Приручение

— Ну и денёк, — хлопнув дверью, Дима вышел из машины и окинул взглядом небольшой магазинчик ритуальных услуг, находящийся неподалёку от кладбища. — Сначала морг, теперь вот… — Да ладно тебе, это ж лучше, чем расчленёнку под мостами собирать! — ободряюще подмигнул ему Игорь, потянувшись до хруста в костях, и бодрым шагом направился в магазин. — Всё лучше, чем расчленёнку под мостами собирать, — фыркнул смешок Дубин, поспевая следом. — А в магазин нам зачем? — Нужно расширять сеть твоих полезных знакомств, — загадочно ответил Гром и, переступив порог, осмотрелся. Между плотно стоящими венками, стендами с искусственными цветами, катушками чёрных лент и рядами урн для праха едва ли можно было впихнуть что-то ещё, но маленькая сухонькая старушка в павлопосадском чёрном платке с аляпистыми розочками изо всех сил пыталась водрузить крышку гроба на невысокий пьедестал. Самого гроба рядом не наблюдалось и, видимо, солидная темно-коричневая крышка являлась богатым элементом интерьера. — Марь Степанна! — окликнул Игорь. — Ну вы чего — давайте помогу. — О, Игорёк! Ты, что ли? Здравствуй! Лёгок на помине — как раз мужской руки не хватает, подсоби маленько, — старушка с радостью переложила на него свою работу, отошла в сторонку и начала командовать. — Ну, давай, чуть левее и раз-два! Роскошная отполированная дубовая крышка весила едва ли не больше самого Грома, поэтому помощь Димы оказалась как нельзя кстати. Подбежав, он ухватился с другой стороны и сделал шаг вправо, едва не наступив на пластмассовые жёлтые лилии. — А это Дима — напарник мой, — представил его Игорь, пока они пытались впихнуть «экспонат» так, чтобы он не только стал ровно, но и не повредил венки, которые и так уже некуда было двигать. — Очень приятно, — из-за тяжести чуть навалившейся на него крышки Дубин немного вымученно, натужно улыбнулся старушке, пока та придирчиво разглядывала его со всех сторон и запоминала. — Видный такой, симпатишный и неженатый — что за девки нынче пошли? Вот в моё время всех ещё до присяги расхватывали! — к её разочарованию, кольца на безымянном пальце Димы не оказалось. — Так это мне ему тоже болтать всякое можно? Что тебе, то и ему? — деловито спросила она у Игоря, важно подбоченясь. — Можно и нужно, — ответил Гром. Вытерев вспотевшие ладони о джинсы, он отошёл в сторону, чтобы оценить проделанную работу — крышка стояла уверенно и ровно, игриво поблёскивая золотым крестом. — Тогда ладно, — женщина расцвела и заулыбалась Диме, прошедшему её проверку и дотошному осмотру. — Марь Степанна я. Цветочки продаю вот, веночки, а люди со мной поговорить страсть как любят. Смекаешь? — Да, вы осведомитель, получается, — Дубин утёр пот со лба. — Слово-то какое важное, ой! — она зарделась, как девушка, получившая неожиданный комплимент, и засеменила к прилавку. — Так, Игорёчек, тебе список свежих захоронений нужен? — Не, не сегодня, — Игорь присел на стул и, сняв кепку, пригладил волосы. — Сюда в последнее время часто менялы какие-нибудь приходят? Барыги? — А как же! — всплеснула руками старушка. — Им всем тут мёдом намазано: и менялам, и пьяницам, и, прости Господи, колдунам, которые всё свечи жгут да монеты бросают на перекрёстках; но ничего — прошёл их век. Николаич похлопотал, и теперь у нас всюду камеры стоят, вот! — Отличная новость! — оживился Гром и подался чуть вперёд. — А давно установили? — Да вот с неделю как, — старушка открыла свои записи для уточнения. — Неделя и три дня. Поставили у всех входов и дырок, через которые эти негодяи лезут. Вот тут, здесь ещё и вот у этой части забора — её ломают всегда, — женщина разложила перед ним распечатанный план кладбища со свежими пометками. — Ну Марь Степанна, ну чётко, как в аптеке! — Игорь просиял — совпадение было невероятно кстати, и с камерами можно было свободно отследить всех, кто заходил на кладбище и выходил. Дима разделял его ликование и довольно потирал руки в предвкушении. — Так, а вы сюда по какому делу? — переглянувшись с ними, заговорщическим тоном спросила женщина, понизив голос. — По работе, естественно, — пожал плечами Гром. — Ловим одного из «негодяев» — он нам тут встречу назначил ночью. — Вот это очень здорово, вот и споймайте гада! — бойкая женщина сжала свои маленькие ручки в кулачки. — А то развелось их тут, как тараканов. Но ничего, раз камеры есть, и полиция подоспела, точно спокойнее станет! Нашли моду — по кладбищам шастать, когда не надо! — Сделаем всё возможное, — ответил Гром, улыбнувшись, и кивнул Диме. — Ну что, идём? — Идём, — кивнул тот и, попрощавшись с милой, но крайне активной новой знакомой, вышел из магазина на свежий воздух. — Ой, погодите! — старушка, выглянув из магазина, окликнула их. — Вы ж к Николаичу, да? — Ага, — кивнул Игорь, обернувшись, и пояснил Диме. — Это сторож местный. — Передайте-ка ему, а то совсем с голоду помрёт, — бабулечка протянула бумажный пакет, плотно набитый пирожками. — И сами перекусите, а то глаза ваши голодные издалека видно. Там разные пирожки: и с капустой, и с повидлом, и с яйцом — кому как повезёт. — О, класс! Спасибо, Марь Степанна, — Гром охотно взял пакет и снова попрощался, махнув рукой. — С Богом, ребятки, с Богом! — она перекрестила их вслед и снова скрылась за дверью магазина. — Хорошие у тебя знакомые, — улыбнулся Дима, посмотрев на напарника, который принялся с аппетитом уплетать первый попавшийся под руку пирожок. — Угу, — кивнул он, жуя. — И информация всегда есть, и пирожки. С капустой, кстати, — он протянул Диме пакет. — Давай, тащи себе. Дубин тоже вытащил пирожок и откусил. — С повидлом. — Кайф, — одобрил Гром, направляясь прогулочным шагом за стену кладбища. — Смотри, мы сейчас идём к «Николаичу», как сказала Марь Степанна — к Вячеславу Николаевичу, это сторож. Классный дед, компанейский, байки всякие травить любит, анекдоты — не соскучишься. Его бытовка стоит на другом конце кладбища, но он её оборудовал и укрепил так, что теперь это настоящий дом, так что будем сидеть с комфортом и чаи гонять, пока ночь не наступит, и Ванька не придёт. Заодно отсмотрим записи с камер — вдруг обнаружим что-нибудь интересное. — Отлично, — воодушевился Дима, жуя пирожок, и его шаг стал заметно бодрее. — Кстати, я удивлён, что нам вполне хватило времени расшифровать Ванину карточку. Думал, дольше просидим. — Угу, — кивнул Игорь, поплотнее замотав шарф вокруг шеи, чтобы укрыться от налетевшего порывистого ветра. — Задержка психического развития, эпилепсия, суицидальных склонностей нет — это я запомнил. — Там препараты ещё были, я их выписал и прогуглил, — Дима открыл заметки в телефоне. — Короче, это всё нейролептики, а при эпилепсии, как я прочитал, их нежелательно давать — могут вызвать либо более частые припадки, либо побочки, но не все врачи с этим согласны, так что вопрос спорный. Короче, думаю, он именно из-за этих таблеток такой угашенный. — Угу, — снова по-совиному ответил Гром и мягко усмехнулся, вспомнив, как так же забавно отвечал ему Птица, демонстративно дуясь и поглядывая на него своими хитрыми янтарными глазами. Домой хотелось невыносимо. Дойдя до бытовки, он поднялся по небольшим деревянным ступенькам и постучал: — Дядь Слав! Вы тут? Это Игорь Гром. В бытовке послышались уверенные тяжёлые шаги. — Иду! — в двери показался высокий мужчина с окладистой седой бородой и тяжёлым взглядом исподлобья — собой он, скорее, напоминал монаха-отшельника, чем сторожа, и Дима удивился, насколько то, что рассказал о нём Игорь, не совпадало с внешностью. Встретив такого человека на улице, вряд ли подумаешь, что он добряк и балагур. — Привет, сынок! Сколько лет, сколько зим! — мужчина расцвёл на глазах и сгрёб Грома в крепкие объятия. — Ух похорошел, ещё сильнее возмужал! — Драсьте, — рассмеялся Игорь, приобняв его в ответ. — Вы тоже с годами только лучше! А мы вам пирожки от Марь Степанны принесли, вот, — он протянул пакет, и мужчина расплылся в довольной улыбке. — Что значит женщина! — важно заметил он, подняв палец. — Гордая, но сердце-то не камень — сама не придёт, а обо мне всё-таки подумала. Нет, никуда она не денется. Под венец пойдём — помяни моё слово! — Я вообще не сомневаюсь! — Игорь добродушно рассмеялся и представил своего напарника: — Знакомьтесь — это Дима Дубин, мой напарник и товарищ. — Напарник — это хорошо, а вот то, что напарник-товарищ — ещё лучше! — сторож протянул свою тёплую жилистую руку, и Дима крепко пожал её в знак приветствия, улыбнувшись. — Я Вячеслав Николаевич — дядя Слава. — Рад знакомству! Первое впечатление оказалось обманчивым — вся суровость внешнего облика ушла на второй план, как только Дубин рассмотрел под кустистыми бровями удивительно добрые синие глаза — точь-в-точь такие же, как у его покойного дедушки. Новый знакомый радушно их принял и завёл в свой домик, похожий внутри на обжитую охотничью сторожку: на одной из стен висели лосиные рога, служившие главным украшением интерьера, там же находился календарь на год с фотографиями забавных котят, напротив располагался небольшой диван, аккуратно накрытый шерстяным клетчатым пледом, а перед ним — обеденный столик с огромной вязаной ажурной салфеткой. Такими же разноцветными салфетками, только размером поменьше, был украшен комод, полки с чаем, кофе и крупами, на них же стояли часы и, как кульминация этого великолепия, ноутбук. «Либо дядь Слава фанат вязания крючком, либо это всё — подарки Марии Степановны, и она впрямь к нему неравнодушна», — Дима не мог не улыбаться, с любопытством разглядывая уютное помещение, в котором предстояло провести целый вечер и ночь. Оно ему нравилось и навевало воспоминания о детстве и дедушке, по которому он временами до слёз тосковал. — Не стесняйся, сынок, хозяйничай! — похлопал его по плечу мужчина, улыбаясь. — Вон там чай, если хочешь, там кружки, наверху печенье есть и сухари с изюмом. — Давайте я тогда всем чай сделаю, да? — предложил Дима, глядя то на Игоря, то на пожилого мужчину. — Давай! — Гром снял куртку и сел на скрипнувший диван — нужно было немного отдохнуть перед тем, как нырнуть в активную работу с головой. Заглянув в комод, Дубин на мгновение удивлённо замер, но затем, смеясь, вытащил три огромные пол-литровые кружки — меньше не было. — Дядь Слав, вот это объёмчики! — Нормальные кружки! — весело заулыбался сторож. — А чё там пить с этих мелких-то? Ни вкуса не почувствуешь, ни согреешься толком. Аргумент оказался абсолютно бесспорным, и пока Дима занимался чаем, Игорь с любопытством поглядывал в сторону ноутбука. — Говорят, камеры появились? — А то ж! — приосанился мужчина, подмигнув, и сел рядом. — Моя работа, сынок. Это я ходил в администрацию на поклон. Три раза ходил, если не больше — всю плешь им проел, но, как видишь, не зря! — Вы не представляете, как вовремя, — Игорь ему улыбнулся. — Будем сегодня с помощью ваших камер молодчиков ловить. По крайней мере, одного точно. — О как! — мужчина оживился и азартно потёр руки — видимо, работа уже давно не приносила такого интереса, как сегодня. — А кто ж такой будет? — Мальчишка-барыга — договорились с ним о встрече в половине второго ночи. А где он, там и другие братки подтянутся, — Гром с благодарностью взял у Димы тазик чая с дрейфующей долькой лимона и принялся греть замёрзшие обветренные руки. — Сказал, что можно зайти со стороны трассы — там дырка между старой и новой частями кладбища. — Да-да-да, вот через эту щель, будь она неладна, все и лезут! — закивал сторож. — Забить я её не могу — надо согласовывать, а кому какое дело до дырки на кладбище? Ну зато глаз там теперь висит, наблюдает! Встав с дивана, Вячеслав Николаевич взял ноутбук, отключил от блока питания и принёс, чтобы показать Игорю обзор с камеры. — Вот эта дырка, тут. Местность просматривалась, как на ладони, и захватывала часть улицы и часть кладбища. — Блеск! — Гром отхлебнул из кружки. Вернувшийся с чаем для себя и дяди Славы Дима поправил очки и внимательно осмотрел улицу, показанную на экране. — Ага, я понял, где это. Мы проходили мимо. — Проходили, точно, — кивнул Игорь. — Значит, Ваньку ждём отсюда. Идти нужно до… — он достал блокнот, куда записывал координаты. — Идти от дырки прямо до памятника с колоколом, а потом налево на свет фонарика. Старая могила около участка 38Б. — Рядом с 38Б есть склеп, за которым я уже давненько присматриваю — туда всякие любители острых ощущений лезут, — сторож увеличил одну из трансляций — камера была направлена на вход в склеп, с краю виднелся указатель с надписью «38Б», а по диагонали просматривалась старая могила с деревянным крестом. — Если это та самая могила, где мы должны встретиться, нам нереально повезло с видеонаблюдением, — Игорь жадно рассматривал картинку, стараясь запомнить каждую деталь. — Не, сынок, это не везение — я ж знал, куда надо «глаза» ставить. Это всё — самые проблемные места. — Да везение даже в том, что камеры так вовремя появились, — Дима был удивлён не меньше Грома, и его сердце замирало от предвкушения. Всё явно благоволило успешному проведению операции. — Значит, план такой, — Игорь отклонился на спинку дивана и сделал ещё глоток чая. — Ждём Ваню к половине второго, как договаривались, даже чуть раньше, к часу. Значит, нужно, чтобы к половине первого приехало подкрепление, но только не к самому кладбищу, а чуть поодаль, чтобы никого не спугнуть. Я пойду на встречу с Ваней, а ты, Дим, будь на связи с ребятами. Когда они понадобятся, я дам тебе знак. — Понял, — кивнул Дима. — Тогда я сейчас договорюсь со спецотрядом, а ты пока поспишь, может? — Ой не… — начал было Гром, но Вячеслав Николаевич его перебил: — Товарищ твой правильно говорит! Тебе в ночь идти, так что надо сил набраться. — Да я всё равно не засну, — Игорь поставил на стол кружку. — Полежи хотя б с закрытыми глазами, перезагрузись, — настаивал Дима. — Поверь, на трансляции с камер мы и без тебя посмотрим, а если что-то важное будет, то разбудим. — Ну ладно, меня, в принципе, долго уговаривать не нужно, — фыркнув смешок, Гром устроился на диване удобнее и, повернувшись на бок, накрылся пледом. К удивлению, в сон он провалился почти мгновенно, слушая голос Димы, объяснявший по телефону, сколько людей ему было нужно, и где именно они должны были ждать.

***

Серёжа нерешительно потоптался у порога квартиры, куда приходить без Игоря было странно и даже неправильно, особенно в такой поздний час. «Ещё не поздно уйти», — сказал он сам себе, надеясь, что Птица услышит его слова и как-нибудь отреагирует. «Уходи, — равнодушно хмыкнул голос в голове. — Только потом не ной, не лезь на стену и не перекладывай на меня свои тревоги. Я, знаешь ли, тоже не железный и не обязан прилетать к тебе по первому зову на помощь». «Но прилетаешь же», — улыбнувшись уголком губ, Разумовский приложил ладонь к груди и почувствовал, как от сердца по всему телу разлилось тепло. «Потому что ты — хилый маленький воронёнок, и у нас с тобой одно тело», — хмыкнул голос в голове. «А ещё потому, что ты меня всё-таки любишь». «Размечтался! — возмутился Птица. — Если ты разок поймал меня на добром слове в свой адрес, это ещё совершенно ничего не значит». Ощущения противоречили словам, и Сергей вновь почувствовал приятное тепло, словно от мягких объятий, и невесомое прикосновения перьев к щеке. Медленно выдохнув, он собрался с мыслями, отрепетировал то, что должен сказать при встрече, и коротко нажал кнопку звонка, будто давая себе ещё один шанс уйти — если не услышат, значит, не судьба. Но за дверью послышались торопливые шаги и «иду-иду!», от которого Серёже стало и волнительно, и легко — наверное, именно так себя чувствует тот, кто причалил к маяку за минуту до шторма. — Здравствуй, Серёженька, заходи! — Елена Львовна радушно открыла ему дверь, тепло улыбаясь, и с беспокойством оглядела его от макушки до пят. — Боже мой, ты что, пешком шёл? — Здравствуйте! — немного виновато улыбнувшись в ответ, Разумовский сделал шаг в квартиру. — Нет, просто таксист не с той стороны во двор заехал, а я решил, что дойду сам, но начался ливень, и… И вот. А зонт дома забыл. Опустив глаза, он обречённо посмотрел на свои мокрые джинсы и машинально отжал волосы, как после душа. «А я говорил про зонт», — заметил Птица, хмыкнув. — Главное, что ты долго не был под дождём, — женщина заботливо взяла у него куртку. — Давай я повешу, а ты иди в ванную — там на стиральной машине лежит фен, высуши волосы хорошенько, чтобы не простыть. Ноги не промочил? — Нет-нет, всё хорошо — джинсы сейчас высохнут, ерунда, — Разумовский снял кроссовки и ещё немного неловко потоптался в прихожей. — Я буквально на часок к вам — не суетитесь, не готовьте ничего особенного, и простите за беспокойство в такой поздний час. — Ты совершенно ничем меня не обременяешь — даже наоборот, — искренне сказала Елена Львовна, разложив куртку Серёжи на сушилке для белья, предусмотрительно оставив вторую половину для верхней одежды Фёдора Ивановича, который наверняка тоже не был любителем зонтов. — У нас с Федей редко бывают гости, а тебя мы всегда рады видеть хоть днём, хоть ночью. Помнишь, что я сказала в прошлый раз? — Вы сказали, что я могу звонить или приходить в любое время, если вдруг Игорь сильно задержится на работе, и мне станет тревожно, — процитировал её Сергей, чувствуя, как на душе постепенно становилось легче. — Всё верно, а ещё то, что ты можешь приходить без повода, — заколов волосы шпильками, она снова ему улыбнулась и легонько погладила по плечу, как диковатого, неприрученного зверька. — Это не рядовая вежливость. Здесь ты тоже дома. Последние слова затеплились в сердце Разумовского ярким огоньком, и он искренне улыбнулся в ответ, плавно опустив напряжённые плечи. Находившийся всё время начеку Птица тоже будто выдохнул и решил никак не комментировать происходившее — Елена Львовна прекрасно знала о его существовании, но не вела себя заискивающе-подозрительно или испуганно, Сергею ничего не угрожало, а значит, можно было просто слушать и наблюдать. — Это очень ценно, правда, — с такой же искренностью ответил Серёжа и немного оттаял. — Я… Я тогда волосы высушу и вернусь. — Конечно, а я пока чай поставлю. Кофе не предлагаю — не нужно тебе ещё сильнее сердце тревожить, — женщина упорхнула на кухню, но тут же выглянула из-за дверного проёма. — Федя должен скоро прийти, поужинаешь с нами? — Давайте, не откажусь, — согласился Разумовский, хотя у самого от накатывающего волнами страха за Игоря весь день кусок в горло не лез. Зайдя в ванную, он закрыл дверь и всмотрелся в своё отражение — глаза на мгновение поменяли цвет с серо-голубого на янтарный. «Ого, молодец, — без капли сарказма похвалил его Птица. — Надеюсь, ты согласился не из вежливости. Нам действительно надо поесть, иначе будет только хуже». «Я знаю, — кивнул Серёжа, подключив фен. — Постараюсь, обещаю тебе». Птица затих, приняв обещание на веру, и продолжил ощущать, слушать и наблюдать. Ему очень нравилось чувствовать поток тёплого воздуха, превращавший липнувшие к лицу мокрые волосы обратно в мягкие и послушные; и ему не терпелось изучить квартиру глазами Сергея — дома у семьи Прокопенко было множество интересных винтажных вещиц, фарфоровых статуэток, фотографий и пластинок, и если бы Птице дали волю, он провёл бы целые сутки, рассматривая окружавшую его уютную обстановку в мельчайших деталях. «Тебе нравится здесь», — заметил Разумовский, улыбнувшись своему отражению, и поправил волосы, уложив их на привычный пробор. «А чему ты удивлён? — в голосе Птицы послышалось недоумение. — Это проверенное место, мы здесь уже были, нам не угрожают, и тут очень много интересных вещей, которые ты бы, кстати, убрал на антресоль и позабыл!» «Ты можешь доставать все вещи, которые тебе нравятся, и пользоваться ими — я же не против», — аккуратно положив фен обратно, Сережа вышел из ванной и щёлкнул свет. «Да что ты говоришь!» — иронично хмыкнул голос в голове. «Ты снова себе что-то выдумал, — терпеливо объяснял Разумовский. — Я убрал все старые вещи дома при переезде, чтобы расчистить пространство — откуда мне было знать, что они тебе нравятся?». «Ага, то есть, если бы я после очередной стычки сказал тебе, что хочу заваривать чай в чайнике с гусем, ты бы просто взял и согласился?» — ультимативно спросил Птица. «Ну да, — пожал плечами Сергей, будто ответ был максимально очевиден. — Более того, я был бы рад поговорить с тобой на подобную бытовую тему. Это бы значило, что ты потихоньку начал воспринимать дом домом, а не клеткой». «Именно поэтому я ничего и не говорил! И вообще, ты мне рот таблетками затыкал — какие уж там объяснения!» — оставив за собой последнее слово, Птица исчез из сознания, словно спрятавшись подальше от резко нахлынувших чувств, но тут же появился теплом в груди, извиняясь за свою вспыльчивость. Несмотря на очевидный прогресс, признавать некоторые вещи ему всё ещё было трудно — особенно в диалоге с Разумовским, перед которым показывать свои слабости до сих пор ощущалось чем-то унизительным. Мягко усмехнувшись и покачав головой, Серёжа прошёл на кухню, где как раз засвистел чайник, и Елена Львовна поспешила выключить плиту. — Тебе чёрный чай или зелёный? — спросила она, бережно поставив на стол две фарфоровые синие кружки и тарелку с ароматным домашним печеньем. — Могу заварить мяту с ромашкой. — Да, давайте мяту с ромашкой, если можно, — сев за стол, Разумовский медленно расслабленно выдохнул — неловкость то появлялась, то постепенно его отпускала, и он медленно, но верно переставал чувствовать себя прибившимся к добрым людям беспризорным котёнком. — Отлично, — с лёгкостью балерины женщина достала с верхней полки жестяную банку, насыпала щедрую горсть в пузатый кобальтовый заварник и залила кипятком. Серёжа наблюдал за ней, мягко улыбаясь, и подмечал, как она, в отличие от него, плавно, неторопливо двигалась, словно танцуя вальс, и в каждом её жесте таилось что-то неуловимо аккуратное и заботливое, будто привитое с самых ранних лет и оттого ставшее естественным. — Если нужен сахар, то вот, — Елена Львовна поставила причудливую сахарницу в виде хрустального ведёрка. «Ух ты! У нас дома такой нет, — оживился Птица. — Это шестидесятые? Спроси». — Какая сахарница необычная, — Серёже всегда так грело душу «у нас дома» из уст Птицы, что он даже не стал возражать. — Это шестидесятые? — Конкретно эта — нет, хотя я точно помню такую же сахарницу у мамы, — женщина задумалась, обернувшись. — Наверное, их действительно выпускали с шестидесятых и до ранних девяностых. Эту нам подарили на свадьбу с Федей — чтобы жизнь сладкой была. — Получается, пожелание сбылось? — Разумовский подпёр подбородок кулаком, внимательно слушая. — Ну как тебе сказать, — Елена Львовна тихо рассмеялась, — С одной стороны, конечно, да — Федя замечательный муж, а с другой стороны, его работа — сам понимаешь. Поэтому я тебя сразу предупредила, чтобы ты при первой же мысли о чём-то плохом приходил ко мне, — она села напротив и ободряюще улыбнулась. — Не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. — Да я как-то привык всё сам, — повёл плечами Серёжа, но женщина категорично покачала головой. — Не надо, милый, поверь мне — если есть хотя бы минимальная возможность не оставаться в такие минуты наедине с собой, ею надо воспользоваться. Я знаю, о чём говорю — сама пережила в одиночку Федины ночные вызовы, сутки без новостей, звонки из больниц… — она вздохнула, поджав губы. — Это всегда такая тревога, которая выматывает, не оставляя ни малейших сил хоть на что-нибудь, что могло бы отвлечь. — Я как раз пытался занять себя, но ничего не вышло, — понимающе кивнул Разумовский, поглаживая золотистый ободок кружки кончиками пальцев. — Обычно работа мне помогает, и я могу включиться в неё настолько, что не замечу, как пролетит время, но… Видимо, не сегодня. — Потому что ночь? — пустая кружка медитативно наполнилась чаем, и в нём мягким отблеском отразился уютный тускловато-жёлтый свет люстры. — Отчасти да, — согласился Серёжа, подняв взгляд. — Я понял, что за всё время, что мы живём вместе с Игорем, он всегда возвращался на ночь домой. Мог задержаться допоздна, но всегда возвращался. — И в этот раз вернётся, только ближе к утру — это абсолютно нормально. Ночь — такое же время суток, как и день — ни лучше, ни хуже, — уверенно сказала Елена Львовна, глядя в беспокойные серо-голубые глаза. — Страх ночи — это «повзрослевший» детский страх темноты. Ребёнок боится темноты, потому что богатое воображение не даёт ему покоя — кажется, что в ней притаилась опасность. Потом он вырастает и проецирует тот же самый страх на ночь — время, когда на улицах становится пусто, и лучше всем быть дома, ведь кто знает, что там поджидает за углом, да? — Да, — уверенно согласился Сергей, слыша то, о чём догадывался сам, но никак не мог озвучить. — Я в детстве боялся и темноты, и ночи. Правда, не того, что в ней пряталось, а того, что она могла задушить. — Вот видишь, — женщина сочувственно поджала губы и отпила чай. — А что тебе помогало? Вам же наверняка нельзя было спать с включённым светом или ночником. — Птица рассказывал сказки, и я под них засыпал, — честно признался Разумовский, грея руки о кружку, и почувствовал, как Птица шевельнулся в груди, насторожившись. — Это именно то, о чём я тебе говорила — нельзя оставаться один на один со своими страхами, — продолжала объяснять Елена Львовна, и её спокойные рассуждения действовали на Серёжу почти убаюкивающе. — У тебя всё равно так или иначе появился тот, кто разделял твои чувства, поэтому, говоря, что справляешься исключительно сам, ты с одной стороны прав, но с другой — немножко лукавишь. «Вот, послушай внимательно!» — подал голос Птица, почувствовав поддержку со стороны. — Не беспокой Птицу без лишней надобности. Дай отдохнуть своей внутренней опоре, ладно? — она доверительно смотрела, не отводя глаз, как мать, пытавшаяся найти подход ко взрослому сыну. — Хорошо, — согласился Разумовский, ощутив приятное тепло в груди — ещё не облегчение, но и не предельное напряжение, сковавшее его свинцовой броней почти на весь день. — Я привык всё рассказывать либо Игорю, либо Диме, и советоваться с ними, а в ситуации, когда их нет рядом, у меня просто не остаётся выбора. — У тебя есть я и Федя — люди с большим опытом и немного другим взглядом на жизнь — порой бывает важно услышать иную точку зрения. — Мне ужасно неловко вас беспокоить, даже сейчас… — начал было Сергей, но Елена Львовна смерила его усталым добрым взглядом. — Ты не чужой человек, Серёжа, пойми. Не чужой и не одинокий — всё, та часть жизни закончилась, — с каждым новым словом сердце Разумовского взволнованно подпрыгивало — было так странно осознавать, что давняя детская мечта быть принятым в семью стала реальностью, а он до сих пор не знал, как правильно на это реагировать. — Мы с Федей только рады быть полезными — этого очень не хватает в нашем возрасте, поверь. Мы же ещё совсем не дряхлые старики — у нас есть душевные и физические силы, и нам всё так же важно быть нужными. Разумовский вдруг понял, что пыталась донести до него Елена Львовна, и его взгляд просветлел. Детдомовское детство возвело между ним и старшим поколением невидимую, но ощутимую стену, из-за которой было невероятно сложно избавиться от навязчивого, стойкого ощущения, что людям, годящимся ему в родители, не было и не могло быть дела до его жизни. Он оставил надежду понять взрослых тогда, когда окончательно в них разочаровался и сделал однозначный вывод о том, что его никто не заберёт в семью, да и к тому же, череда лиц, мелькавших перед ним в совсем юном возрасте, никогда не были искренними: они просто выполняли свою работу, и им не хватило бы ни души, ни сил, чтобы по-настоящему полюбить каждого, оказавшегося в приюте. Давняя глубокая обида на старших привела к тому, что Серёжа старался избегать с ними личного общения и даже не пытался отождествлять или ставить себя на их место — максимально глупая, незрелая, но прочная позиция, годами защищавшая уязвимого одинокого «воронёнка», спрятавшегося в самом сердце за крыльями надёжного строгого защитника. — Простите, если я выгляжу, как дурак, — начал Разумовский, желая всё объяснить, и провёл ладонью по лбу, собираясь с мыслями. — Я всё понимаю, но в то же время как будто думаю об очевидных вещах впервые. — Ты совсем не выглядишь, как дурак, — обнадёжила его женщина. — Нормально, что мы не задумываемся о каких-то моментах, даже если они кажутся очевидными. — Дело не совсем в этом. У меня достаточно непростой опыт общения с людьми постарше, — Серёжа сделал глоток чая. — Один из психологов, работавших со мной, говорил, что, несмотря на развитую эмпатию, я часто просто зеркалю поведение одних людей по отношению к другим. Например, я вижу, что Игорь старается не тревожить вас проблемами, и следую его примеру, даже не задумываясь о том, что вам это может быть важно. Точнее, я понимаю, что для вас Игорь важен, и вам хочется знать о том, что происходит в его жизни, но он вас бережёт от каких-то подробностей — это логично. Я же не могу быть значимым, — его голос едва слышно дрогнул, — поэтому тем более не должен вас беспокоить. В общем, я, наверное, запутанно сказал, но… — Почему ты не можешь быть значимым? — искренне удивилась Елена Львовна. — Потому что я… Ну… — Серёжа беспомощно изогнул брови, будто ответ вертелся на языке, но произнести его требовало огромного труда и смелости. — Значимость не по крови передаётся, — принялась объяснять женщина, рассмотрев в растерянном Серёже травмированного одиночеством детдомовского мальчика, который, даже доказав миру свою значимость, прожил всю жизнь с мыслью о том, что он никому не сдался, и в каждой семье он — чужак. — Игорёк ведь тоже не мой сын, а люблю его всей душой. Если тебе не повезло встретить нормальных взрослых в детстве и юношестве, то это не значит, что все настроены враждебно и не готовы тебя принять, правда? — Правда, — Разумовский заулыбался, подняв взгляд — было так странно рассуждать о таких простых вещах, но, как оказалось, маленькому воронёнку, которого однажды так сильно ранили взрослые, было необходимо услышать слова поддержки и осознать себя принятым. — Ну вот, — Елена Львовна тепло ему улыбалась. — Так или иначе, все мы дети — можем быть бесконечно мудрыми и опытными, но потом кто-нибудь случайно задевает то, что так болело в нежном возрасте, и оказывается, что эта боль всегда была на месте, да теперь ещё и отзывается вдвойне, хотя мы с высоты своих лет были уверены в том, что давным-давно всё прожили и переросли. У каждого есть тонкая грань, где заканчивается взрослый, и начинается ребёнок. С Сергеем Разумовским я уже была знакома, а вот с маленьким Серёжей повстречалась только сейчас. То, что маленький Серёжа боится, не верит и не доверяет — это абсолютно нормально. Сергей засмущался, покраснев до корней волос, и, спрятав очередную улыбку в кружке с чаем, почувствовал, как каждое сказанное слово начало прорастать в нём самыми тёплыми эмоциями, от которых в груди становилось тесно. Елена Львовна была бесконечно права, и сейчас перед ней сидел брошенный взрослыми обиженный мальчик, который, несмотря на предательства и страхи, осторожно потянулся к ней сердцем. — Можно… — он запнулся, испугавшись своей дерзости, и робко посмотрел на женщину. — Можно я вас обниму? — Ну конечно! — она счастливо заулыбалась и бережно обняла Серёжу в ответ, когда тот подошёл к ней и заключил в крепкие объятия, в который раз за день с облегчением выдохнув. — Всё у тебя будет хорошо, — приговаривала Елена Львовна, успокаивающе поглаживая его по голове. — И у Игоря всё будет хорошо. Впереди у вас долгая счастливая жизнь — можешь мне верить, у меня очень хорошая интуиция. — Я верю, — Серёжа кивнул и, зажмурившись, на мгновение прильнул щекой к её плечу — точно так же, как когда-то прижимался к тёте Софье, ревниво обнимая её на виду у других детей. — И сам себе говорю, что нас ждёт только лучшее, но снова и снова возвращаюсь к одной и той же гадкой, страшной мысли, которая всё портит. — Расскажи, — женщина участливо посмотрела в его печальные глаза. — Мы сегодня все твои страхи прогоним — говори, пока не перестанет болеть. — Вы никогда не слышали фразу «кто много смеётся, потом много плачет»? — осторожно спросил Серёжа, сев за стол уже не напротив Елены Львовны, а рядом с ней. — Нет! — она удивлённо хмыкнула. — Глупость какая! Кто тебе такое сказал? — Воспитательница, когда меня ужасно что-то насмешило, и я никак не мог успокоиться, — придвинув к себе свою кружку чая, Сергей сделал глоток и задумался. — Обстоятельств не помню, но эта фраза так прочно засела в голове, что я каждый раз ждал горя после веселья. Возможно, именно тогда я заработал тревожное расстройство, потому что жил в вечном ожидании расплаты и радостными моментами по-настоящему не наслаждался. — Ну какой кошмар! — неодобрительно покачала головой женщина, внимательно его слушая и обнимая свою кружку изящными пальцами. — Что у вас за педагоги такие были? — Думаю, она сказала, не подумав — так часто бывает, — пожал плечами Разумовский и взял печенье, почувствовав, как аппетит постепенно начал возвращаться. — По крайней мере, она точно не хотела выжечь на мне эту фразу клеймом, но вышло, как вышло. Вы сказали, что, повзрослев, кажется, будто ты перерос какие-то вещи, но на самом деле они всегда рядом — с этими словами у меня именно так и сложилось, я их невольно пронёс через всю жизнь. И понимаете… — сердце снова пропустило сквозь себя колючий холодок и сжалось от нахлынувшего страха. — Я очень счастлив с Игорем… — И ты всё ждёшь, что наступит расплата за это счастье? — в глазах собеседницы застыл настоящий ужас. — Боже, Серёженька, выброси из головы эту чушь! — Ещё моё прошлое наслаивается, и я постоянно думаю о том, что жизнь точно должна меня очень жестоко наказать, — Разумовскому было сложно удержать поток болезненных откровений. — Я невольно жду того, что судьба в одночасье отнимет всё то, что я обрёл. Поэтому сейчас мне страшно и за жизнь Игоря, и, как бы малодушно это ни прозвучало, за себя, потому что… Ну вот же удобный случай для расплаты, разве нет? — Нет-нет, это всё большой обман, и ты должен избавиться от этой установки как можно скорее, — мягкий голос стал звучать твёрже и убедительнее. — Если бы этот принцип действительно работал, Федя с Игорем остались бы без дел — все бы и так автоматически получали по заслугам. Если бы все понимали, что за радостью следует горе, никто бы не радовался. И ещё очень много других «если». — Я вроде понимаю и пытаюсь сопротивляться, но как же сложно вытащить эту дурацкую иррациональную составляющую из подсознания, — Сергей вздохнул и откусил печенье. — Давай так, — задумчиво протянула Елена Львовна, постукивая ногтями по стенкам кружки. — Каждый раз, когда тебе кажется, что ты заслужил плохого, думай о том, что хорошего ты заслужил не меньше. Если в твоём понимании судьба должна карать, то и миловать ей тоже под силу, верно? Серёжа кивнул, заинтересованно слушая, и потянулся за ещё одним печеньем. — Значит, перенастрой себя. Почему сегодняшняя операция Игоря должна вдруг стать шансом для расплаты, а не для награды? — женщина ободряюще улыбнулась ему и подлила ещё чаю из заварника. — За проступки ты уже заплатил. Да и вообще, дай своей новой жизни идти так, как она идёт — без ограничений и условий. — Ограничения и условия делают её чуть более понятной. — Всё верно, поэтому ты и держишься за правило «после хорошего — плохое, а за проступки — кара небесная» — как бы удивительно ни прозвучало, но с такими сложностями тебе проще жить, — расщёлкав его проблему, как орешки, Елена Львовна довольно приосанилась и поправила шпильки в высоко убранных волосах. — Когнитивное искажение, — задумчиво согласился Серёжа, пытаясь собрать воедино поток мыслей и озарений, которые сыпались на него сегодня, как из рога изобилия. — Вы правы. — А ещё я думаю, тебе важно всё контролировать, — посмотрев на часы, женщина встала со своего места, чтобы разогреть ужин — вот-вот должен был прийти Фёдор Иванович. — Всё-таки ты занимаешь крупную руководящую должность, твоя работа зависит напрямую от тебя, плюс Птица — наверное, за ним тоже приходится следить. У тебя всё схвачено, но очень важно понимать, что невозможно проконтролировать, просчитать или предугадать каждую деталь, так что стоит попробовать довериться течению жизни и не искать при этом особые смыслы. Пусть будет, как будет. — Вы не поверите, но я совсем недавно говорил Игорю об этом же! — рассмеялся Разумовский. — С умным лицом объяснял ему, что контроль нужно порой отпускать, а сам на том же и попался. — Это, кстати, тоже абсолютно нормально, — заулыбалась она, расставляя тарелки. — Чужой пример всегда виден лучше, даже если мы — знатоки своих пороков слабостей. И самого себя очень сложно слышать — зато к совету со стороны всегда больше внимания. — Вы не представляете, как мне полегчало, — Сергей смотрел на Елену Львовну с восхищением и благодарностью. — Спасибо вам огромное. Мне, правда, очень не хотелось грузить вас своими переживаниями, но… — Если бы маленький Серёжа решил остаться колючим ёжиком и ни в коем случае не подпускать к себе никого из старших, то ты ничего бы не рассказал, — мудро заметила она, снова присев рядом, и по-матерински нежно улыбнулась. — Спасибо тебе за доверие. В дверь позвонили. Приобняв Серёжу ещё раз, Елена Львовна побежала открывать, и Разумовский, проводив её взглядом, свободно расправил плечи, словно чугунные цепи, намертво сковавшие его крылья, пали под лёгкой женской рукой. «Значит, ты маленький колючий ёжик? — прозвучал в голове насмешливо-издевательский голос. — А я всё думал — какой-то неправильный у меня воронёнок!» «Ага, вот и не летает!» — усмехнулся Серёжа в ответ и вышел следом за Еленой Львовной, чтобы поздороваться с её мужем. — Привет, Леночка, — Фёдор Иванович приобнял её и чмокнул в щёку, сняв мокрую от дождя фуражку. — Ну и погодка там разыгралась — ветер с ног сбивает… — Добрый вечер! — улыбнулся Сергей, показавшись из-за двери кухни. — Серёжка, привет! — радушно заулыбался Прокопенко, крепко пожав его руку, и тоже приобнял, похлопав по плечу. — Какой же ты молодец, что приехал! — Спасибо, что пригласили, — сейчас Разумовский понял, что это была действительно хорошая идея, и если бы он не поехал, то сейчас сидел бы дома и не понимал, куда себя деть. — Ну всё, теперь ты попался и никуда не уйдёшь, — хитро рассмеялся полковник, прищурившись. — У нас, как в том анекдоте: вход — рубль, выход — десять. — Не откуплюсь! — рассмеялся Серёжа и прошёл обратно на кухню, где уже хлопотала Елена Львовна, раскладывая по тарелкам горячий ужин. — От Игоря никаких новостей? — с робкой надеждой спросил он, глядя на Фёдора Ивановича, который, вымыв руки, вытер их кухонным полотенцем и сел за стол. — Давай я вкратце расскажу, чтоб душа твоя немного успокоилась, — мужчина взял кусочек хлеба и намазал его острой аджикой. — Было два пути поймать мальчишку-барыгу: вломиться в предполагаемую квартиру, где он проживает, либо дождаться, пока он позвонит сам — контакты передали через общего знакомого под предлогом, что Игорь ищет антиквариат. — Да, я писал для него что-то вроде речи, — кивнул Серёжа, вспомнив. — Чтобы всё убедительно звучало. — Ишь, командная работа! — ухмыльнулся Прокопенко в усы. — Ну так вот, первый вариант задержания достаточно опасный и более рискованный — всё-таки дом жилой, многоэтажный, а у пацана была бомба, хоть и муляж, да и квартиру нужно было вычислять, соседей опрашивать… Второй вариант отличный, но долгий по времени. Сегодня Игорёк с Димой думали, что спокойно в отделе просидят, но получили заветный звонок и договорились о встрече ночью на кладбище. — На кладбище? — обернулась Елена Львовна, прижав руку к груди. — Господи, жуть какая. — Да чего жуть? — пожал плечами её муж, жуя бутерброд. — Свежий воздух, лесок, соседи снизу не проблемные. — Всё тебе шутить, Федь! — Я ж не шучу! Кладбище — это прекрасно, — принялся объяснять Прокопенко. — Вдали от большого скопления людей, плюс можно и самому спрятаться в случае чего, и отряд целый скрыть. Кстати об отряде, — он перевёл взгляд на притихшего Серёжу, который внимательно слушал его, не сводя глаз, — с ребятами работает подкрепление, среди которых даже сапёры есть на всякий случай. Так что отставить переживания — у них там подушки со всех сторон, куда ни упади. — Это хорошая новость, — взгляд Разумовского просветлел. — Я раньше злился на то, что постоянно просил Игоря беречь себя, а он просто кивал и абсолютно ничего для этого не делал. — Не-не, он сейчас и броник носить научился, и помощью не брезгует, потому что приоритеты расставил верно в кои-то веки, — Фёдор Иванович кольнул вилкой маринованный огурец. — Получается, Игорёк первый раз при тебе в ночь ушёл? — Угу, — кивнул Серёжа, жуя макароны по-флотски. — Сколько ещё этих ночей будет — ой! — отмахнулся Прокопенко. — Поначалу страшно, а потом привыкнешь. В нашей работе всякое бывает, а ты ещё и связал жизнь с человеком, у которого вот такое, — он показательно развёл руками, — шило в одном месте. Разумовский рассмеялся, отметив, что его беспокойное сердце, наконец, бросило попытки расшибиться о грудную клетку, и он снова находился в настоящем моменте, а не запертым внутри своих мыслей о жутком прошлом и ничего не обещавшем будущем. — А сам-то! — усмехнулась Елена Львовна, окинув мужа скептическим взглядом. — Сам я примерный семьянин и очень аккуратный человек, Леночка, — предельно честно сказал полковник, глядя на свою жену невинными глазами — та не выдержала и тоже фыркнула смешок, покачав головой. — В общем, поверь мне, в данной ситуации нужно просто верить Игорю и ждать, а ожидание лучше коротать в компании, — тепло улыбнулся ему Прокопенко, подмигнув. — Всё будет хорошо — мы рядом. — Спасибо вам, — Разумовский с искренней благодарностью смотрел то на Елену Львовну, то на Фёдора Ивановича, лелея новые ростки любви, пробившиеся в его душе сквозь закостенелые страхи и сомнения. — Вы меня будто встряхнули и собрали заново по кусочкам. — Это же замечательно! — Елена Львовна вся засветилась от счастья, как яркий огонёк маяка. — Значит, всё не зря. — Оставайся ночевать, Серёж, серьёзно. Встретишь Игорька тут, а домой поедете уже вместе, — предложил ему Прокопенко. — Ты нас совсем не потревожишь, правда, Лен? — Конечно, — согласилась женщина, не раздумывая. — Постелю тебе на диване — места полно. А если вдруг ночью паника нахлынет, мы приведём тебя в чувства. Серёжа поймал себя на мысли, что возвращаться в пустую квартиру ему совершенно не хотелось — тишина и крадущаяся на мягких лапах хищница-ночь, могли с лёгкостью разрушить всю магию спокойствия и уверенности, которой его так старательно окружили супруги Прокопенко. — Я точно вас не обременю? — на всякий случай уточнил Сергей перед тем, как согласиться. — Точно! — в один голос сказали они, и у Разумовского не осталось никаких сомнений. — Тогда я буду очень рад задержаться у вас подольше. — Ну вот и чудесно, — Фёдор Иванович смотрел на него с заботливой, отеческой теплотой в глазах. — Сейчас включим какой-нибудь добрый советский фильм, потом ещё чаю с вареньем попьём, глядишь — уже и спать пора, а утром проснёшься от звонка Игоря, и все твои страхи окончательно уйдут.

***

— Игорь! Игорь, вставай, уже почти полночь. Гром проснулся от бережного, но крепкого прикосновения к плечу и сел на скрипнувшем диване, не сразу поняв, где находился. Дима сидел в кресле рядом, пил чай и неотрывно смотрел в экран ноутбука, боясь пропустить что-нибудь важное, дядя Слава тоже потягивал чай и разгадывал кроссворды. — Ну-ка, сынок, ты точно должен знать, — обратился он к Грому. — Удар снизу вверх, восемь букв. — Этот, как его… — Игорь потёр заспанные глаза, приходя в себя. — Апперкот. — Точно, подходит! — сторож увлечённо вписал слово и посмотрел на экран. — Ну что, никого пока? — Никого, — вздохнул Дима, сняв очки. — Ещё полчаса спокойствия, и начнётся. — И закончится, — ободряюще сказал Гром, улыбнувшись, и отхлебнул из его кружки, взяв сухарик. — Не переживай — не впервой. Следующие несколько минут все сидели в напряжённой тишине, ожидая появления Ивана на экране. Игорь прокручивал в голове возможные варианты событий и невольно вспоминал Ванину карточку, подробности из которой ощущались такими же раздражающими, как камешек в ботинке. «Эпилепсия, блин… Странно, что ни заведующая, ни медсестра об этом не сказали и не вспомнили — болезнь-то приметная. Вряд ли можно так просто забыть приступы, когда человек падает и начинает трястись в конвульсиях, пуская пену изо рта. Я видел однажды — на всю жизнь запомнил. Нет, какая-то херня. Скорее, повод выписывать нейролептики. Мутный психиатр какой-то, который с ним работал, надо бы его найти. Но это потом, всё потом». — Вот он! — выпалил Дима, показывая на экран, и аж привстал со своего места. — Он же? — Он, — кивнул Гром, жуя сухарик, как ни в чём ни бывало. — Давай смотреть, куда пойдёт. Ваня выглядел точно так же, как тогда у Игната, и его рюкзак на вид был таким же тяжёлым — значит, муляж взрывчатого устройства находился на месте. Протиснувшись в дырку между двумя заборами, разделявшими старое и новое кладбище, он поправил капюшон и огляделся, а затем уверенным шагом вышел из кадра. — Переключи, — Игорь показал на видео с камеры, которая смотрела на склеп. — Он должен сюда подойти. Все трое сгрудились у ноутбука, боясь даже моргнуть. — Долго идёт что-то, — начал переживать Дима. — Может, всё-таки мы неправильно определили? — Ну смотри — тут 38Б, — дядя Слава показал на экран узловатым пальцем. — Вам же сказали именно 38Б? Значит, будет рядом. Игорь едва дышал, нервно покусывая губы — азартное напряжение, как в казино, захватило его настолько, будто он поставил всё на свою победу. И не проиграл. — Да! — он хлопнул рукой по столу, когда увидел приближавшийся силуэт. — Всё, у нас джекпот по камерам! Открыв покосившуюся оградку, окружавшую старую могилу с деревянным голбецом — символичной резной крышей на кресте, Ваня сел на скамейку, достал фонарик и зажёг его, положив на стол рядом — условный сигнал. Пошарив в кармане, он нащупал коробок спичек, и через мгновение под «крышей» загорелась лампада. Эта могила уже не раз оказывалась местом встречи, судя по тому, как парень уверенно до неё добрался почти в кромешной темноте, как сориентировался на месте и теперь спокойно сидел в ожидании, обнимая рюкзак и то и дело протягивая руки к живому огоньку. — Пойду, — Игорь решительно встал, не сводя глаз с экрана, и принялся надевать бронежилет. — Бушлат возьми, сынок, — дождавшись, пока он оденется, сторож накинул ему на плечи тяжёлую куртку, пропахшую дымом, табаком и чем-то церковно-сладковатым, что любил носить на себе Птица. Игорь хотел было отказаться, но решил оставить ради безопасности — если вдруг у преступника окажется нож, будет крайне тяжело проткнуть им и плотную ткань, и бронежилет. — Спасибо, — Гром собрался было выйти из бытовки, но остановился. — Я же дойду отсюда? — Дойдёшь-дойдёшь, — обнадёжил его пожилой мужчина. — Иди прямо, никуда не сворачивая, до часовни, а от неё влево. Там увидишь памятник — ангел такой огромный из белого мрамора. От этого ангела ещё метров двести вправо. — Отлично, — кивнул Гром и обратился к Диме. — Ты всё понял, да? Никакой самодеятельности, не беги ко мне ни в коем случае. Просто внимательно смотри и по сигналу зови ребят. — Понял, — кивнул Дубин, чувствуя, как сердце начало набирать обороты. — Подкрепление прибыло и стоит буквально в соседнем частном секторе. Жду твоего знака и вызываю их. — Сапёры на месте? — Да, сапёры тоже там. — Хорошо, — проверив фонарик, Игорь открыл дверь. — Надеюсь, обойдёмся, но я уверен, что братва где-то прячется. Слишком просто будет, если пацана пошлют к новому человеку без присмотра. — Да по склепам они схоронилися и сидят, — нахмурился сторож, скрестив руки на груди. — Ловил я таких бессовестных. Им что замки на дверях, что предупреждения, что полиция — хоть кол на голове теши! Тьфу. — Это да, — Гром усмехнулся, задумавшись. — Рядом с 38Б как раз находится склеп — удобно прятаться, только за весь вечер туда никто не зашёл, так ведь? — Ага, — серьёзно хмурился Дубин, нервно постукивая ногой и щёлкая мышкой. — Главное, что склеп виден, и часовня тоже видна, мимо которой ты будешь идти. В принципе, твоё окружение хорошо просматривается. — Немного меняем план, — взвесив в руке фонарик, Игорь задумался. — Зовёшь ребят, либо когда я дам знак, либо когда увидишь, что кто-то вылез из склепа или часовни. Тогда не жди. — Чертовщина, блин, — усмехнулся Дима и кивнул. — Будет сделано. Смотрю во все глаза. — И я смотрю, сынок! — обнадёжил его пожилой сторож. — Ты не думай — я человек служивый. Если что, я этим поганцам лопату в жопу запихну — мало не покажется. Гром рассмеялся в ответ и, застегнув бушлат, бодро вышел на улицу. Погода менялась: теплело, последний снег окончательно растаял, превратившись в грязь, и унылый весенний пейзаж с беззубым оскалом голых деревьев стал ещё более угрюмым и неприветливым. Неожиданно поднявшийся порывистый ветер принялся гонять по небу облака, будто стадо молодых барашков, и раскачивать высокий сосновый лесок, на территории которого располагалось кладбище. Деревья заунывно поскрипывали, стонали и вздыхали, но казалось, будто эти звуки издавали души покойников, не отыскавшие себе места ни на небесах, ни в аду — оттого они безысходно рыдали у своих могил. Игорь поёжился — ночное кладбище его не пугало, но странное ощущение того, что живым тут не были рады, проняло его лёгким ознобом, как от страшилки, прочитанной на ночь в детстве. Выдохнув, он решительно направился вперёд, освещая себе тропинку и попутно разглядывая памятники. Лица на граните при свете луны были особенно бледны и печальны, влажная, дождливая взвесь оставляла на них мелкие капли, которые, собираясь в более крупные, скатывались по щекам, будто слёзы, и Игорь ловил себя на мысли, что рассматривал их слишком внимательно, как завороженный. На его памяти ещё ни один фильм не смог передать всю мощь той скорби и безмолвной, степенной вечности, что опускалась на кладбище с заходом солнца: от бесконечной вереницы портретов, дат и эпитафий становилось невыразимо тоскливо, холодно и тяжело. На горизонте показалась маковка часовни — Гром решил ускорить шаг, но его ноги скользили и беспощадно утопали в вязкой грязи, будто те, кто лежали внизу, пытались за него ухватиться, чтобы вылезти наружу, или наоборот — утащить к себе. Очередные лица, освещённые фонарём, почему-то одинаково лихорадочно улыбались со своих памятников, и Грому стало особенно не по-себе от сколотой плашки с детским портретом, на которой остался виден лишь смеющийся беззубый рот. — Тьфу ты, блять! — выругался он сквозь зубы, когда его по лицу ударила мокрая хвойная лапа — отрезвляющий эффект был достигнут мгновенно, тошнотворный морок спал, и где-то совсем рядом раздался вороний грай. Крупная чёрная птица сидела на высокой сосновой ветви и практически заливалась хохотом, не прекращая задорно каркать. — В твоём стиле шуточка — ничего не скажешь, — ухмыльнулся Игорь, проводив взглядом легко вспорхнувшего ворона, который, дразнясь, перелетел на крест поближе. — Птицы спят по ночам. А ты чего не спишь? — он прошёл мимо, но гордая птица что-то гортанно проворчала вслед — видимо, крайне недовольный ответ, понятный лишь ей одной. Темнота вокруг обостряла слух до предела — малейший шорох был слышен так громко, что не мог не обратить на себя внимание, и поэтому скрип половиц внутри часовни прозвучал настоящим оркестром. У Игоря не осталось даже тени сомнений — ему не показалось. «Ясно, тут братишки сидят, скорее всего», — ухмыльнувшись, он прошёл мимо — нельзя было показывать, что он догадался, и вламываться в «осиное гнездо» уж точно не стоило, если он не хотел навести лишнего шума и спугнуть Ваню. «Димка внимательный — поймёт», — пройдя мимо часовни, Игорь неловко махнул рукой, будто попытавшись удержать равновесие, когда наткнулся на торчащий корень, и сделал жест в сторону. Развилка, ведущая к скульптуре с ангелом, оказалась более пригодна для ходьбы — дорожка была укреплена гравием, что значительно ускорило шаг. Вдалеке замаячил огонёк. «Попался», — Игорь облизнул губы и начал приближаться к Ване с азартом бывалого охотника — добыча была близка, как в прошлую встречу, но в этот раз ей не суждено было уйти. Парень сидел на лавочке и, кажется, дремал. Фонарик светил в сторону, а его спокойное лицо было освещено крохотным лампадным огоньком. Услышав шаги, он встрепенулся и резко обернулся, щурясь. — Доброй ночи! — поздоровался с ним Гром, выйдя из тени огромной ели, надёжно скрывавшей заброшенную могилу от посторонних глаз. — Здравствуйте, — немного неловко отозвался Ваня и встал, чтобы встретить «клиента». — Вот сюда, справа обойдите. «Интересно, узнает или нет? — думал Игорь, приближаясь к нему. — Сразу поднимет тревогу?» — А вы чего не с той стороны? — тонкий пальчик указал на противоположный конец кладбища. — Там дорожка. — Заблудился, — ответил Игорь, не задумываясь, и, тяжело вздохнув, сел на лавку рядом. — Не каждый день хожу ночью по таким местам. Тут днём-то сложно сориентироваться, а в темноте и подавно. Парень понимающе кивнул и снял капюшон, чтобы собеседник мог видеть его лицо, и Гром тоже спустил капюшон бушлата, затаив дыхание. «Узнает или нет? Узнает или нет?» — Вам страшно? — Иван внимательно разглядывал его своими мертвенно-бледными, почти прозрачными светло-голубыми глазами, но не узнавал. Любопытный взгляд был жадным и липким, как потные ладошки младенца, познающего мир — Игорю захотелось поскорее отвернуться, но он позволял себя изучать, рассматривая Ваню в ответ. Пока что ангелоподобный юноша не выглядел таким невменяемым, как в ту встречу с Игнатом — глаза были вполне ясными и осознанными. — Нет, с чего бы? — Гром усмехнулся, и парень тут же отзеркалил его эмоцию, чтобы сохранить на будущее. — Тут же только мы. — И они, — Ваня с благоговением показал вниз. — Ну, «они» точно нас не потревожат, — Игорь мельком осмотрел могилу и чуть покосившийся крест с резной крышей, будто сделанной из оконных наличников. — Это кто-то из твоих родственников? — Не-а. Просто, — Ваня качнул головой и с любовью поправил чуть съехавшую лампаду, чтобы масло не залило огонёк, мягко рассеивавший тьму. — Сюда никто не приходит. Только я. — М, — одобрительно кивнул Игорь, — Ухаживать за заброшенными участками — хорошее дело. — Он один, и я один, — тихо продолжал юноша, чуть покачиваясь и глядя в пустоту. — Летом крестик поправлю. Покрашу. Красиво будет. Цветы нужно посадить. Искусственные — гадкие. Живые только. Гром внимательно его слушал, стараясь не упустить ни одной детали, и пока, несмотря на странный монолог, он сделал достаточно позитивный вывод о том, что суицидальных мыслей у мальчишки действительно не было. Даже если в его планы на лето входила не поездка на море с друзьями, а уход за могилой — это всё равно были планы, а тот, кто хочет покончить с собой, уже ничего не планирует. Другое дело, что с каждым новым словом его речь становилась медленной, будто аудиозапись на половине скорости, тише и мягче, как у подростка, переборщившего с алкоголем. «Угасился всё-таки. Таблетка только начинает действовать», — Гром понял, что ещё немного, и более-менее адекватный Ваня превратится в неадекватного парня с туманом не только в глазах, но и в голове. — Я вам антиквариат принёс, — вдруг перешёл к делу Иван, опомнившись, и, открыв рюкзак, начал выгружать на стол небольшие иконки в серебряных окладах, браслеты, кольца, табакерки, часы и портсигары. Он старался выглядеть сосредоточенным, но ему явно что-то мешало, и поэтому приходилось то и дело трясти головой и тереть глаза. — Торопишься? — Игорь взял изящный портсигар с немецким клеймом и придирчиво его покрутил в попытке сойти за эксперта. — Нет, смотрите, сколько нужно, — Ваня оставил рюкзак на лавке и подошёл к кресту, принявшись заботливо снимать с него налипшие тёмно-коричневые прошлогодние листья. — Не боишься, что я сгребу всё и убегу, пока ты отвернулся? — усмехнулся Гром, глядя то на портсигар, то на хрупкого юношу. — Не-а, — широко заулыбался тот, обернувшись, и, пьяно хихикнув, приложил палец к пухлым губам. — Никто не убежит — у меня есть секрет. — А, бомба-то? — так же открыто заулыбался Игорь, наблюдая за тем, как парень начал меняться в лице. — Так это ж не секрет! Ваня резко побледнел и замер. Потеряв равновесие, он вцепился онемевшими пальцами в крест и попытался за него спрятаться, но Гром спокойно подозвал его к себе. — Да ладно тебе, не кипишуй, я просто поговорить хочу, — он взял со стола икону Богородицы с младенцем и принялся рассматривать её в свете фонарика — лик потемнел от времени, зато начищенный до блеска оклад слепил глаза. — Ты вообще знаешь, как бомба работает? Парень молчал, как студент на экзамене, и с испугом смотрел на Игоря, боясь пошевелиться. — Так вот, — продолжил Гром, отложив иконку, и перевёл взгляд на Ивана. — Понятное дело, что у тебя там не какая-нибудь авиационная бомба — ты б её просто не дотащил. Мы этим словом называем любую кустарную фиговину с детонатором, но факт остаётся фактом — если ты её активируешь, то пострадает не только твой враг, но и ты сам. Если думаешь, что успеешь убежать — не успеешь, поверь. Очень страшная штука у тебя в рюкзаке, и жаль, что тот, кто тебе её дал, не объяснил, что ты её сможешь использовать только один раз — первый и последний в своей жизни. Иван нахмурился, тщательно обдумывая услышанное, и, немного осмелев, подошёл ближе, нервно щёлкая изящными пальцами. В его взгляде то мелькал огонёк рассудка, то медленно таял, растворяясь за мутной туманной пеленой. — Но есть и хорошая новость, — Гром взял со стола гранатовое ожерелье. — У тебя с собой не бомба, а муляж. — Нет! — возразил Ваня, в чьих глазах застыли слёзы, и снова сделал шаг назад — «хорошая» новость шокировала его и огорчила куда сильнее той, где ему предрекалась смерть вместе с врагом от страшного оружия. — Да, — уверенно подтвердил Игорь. — Сапёры сказали, что это очень хороший муляж. Так что радуйся — никто сегодня не умрёт. Лицо Ивана отражало все эмоции, кроме радости, и он то растерянно озирался, то хватался за голову, то бледнел, то краснел, шевеля губами, пока не потерял над собой контроль и не разрыдался, опустившись на колени. — На кого ты работаешь? — Гром встал и подошёл к нему ближе. — Кто тебе дал эту игрушку? Вместо ответа Ваня издал душераздирающий всхлип и, отрицательно качая головой, вдруг упал на могилу. Подтянув ноги к груди и свернувшись в комочек, будто в утробе матери, он начал постепенно успокаиваться — то ли таблетка подействовала, то ли поза, в которой он лежал. Немного угомонившись, он с усилием сел и привалился спиной о крест, чтобы найти хоть какую-то опору. — Давай я помогу, — предложил Игорь, но получил в ответ лишь гневный полуобморочно-мутный взгляд. Пошарив во внутреннем кармане куртки, Ваня медленно достал дрожащей рукой пистолет. «Я знал!» — отметил про себя Гром. — Это оружие тоже не ты выбирал, — спокойно отреагировал он, держась максимально собрано, и повернул кепку козырьком назад — знак для Димы. — Оно тебе не по руке абсолютно, да ещё и тяжёлое. Игрушка не по духу и не по возрасту. Согласившись с Громом кивком, парень утёр глаза и нос грязным рукавом и, с усилием подняв пистолет на вытянутой руке, направил дуло в его грудь. «Ага, вот и сюрприз», — ухмыльнулся Игорь, с любопытством разглядывая оружие — света катастрофически не хватало, и он не мог быть уверен в том, что пистолет не был настоящим. Впрочем, сложившаяся ситуация всё ещё играла в его пользу — то, что Ваня не отвёл курок, давало время и ему, и подкреплению. «Если фальшивка, всё замечательно. Если настоящий — проблема. Рисковать нельзя. Завалить его прямо сейчас? Да легко. Но если на его визги примчатся молодчики, я не удержу ни его, ни их — просрём всю операцию. Надо тянуть время и ждать подкрепления». — А я тебя о помощи попросить хотел, — Гром вернулся на лавку, как ни в чём не бывало. — Не дури, Вань. Убери пушку и давай поговорим. — Что вам нужно? — Иван не опускал пистолет, но слабые руки не выдерживали напряжения, и поэтому он встряхивал поочерёдно то одну, то другую, как в детстве после долгого письма. Горе-преступник дрожал всем телом, как осиновый лист, глотал слёзы и выглядел до умиления жалко. — Сотрудничество, — пожал плечами Игорь и снова взял фонарик — косой луч скользнул по глазам Вани, немного ослепив, и тот зажмурился, отвернувшись. Снова посветив в его сторону, Гром принялся жадно разглядывать пистолет. На первый взгляд он казался настоящим — сомнения вызывали только странные, будто замазанные краской, прожилки, но и на эту деталь нельзя было полагаться, потому что оружие находилось на приличном расстоянии, а Игорь, к сожалению, не обладал ястребиным зрением. — Ты давно вот этим всем промышляешь? — он кивнул на горку антиквариата. — Давно, — отрезал Иван, чуть опустив пистолет — руки совсем его подвели. — А сам-то делаешь? — Гром продолжал спокойно задавать вопросы. — Мне сказали, ты такие цацки девчонкам плёл, что к тебе очереди тянулись. — Я… — Ваня сглотнул и спрятался в сгибе локтя, не желая в очередной раз показывать свою слабость. — Я вот… Он робко убрал руку от заплаканного красного лица и указал на свою серьгу с жемчужиной и широкое кольцо. — Сам сделал? Фига! — разговор напоминал Игорю диалог с ребёнком, которого было просто и обидеть, и успокоить, и отвлечь. Ваня закивал в ответ, поглядывая на Грома уже не с гневом, а с диковатым любопытством, с которым рассматривал его лицо несколько минут назад. — А чего ж ты с плохой компанией связался? У тебя руки золотые, а вынужден в самых злачных местах толкать барахло. Как-то не вяжется. Фраза про золотые руки Ване польстила — на то Игорь и рассчитывал. Выпрямившись, парень будто обрёл давно потерянную гордость и самооценку, но про плохую компанию упорно молчал, как партизан. — Я просто хочу понять, — продолжал Гром, поглядывая на забытый пистолет в тонкой руке. — Чем же так дороги те люди, которые отправляли тебя в логово к волкам без какой-либо защиты. «Бомба» — это насмешка и издевательство. Ты понимаешь, что всё это время тебе просто везло? Ваня вдруг опомнился и решительно поднял оружие на Игоря. Щёлкнул курок. «О, вторая фаза пошла», — Гром облизнул пересохшие губы. — Не верю! — прошипел парень, и его всего снова сотрясла заметная дрожь — он не был убийцей, и мысль о том, что ему всё-таки придётся им стать, приводила его в ужас. — Как хочешь, — уважительно согласился Игорь. — Если тот, на кого ты работаешь, действительно исполнил все обещания, данные тебе, то, может, я и не прав. Только вот, почему-то, ты здесь, со мной, у заброшенной могилы, к которой приходишь, рассмотрев в ней собственное одиночество, хотя должен сейчас сладко спать в доме Стольникова. Ваня грустно усмехнулся и лишь закивал в ответ, держа Грома на прицеле, но вдруг резко передумал и прижал пистолет к своему виску. «Хрестоматийный случай, — в мыслях Игоря зазвучал голос судмедэксперта. — Признак Шавиньи-Никифорова: трещина от последующего огнестрельного перелома не пересекает трещину от предыдущего». — Э! Стой! — на миг оцепенев от неожиданности, Гром метнулся к мальчишке и в один прыжок повалил на землю, перехватив руку. Раздался выстрел — испуганные птицы врассыпную вспорхнули со своих ветвей, чуть поодаль послышался свист, громкий мат, тяжёлые шаги, удары, и среди безобразных, страшных звуков борьбы, нарушивших священную тишину города мёртвых, раздался голос Димы в громкоговорителе: «Внимание! Внимание! Всем оставаться на своих местах! Оружие на землю! Вы окружены!»

***

Серёжа думал, что этой ночью он не сможет заснуть и будет ждать звонка от Игоря, не сомкнув глаз до самого утра, но реальность оказалась совершенно иной. Насыщенный самым ярчайшим спектром эмоций день настолько его утомил, что он отключился, едва коснувшись головой подушки, не видел никаких снов и даже не сразу проснулся от вибрации часов на запястье. Подхватившись от резкого осознания того, что это был именно тот звонок, которого он так ждал, Разумовский судорожно нашарил телефон и ответил. — Алло? — Серёж, привет, — в трубке прозвучал уставший голос Димы. — Я тебе по видеосвязи набирал, но давай так, раз уж начали… — Секунду, — Сергей вышел на кухню и, закрыв за собой дверь, включил свет и нажал значок камеры. — Во, супер! — с экрана ему улыбался Дима — помятый, уставший, с ссадиной на подбородке и разбитой бровью, а через секунду в кадре показался Игорь и помахал ему рукой. — Боже, вы живы, — переживания отпустили Разумовского, и изображение на экране помутнело от нахлынувших слёз. — Привет, солнышко, — заулыбался Гром, с любовью на него глядя. — Живее всех живых! Эй, ну ты только не плачь — всё ведь хорошо, всё закончилось. — Я не плачу, — уверенно сказал Серёжа, хотя у самого по щекам скатывались неконтролируемые горячие слёзы. — Как хорошо, что вы живы… Это самое главное. — Сейчас нас маленько подлатают, и вообще шикарно будет, — Дима держался молодцом, несмотря на боевые раны. — Не переживай, вот это всё, — он показал на своё лицо и сбитые костяшки пальцев, — последствия лёгкой потасовки. Зато и Ваню поймали, и прихвостней! — Мы сейчас в травмпункте тусуемся, но ты не волнуйся, умоляю, — Игорь снова ему улыбнулся и взял у Димы телефон. — Давай я приеду? — предложил Разумовский, ещё не веря тому, что всё было позади. — Нет, родной, ты засыпай, а мы тут сами разберёмся, — голос Грома звучал обнадёживающе спокойно, и под его любящим взглядом невозможно было не улыбаться — он не мог наглядеться на Сергея, которого будто не видел несколько долгих лет, и смотрел на него с такой любовью, что разволновавшееся было сердце начало сладко замирать в предвкушении встречи. — Сейчас Димку зашьют, мне сделают снимок — ты всё равно отправил бы меня на рентген — а потом я приеду. Ты у тёть Лены с дядь Федей, да? Вижу знакомые шторы на фоне. — Да, решил остаться у них на ночь. Ты был прав — прийти сюда оказалось правильным решением, — Серёжа не сводил глаз с Игоря, тепло ему улыбаясь. — Подожди, а что с тобой, раз снимок нужен? — Да упал неудачно на оградку — на боку синяк теперь будет. Ушиб, скорее всего. Не думаю, что что-нибудь сломал, но для твоего же спокойствия лучше сделаю снимок, — Гром очень сильно жалел о том, что через телефон нельзя было телепортироваться и крепко обнять того, кто был на экране. — Я буду часа через полтора-два — поспи ещё, ладно? Пожалуйста. — Хорошо, — пообещал Сергей, взглянув на часы. — Уже четыре — ничего себе… — Как раз к завтраку и приеду, — рассмеялся Игорь и чуть поморщился — боль отдавалась в боку сильнее, чем он ожидал. — Скажи дядь Феде с тёть Леной, что у нас всё хорошо. — Обязательно! — кивнул Серёжа. — Сейчас их разбужу. — А я поеду спать и буду спать весь следующий день, если сорока позволит, — мечтательно сказал Дима, забрав телефон. — Как же хорошо — целая гора с плеч свалилась. — Она свалилась у всех! — закивал Разумовский, согласившись. — Ты как выспишься, приезжай к нам, ладно? Пообщаемся, съедим чего-нибудь вкусного. Не могу быть уверенным, что буду именно я, но Птица тебя точно встретит. — Супер, принимаю приглашение, — охотно согласился Дубин и потрогал запёкшуюся кровь на губе. — Обещаю быть в более приличном виде. — Приходи в любом, — Серёжа с нежностью смотрел то на Диму, то на Игоря, опустившего подбородок на его плечо, и сглатывал слёзы, которые так и норовили хлынуть от избытка чувств. — Ладно, солнце, мы пойдём. Быстрее закончим все процедуры — быстрее будем дома, — Гром снова тепло ему улыбнулся. — Давайте, пусть всё легко пройдёт. Попрощавшись, Серёжа прижал телефон к сердцу и медленно выдохнул, наслаждаясь непередаваемым ощущением утешения — таким явным, что казалось, будто от собственной лёгкости и спокойствия можно было взлететь, как воздушный шарик. В груди было горячо — Птица всё слышал и чутко анализировал, не вмешиваясь. Эмоциональная нагрузка Сергея ощущалась предельной, но он не стал замещать его во сне, понимая, как ему было важно прожить разлуку, страх неизвестности и встречу с самого начала и до конца. «Я очень рад и максимально опустошён», — подумал Серёжа, глядя в окно на ещё тёмное предрассветное небо, и поставил чайник на плиту — хоть он пообещал Игорю поспать, но яркие эмоции прогнали сон, будто его и не было вовсе, а значит, оставалось лишь ждать и пить чай — совсем как в поезде, когда до прибытия на конечную станцию уже можно было начинать считать часы. «Ты опустошил целый чан со своими страхами, — отреагировал на мысль Птица. — Запомни это состояние и не наполняй его больше — с ним очень тяжело летать». «Не обещаю, но буду очень стараться», — Серёжа прижал ладонь к груди, и Птица откликнулся на жест, снова отправив по всему телу приятное, согревающее тепло. Взяв первый попавшийся чайный пакетик, Разумовский залил его кипятком и взглянул на часы — пришла смс от Игоря. «Я тебя люблю! Быстро иди спать! :)» — гласило сообщение, и Сергей счастливо заулыбался ему, пробегаясь глазами по строчке снова и снова. — Серёжа, всё хорошо? — на кухню заглянула Елена Львовна, кутаясь в халат. — Ты как? — Всё хорошо! — уверенно кивнул он, подняв просветлевший взгляд. — Игорь с Димой звонили — они закончили. С лёгкими травмами, правда, но все живы. — Слава Богу! — выдохнула женщина, прижав ладонь к груди, и окликнула мужа: — Федя, наши мальчики живы, всё в порядке! — Ай молодцы! — хлопнул в ладоши Прокопенко и тоже вышел на кухню. — Ну, я же говорил! Как они там? Им досталось? А пацана поймали? — Досталось — у Димы бровь разбита, а Игорь неудачно упал и теперь снимок ждёт. Но Ваню поймали, и ещё каких-то ребят, — Серёжа снова взглянул на сообщение в телефоне и мягко улыбнулся. — Совсем недолго ждать осталось. — Красавцы! Орлы! — Фёдора Ивановича распирало от гордости. — И выходной заслужили, и премию, и отпуск! — Ну всё, дружно выдыхаем, — Елена Львовна присела за стол и потёрла сонные глаза. — Серёж, ты хоть немножко поспал? — Да, я сразу отключился, хотя думал, что не засну, — он обернулся и посмотрел на постепенно светлеющее небо, а потом на свою кружку. — Хотите, я вам чаю заварю? Чайник только закипел. — Не суетись, давай я сама, — женщина ласково погладила его по плечу и, убрав волосы, занялась чаем, пока Прокопенко расспрашивал Серёжу о звонке и о том, что рассказали ребята. Беседы за чаем и старая чёрно-белая комедия по телевизору помогали скоротать время, минуты шли, и на чистом небе уже разлился малиново-огненный рассвет. Когда фильм закончился, и в дверь постучали, все разом подхватились со своих мест и побежали открывать. На пороге стоял Игорь, уставший, но весь светящийся искренней радостью, как начищенный самовар. — Всем привет! — улыбнулся он и счастливо рассмеялся, когда семья дружно его обняла. — Ну всё-всё, жив-цел, всё хорошо. Сергей прильнул к его груди и закрыл глаза, слушая стук родного сердца и особенно ярко ощущая ласковые поглаживания по голове и поцелуи в макушку. — Солнышко моё, — шепнул Гром, уткнувшись носом в его волосы. — Заставил тебя понервничать, да? — Ты жив — это самое главное. Я так люблю тебя, родной, — Разумовский поднял на него робкий взгляд, будто от него Игорь мог исчезнуть, как во сне и, взяв его лицо в свои ладони, мягко коснулся обветренных шершавых губ короткими чувственными поцелуями. Елена Львовна ностальгически тепло улыбалась, глядя на них и вспоминая, как сама встречала мужа после нервных ночей — он приходил уставший, хромой и побитый, почти втаскивал себя в дом, кривясь от боли, а она целовала его, прижимала к себе и обещала, что в следующий раз будет легче, и их любовь обязательно всё залечит — иначе и быть не могло. Любовь всё исцеляла, всё превозмогала, прогоняла страхи и наделяла жизнь тем самым смыслом, который искали философы во все времена. Гром ещё несколько минут стоял в дверях, не в силах отпустить Серёжу из объятий и думал о том, как прекрасно было возвращаться домой, где понимают, любят и ждут.