холодильнике морга с нерождённым ребёнком в утробе, если б не ты, — Птица не выбирал выражений и говорил напрямую. — С её стороны было бы неплохо пойти навстречу и поговорить с человеком, который уберёг её от наёмника. Хотя бы поблагодарить. — Птенец, всё фигня, мы с тобой уже обсуждали — я не жду ни благодарностей, ни почестей, ни особого отношения, — отмахнулся Гром, поморщившись. — Просто хочется с женщиной в положении пообщаться по-человечески аккуратно, поэтому постараюсь договориться со Стольниковым, но если будет отказ, то начну действовать по протоколу. Мне надо её допросить — я её допрошу. — Кстати, а кого она ждёт? — поинтересовался Птица, склонив голову набок. — Уж не мальчика ли? — Не узнавал, — Игорь задержал на нём взгляд. — Так, стой, я тебя понял… Если мальчик, то мотивация преступника — не воссоздание картинки счастливой семьи с психопатичной точки зрения Вани, как мы думали раньше, а убийства наследников по мужской линии. Ювелирная компания переходит от отца к сыну — всё логично и хорошо вписывается в историю с тем, чтобы свалить на пацана и мотивацию, и вину: наследник устраняет других — классика. — Ага, — Птица покрутил в руках ножницы. — Но вот, что любопытно: если мы допускаем, что родится мальчик, и вся заварушка действительно крутится вокруг наследников, значит, преступник знает пол ребёнка, а коль родители о нём не распространяются, то можно хорошенько потрясти окружение. — И врача, который ведёт беременность Инги — он мог кому-нибудь слить информацию. — Особенно врача, — согласился Птица, не питавший любви к докторам. — И всё равно, двадцать первый век, блин — наследником ювелирки может стать и девчонка. Смысл тогда убивать пацанов? — Гром непонимающе нахмурился и тряхнул головой, — Ладно, пока что мы снова ушли в совсем далёкие предположения на грани фантазии. Надо сначала разобраться с Ваней. — Да нет никакого смысла — это может быть обычная мания, голоса в голове, — Птица пожал плечами и хитро улыбнулся, постучав по своему виску. — Но ты прав, сначала надо разобраться с щеглом. Поедешь завтра в детдом? — Да, и если выяснится, что он наблюдается в каком-нибудь ПНД, постараюсь пошуршать ещё и там, — Гром машинально провёл ладонью по волосам и вспомнил, что всё это время Птица колдовал над его причёской. — Ого, сзади стало ощутимо короче. Ты закончил? Можно смотреть? — Можно! — торжественно объявил Птица, взмахнув руками-крыльями. — Правда, пока мы болтали, всё высохло без фена, но, на мой взгляд, вышло неплохо. Улыбнувшись ему, Игорь вышел из комнаты в ванную и, посмотрев на себя в зеркало, довольно присвистнул: — Нифига себе! Ты где так научился? — Нравится? — Птица зашёл в ванную следом и стал за его плечом, гордо подбоченившись. — Пока искал, как плести косы, смотрел видео про стрижки из предложенного, там всё вполне доходчиво объяснили. — Нравится! — Гром привычно взъерошил волосы — непослушные вихры тут же забавно выбились из общей копны. — Как было, только лучше. — Я у шеи чуть короче сделал, а сверху сильно не срезал, чтобы можно было делать вот так, — он зарылся пальцами в волосы и что-то довольно проворковал, когда почувствовал на губах мягкий поцелуй. — Спасибо, Птенчик, — Игорь стиснул его в объятиях так крепко, что перехватило дыхание. — Будешь теперь всегда меня стричь? — Ну не-е-ет, — скорчил недовольное лицо Птица, рассмеявшись. — Это был душевный порыв и жажда экспериментов, а ещё нельзя было упустить шанса влиться в традицию. — Ага, только в следующий раз, когда я вернусь из парикмахерской, ты будешь недовольно сопеть и причитать, что сам сделал бы в разы лучше, — фыркнул смешок Гром, нежно поцеловав Птицу в висок. — Я тебя уже хорошо знаю, Птенец. — Ладно, допустим, — Птица картинно нахохлился, бросив на Игоря колючий взгляд, и вновь ласково погладил его по голове, улыбнувшись уголками губ. — Предсказуемость делает меня скучным? — Я ничего не говорил про предсказуемость, — Гром мягко потёрся носом о его нос. — Ты во многом для меня остаёшься загадкой, но то, что я примерно понимаю, как ты поведёшь себя в бытовом плане — это совершенно нормально. Ты так же меня читаешь с полувзгляда, и это вообще не про категорию «скучно-не скучно». — Я как раз прочитал с полувзгляда то, что тебе страшно меня стричь, — Птица заулыбался шире, заметив взволнованный взгляд Игоря, который то и дело прикидывал, откуда можно будет срезать часть волос, чтобы потом это было незаметно. — Переживаю, что простригу тебе лысину, — рассмеялся Игорь, вернувшись в комнату, и взял ножницы. — Не прострижёшь, — сев на стул, Птица собрал верхнюю часть волос, завязав их в хвостик, и решительно выдохнул. — Самое видное я убрал, остальное заметно не будет — режь, что приглянется. Гром угукнул в ответ, и его руки неожиданно дрогнули от нахлынувшего волнения, а сердце начало набирать обороты. От него требовалась самая малость — взять небольшую прядь и щёлкнуть ножницами, но внезапно поселившееся в душе ощущение сакральности этого действия становилось только интенсивнее с каждой секундой. Наконец решившись, Игорь бережно пропустил медно-апельсиновые волосы сквозь пальцы и заметил соблазнительный ярко-рыжий завиток у самой шеи — отрезать такую красоту у него не поднялась рука, и вместо этого, приблизившись, он чувственно коснулся его губами, отчего Птица весь выпрямился, как по струнке, и охнул, когда по телу током пробежала приятная дрожь. — Я очень люблю тебя, Птенчик, — прошептал Гром на кожу, заставив Птицу трепетать в предвкушении, и совершенно не заметил за окном крупную серую ворону, которая, удобно устроившись на внешнем подоконнике, внимательно наблюдала за таинством беспристрастным взглядом. — И я люблю тебя, — шепнул Птица, прижав беспокойные руки к груди, и крепко зажмурился, когда кожей почувствовал прохладу лезвий. — Всегда буду любить. — Всегда, — повторил Гром и на выдохе решительно отрезал медную прядь. Сидящая на окне ворона встрепенулась, стукнула крыльями о стекло, заставив его резко обернуться, и, громко каркнув, тут же улетела. — Кажется, у нас был свидетель, — Игорь озадаченно посмотрел ей вслед — совпадение было настолько удивительным, что казалось нереальным. — Свидетель? — Птица тоже обернулся и, поднявшись, подошёл ближе к окну. — Ворона прилетала, — Гром крепко сжал тонкую прядь, будто боясь её выронить, и аккуратно протянул Птице. — Держи. — Занятное совпадение, — отреагировал Птица таким рассеянным тоном, будто никакой случайности не было вовсе, и, бережно взяв обе пряди, принялся аккуратно перевязывать их чёрной ниткой. — Отрежь, — попросил он Игоря, проверив крепкий узел — Гром не стал церемониться и перекусил нить, а потом чмокнул Птицу в щёку. — Ну что, это всё? — Можно ещё воском закрепить, но… — Птица внимательно осмотрел то, что получилось, и тепло улыбнулся. — И без него отлично вышло. Гром взял из его рук две крепко связанные пряди, напоминавшие древний шаманский амулет — чёрное на рыжем, как уголь, поддерживающий пламя, как… «Огненные ромашки, — он снова вспомнил букет гербер и улыбнулся уголком губ, посмотрев на Птицу. — Не, Пташка, не отвертишься ты от цветочка аленького!» — Семейный оберег, получается? — спросил Игорь, приобняв Птицу за плечи — тот снова за секунды залился густым румянцем, услышав слово «семья», и весь затрепетал, не зная, куда себя деть от волнения и непреодолимого смущения. — П-получается, — он еле нашёл в себе силы ответить, запнувшись, совсем как Серёжа, и обнял Грома, спрятав лицо на его плече. — Когда-нибудь я начну адекватно реагировать, прости. — Начнёшь — я ж начал, хотя поначалу морозился страшно, — ласковая рука Игоря успокаивающе гладила его по спине, и Птица, пригревшись, постепенно затих. Устав бороться с самим собой, он смирился со своей слабостью и признал, что выстоять одному против происходящих перемен было невыносимо тяжело, но делить их пополам и проживать вдвоём было совсем не стыдно. — Давай ещё в шахматы сыграем? — спросил Птица, потеревшись носом о шею Игоря. — Чем больше я думаю, тем меньше смущаюсь. — Давай, но в этот раз без запрещённых приёмов, а то буду смущаться я, — поцеловав его в висок, Игорь снова провёл ладонью по изящной спине. — Договорились, — Птица чуть поёжился. — Честно говоря, стало прохладно как-то, оденусь. — Оденься, и обогреватель ещё один включи, — Игорь нехотя разжал объятия. — А я пока на десять минут в магаз выскочу — у нас совсем холодильник пустой. — Угу, ладно, — потянувшись, Птица подошёл к шкафу, чтобы достать оттуда любимый бордовый свитер и свободные домашние штаны. — Купишь фисташки? — Куплю, — Игорь по-армейски быстро переоделся и накинул куртку. — А грильяжик? — уютно спрятав руки в объёмных вязаных рукавах, Птица опёрся плечом о стену рядом, с нескрываемой нежностью глядя на Грома. — И грильяжик с козинаками — помню, — чмокнув его в губы, Игорь надел кепку и взял ключи с крючка. — Ещё что-нибудь? — Творог, — Птица задумчиво поднял взгляд к потолку. — И, наверное, всё. — Понял-принял, — улыбнувшись, Гром открыл дверь и сделал шаг за порог. —Расставляй шахматы, скоро приду. — Давай, прилетай скорее, — закрыв за ним дверь, Птица вернулся в комнату, щёлкнул все обогреватели и снова достал с полки старые шахматы, а Игорь, выйдя на улицу, вдохнул полной грудью сырой воздух, чувствуя себя одуревшим, пьяным от любви, наполнявшей его всего до самых краёв. Он не понимал, как попал в эту счастливую и будто не предназначавшуюся для него реальность, но был за неё безгранично благодарен. Спрятав руки в карманы, Гром направился в сторону магазина, но вдруг остановился, почувствовав на себе чей-то внимательный взгляд. «Ну и кого сюда принесло?» — обернувшись, он принялся искать наблюдателя, но кругом было безлюдно и тихо — только город ворчал моторами машин, и птицы хлопали крыльями, взмывая в вечереющее небо. «Точно, птицы!» — Игорь поднял голову и заметил сидящую на проводе крупную серую ворону, которая сверлила его взглядом и даже не шевельнулась, когда их глаза встретились. — Привет, — хмыкнул он. Ворона громко каркнула ему в ответ, расправив крылья, и перелетела с одного провода на другой, поближе. — Со мной пойдёшь, что ли? — усмехнулся Гром, повернув в сторону, и намеренно ускорил шаг. Ворона не отставала, перепрыгивая с проводов на столбы, фонари и ветки, пролетая мимо и опережая, пока не приземлилась прямо перед ним у порога магазина. — Чего тебе, ну? — Игорь не понимал, была ли эта ворона той самой, которая наблюдала за ним с Птицей, но то, что она требовала к себе внимания, было очевидно. — Давай-ка в сторонку, а то тебя затопчут. Гром отошёл подальше от людного входа, ворона вприпрыжку последовала за ним, помогая себе крыльями, и озорно ущипнула его брючину, что-то утробно проворчав. — Ты это, не борзей, слышь! — сев на корточки, он протянул вороне руку — та с сомнением на него посмотрела, пока не решив, был ли он достоин доверия, и гордо выпрямилась, желая показаться выше и авторитетнее других ворон, копошившихся в мусорном баке неподалёку. «Вот это я сходил за хлебушком... Фигня какая-то», - достав телефон, Игорь набрал номер Серёжи и снова попытался тронуть птицу за клюв, но та настороженно отпрянула. — Да, Игорь? — Птенчик, слушай, тут такое дело… — начал Гром и в последнюю секунду отдёрнул руку — осмелев, ворона попыталась цапнуть его за палец. — Грильяжа нет? — с лёгким разочарованием спросил Птица. — Не, другое. За мной ворона увязалась. — Ворона? — Ага, серая такая, большая, — Игорь с любопытством смотрел на пернатую незнакомку, и та смотрела на него с ещё большим любопытством. — Может, я надумываю, но она очень похожа на ту ворону, которая наблюдала за нами. — Вполне может быть, — серьёзно ответил Птица и на пару секунд замолчал, размышляя. — Скорее всего, она хочет награду за участие. — Мы её не то что бы приглашали, — фыркнул смешок Гром. — Но ладно. Нужно какое-то угощение? — Да, купи небольшую коробку перепелиных яиц — этого будет более, чем достаточно. — Понял, спасибо, — попрощавшись, Игорь спрятал телефон в карман и внимательно вгляделся в неотрывно наблюдавшие за ним мудрые чёрные глаза. Ворона на вид была старой — немного потрёпанная, с угольно-чёрным крепким клювом, сильными чешуйчатыми лапами и будто седыми, сероватыми волосками в перьях на голове. Она переминалась с ноги на ногу, боясь подойти к Грому слишком близко и в то же время будто желая проверить его на порядочность. — Подождёшь тут пять минут? — серьёзно спросил её Игорь, снова протянув руку. — Да не бойся, я понял, что ты кто-то типа свидетеля на свадьбе. Ворона щёлкнула клювом и отпрыгнула на полметра, но тут же передумала и подошла ближе. — Подожди здесь, ладно? — Гром не шевелился, гипнотизируя птицу, и та легонько ткнулась в его ладонь тёплым клювом. — Офигеть, я диснеевская принцесса, — он легонько погладил ворону по шее, улыбаясь. — Кому рассказать — не поверят. Решительно встав, Игорь направился в магазин, где взял то, что пожелал Птица, то, чего бы попросил Серёжа, и то, чего хотелось ему самому. Перепелиные яйца оставались последние, ещё и в большой коробке — взяв её, Гром подумал, что с таким подгоном ворона вполне могла себе позволить устроить настоящий широкий праздник на целую стаю, и не прогадал. Крупная серая птица ждала его на том самом месте, где они договорились, и когда силуэт Игоря оказался в обозримой близости, она подпрыгнула, хлопнув крыльями, и подлетела к нему навстречу. — Пошли, я принёс тебе угощение, — Гром зашёл в укромный переулок и принялся открывать коробку, с улыбкой наблюдая за тем, как ворона забавно бегала вокруг него в нетерпении, растопырив крылья, — Не знаю, как у вас это работает, но раз ты подглядела за Птицей, то передай своим, что он в надёжных руках. То есть, крыльях. Или лапах? Короче, у нас всё хорошо, и будет только лучше, обещаю. Ворона остановилась и повернула голову, внимательно глядя на него глазом-бусинкой и будто понимая каждое слово. — Держи, — поставив коробку на землю, Игорь отошёл, и в ту же секунду на неё слетелась стая ворон — судя по тому, что они старались не конфликтовать, а их грай скорее напоминал гомон на семейном застолье, чем разборку, это была одна семья. Ворона, которая преследовала Грома, на правах старшей расклевала яйцо первой и скромно отошла в сторону, что-то оглушительно-громко крикнув сородичам — те подхватили её клич, подняв головы к небу, и захлопали крыльями. Из-за сиреневого вечернего облака показалось тонкое очертание лунного глаза Отца-Ворона.

***

— Сказал, что на десять минут, а сам… Ой, — выйдя на звук открывшейся двери, Птица готов был осыпать Игоря возмущениями, ведь за двадцать минут его отсутствия он успел соскучиться, прибраться, расставить шахматы и в порыве заботы даже сварить кофе, который уже почти остыл, но лёгкой перепалке не суждено было случиться. — Это что такое? Это… — Это тебе, — заулыбался Игорь, протянув ему пышный букет огненно-оранжевых гербер с чёрной сердцевинкой, и Птица машинально взял цветы из его рук, немного растерявшись. — Мне? В смысле… — он не мог отвести взгляда от ярких цветов, не веря своему счастью. — Прямо мне? Как книжка тогда? — Прямо тебе, Птенчик, — Гром поставил пакет на пол и снял ботинки. — Цветочки аленькие, как обещал. — Они невероятно красивые, — прошептал Птица прижав букет к груди, и с благодарностью взглянул на Игоря. — Спасибо тебе, это очень неожиданно. Не зная, куда деть себя от нахлынувших чувств, он снова со священным трепетом посмотрел на герберы: — Точь-в-точь, как огонь, ну надо же… — Нравятся? — Гром приобнял его, поцеловав в висок, и Птица тут же как можно крепче обнял его обеими руками, став на цыпочки. — Очень! — зажмурившись, он прижался щекой к щеке, и Игорь почувствовал, как скулы начали болеть от улыбки. — Я подумал, что надо твои птичьи традиции поддержать нашими — у нас на всякие важные события принято дарить цветы. А, и торт! — Ты серьёзно? — Птица изумлённо смотрел на Грома, пока тот аккуратно извлекал торт из большого пакета. — «Грильяжный»… — прочитал Птица на коробке и спрятал лицо за букетом, пытаясь справиться с собой и закружившим его водоворотом эмоций. — Игорь, чтоб тебя! Откуда ты такой на мою голову свалился?! Гром смеялся, пытаясь поймать взгляд Птицы сквозь алые лепестки цветов, а за огромным окном на подоконнике уже собралась целая воронья стая, внимательно наблюдавшая за тем, что происходило в доме. Они принесли добрые вести о том, что счастливая реальность была обречена стать ещё счастливее.