Приручение

Утро в отделе полиции традиционно начиналось с паломничества к старенькой кофемашине, которая, наполнив десяток чашек подряд, всегда перегревалась, тормозила и плевалась содержимым, словно возмущаясь требуемым от неё количеством работы. Оказавшись последним в очереди, Игорь сосредоточенно смотрел на медленно капающие в кружку кофейные слёзы и, невольно переняв Серёжину привычку по-доброму общаться с техникой, погладил её по крышке. — Да ладно тебе, чё ты, отдохни. Я перебьюсь. Кофемашина издала булькающий вздох облегчения, сцедила последние несколько капель и демонстративно отключилась. Гром не сильно расстроился, потому что горькая водянистая жижа, именуемая здесь кофе, едва ли могла сравниться с домашним густым напитком, в котором обязательно присутствовал либо уютный привкус кардамона с корицей, либо огненный характер перца — смотря, кто его варил. «Быстро же к хорошему привык!» — хмыкнул Игорь про себя для острастки, но тут же понял, что выбрал неверное слово. Привыкнуть означало перестать испытывать особые чувства, стать безразличным, начать принимать как должное — всё это совершенно не подходило ни к сваренному Серёжей или Птицей кофе, ни к ним самим. Невозможно было принимать как должное объятия и поцелуи, заботу и чуткость, и даже само присутствие любимого человека рядом не переставало ощущаться чудом, за которое хотелось бесконечно благодарить, несмотря на то, какой ценой оно досталось. — Утро доброе, товарищ майор! — окликнул голос позади, заставив Грома обернуться. — Что там, кофеварке капут? — Драсьте, Фёдор Иваныч, — улыбнувшись уголком губ, он крепко пожал руку начальнику и кивнул на кофемашину. — Да вроде жива пока. Пусть отдохнёт часок-другой, а потом можно снова на поклон прийти. — Понятно, придётся чаем давиться, — неутешительно резюмировал Прокопенко. — А если с коньячком? — Игорь поднял бровь. — Побойся Бога, Игорёк — день только начался! — Фёдор Иванович усмехнулся в усы и нарочито неодобрительно покачал головой. — А где напарник твой? Ещё не пришёл? — Он собирался в морг за заключением заехать, — Гром бросил быстрый взгляд на часы. — Вообще-то, должен был уже вернуться. — От нашего общительного судмедика ещё никто быстро не возвращался — сам знаешь, — Прокопенко поздоровался с прошедшими мимо сотрудниками. — Пойдём-ка ко мне на минутку. Кивнув, Игорь проследовал за ним и снова посмотрел на часы, но уже более внимательно — пошёл второй час пребывания Димы в морге, и Гром искренне надеялся, что с ним всё было в порядке. — Ну-с, — опустившись в своё кресло, Фёдор Иванович кивнул ему на диван. — Рассказывай, как дела. Отвёз вчера в детдом игрушки? — Отвёз, — Игорь сел напротив и отклонился на мягкую спинку. — На отдел даже какая-то официальная благодарность должна прийти от заведующей. — Интересная штука жизнь, — Прокопенко подпёр подбородок кулаком, глядя куда-то в пустоту. — Крутишься в своих делах, как белка в колесе — в голове только работа, отчёты бесконечные, дом, и кажется, что так у всех. Вроде понимаешь, что есть и другая жизнь, но она настолько вынесена за скобки, что перестаёт хоть как-то волновать. А тут детишки из приюта. Жаль, что я так и забросил идею организовать благотворительный фонд. Может, стоит попробовать сейчас? — Почему бы и нет? — Игорь согласился. — Если бы Серёжа сейчас вас слышал, он был бы счастлив. Ему важно, чтобы люди хотя бы помнили о существовании детдомов. — Как раз всем отделом и вспомнили — хорошая встряска, нужная, — мягко усмехнулся Фёдор Иванович в ответ, в глубине души стыдясь того, что тяга к благотворительности однажды оказалась безнадёжно погребена под суетой, разочарованиями и несгибаемой системой вместе с наивной верой в беспристрастную справедливость. — Как у Серёжи дела? Ребята наши, кажется, продолжают с ним общаться. — Общая трудность сплотила, да, — Гром тепло улыбнулся. — Всё хорошо. Погода налаживается, и Серёже легче — не сравнить с тем, как было в феврале. Это пока не самое стабильное состояние, но всё же. — А со зрением как? — обеспокоенно нахмурился полковник, чуть наклонившись вперёд. — Капли каждые полчаса — это же совсем беда. — Да, я в курсе — сам эти же капли и покупаю. Меня в местных аптеках уже узнают и даже не спрашивают, — усмехнувшись, Игорь вздохнул. — Дима должен со своим знакомым врачом договориться о консультации, а пока Серёжа в очках работает. Страшно их не любит, но терпит. — Отлично, что договорились! — похвалил его Прокопенко. — Я уже готов был Димку в приказном порядке отправлять, а то знаешь, что твой благоверный мне выдал? «Мы с Димой договорились сходить, но он, возможно, забыл, а я ему не напоминаю!» — Это ж классика! — Гром рассмеялся, кивая. — Я вот не напоминаю вам об отчёте, который уже полгода должен, если не больше. — Не будь мы оба на работе, как бы отвесил тебе щас подзатыльника! — пригрозив ему пальцем, Фёдор Иванович ухмыльнулся. — Вот негодяй, а! — Да ладно, сдам я те бумажки, просто руки не доходят, — примирительно улыбнулся Игорь, почесав затылок. — А у тебя они никогда не доходят, — Прокопенко был слишком опытным, чтобы верить подобным обещаниям и оправданиям. — Ладно хоть Димка пишет за двоих, а то ни в жизни бы не дождался. — Неправда, я тоже пишу! — возмутился Гром, как хулиган, не желавший казаться хуже местного отличника. — Конечно — раз в год и палка стреляет, — рассмеялся полковник, но тут же стал серьёзным. — Я хотел спросить тебя, как работа идёт. Надолго затянулась вся эта история с ювелиркой. — И ещё будет тянуться, — неутешительно ответил Игорь, постукивая пальцами по подлокотнику. — Это не просто рядовое ограбление — там всё гораздо запутаннее, серьёзнее и глубже, чем кажется на первый взгляд. Находишь что-то новое, а легче не становится — будто собираешь нужные детали мозаики, но все из разных углов, и их нельзя соединить вместе. Мне сейчас нужно поймать этого мальчишку с игрушечной бомбой и допросить — остальное вторично. Без него мы не сдвинемся, он — это звено, которое объединяет всю происходящую ерунду. — Вот как, — Фёдор Иванович нахмурился и снова чуть подался вперёд. — И у тебя есть план? — Есть, — уверенно кивнул Гром. — Он должен сам выйти на связь. — Думаешь, выйдет? — с сомнением спросил Прокопенко. — Выйдет, — в голосе Игоря не было ни капли сомнения. — Сто процентов, если только бумажку с номером не посеет. Ваня, а точнее, тот, с кем он связался, прекрасно понимает, что его разыскивают — было бы глупо не понимать, раз убийство сыновей Стольникова прокатилось по всем новостям. Каждого нового потенциального перекупщика Ванин босс будет проверять, а по моим предположениям, он прикрывает Ваней свою жопу, поэтому и отправит на встречу — не жалко. — Раз он понимает, что его разыскивают, такая встреча не может быть просто встречей — главарь ведь не пошлёт своего мальчика на убой, в лапы потенциального врага, не вооружив. Даже если он ему не особо дорог, это ужасно глупо, — полковник не сводил глаз с Игоря, который только улыбался уголком губ и кивал в ответ. — Глупо, как и вся эта ситуация. Но я даже готов поспорить, что он снова придёт с муляжом. — Игорь, не смей, — покачал головой Прокопенко. — Нельзя недооценивать врага. — Я не недооцениваю, — Гром равнодушно пожал плечами. — Бомба — это, как мы могли заметить, цацка на каждый день. Для нового знакомства у него должно появиться либо что-то ещё, либо крыша на случай непредвиденной ситуации, либо и то, и другое. Как бы там ни было, нет никакого резона убивать меня: если я потенциальный перекупщик, то со мной надо сотрудничать, а если я мент, то на убитого мента выйдут другие менты, и всё равно ловушка захлопнется — ситуация элементарная, как дважды два. — И на что ты надеешься? — В идеале — договориться. Фёдор Иванович удивлённо уставился на Игоря, для которого дипломатичный подход никогда не был характерен. Было бы нормально услышать от него «мордой в пол — и дело с концом», а тут — договориться! — Я не шучу, — серьёзно продолжил Гром. — Хочу показать ему, что со следствием надо сотрудничать, потому что его благодетель — пиздабол редкостный. — Разговорчики, — удивлённый взгляд сменился укоризненным. — А если не получится, то мордой в пол — и дело с концом, — закончил свою мысль Игорь, пропустив замечание мимо ушей. — Вот теперь узнаю Игоря Грома, — усмехнулся Прокопенко и вздохнул, на пару секунд сосредоточенно зажмурившись. — Ох, как же мне это всё не нравится, ты бы знал. — Мне тоже, — признался Игорь. — Но с другой стороны, кайф же. Терпеть не могу задачки на два хода, а тут партия нифига себе какая разыгрывается. Интересно, чем всё закончится. — Пообещай обойтись без глупостей и геройства, ладно? — полковник открыто посмотрел в его глаза. — Ради Серёжи, Леночки и меня. Никому не нужны громкие подвиги — нужен ты, живой и здоровый. — Обещаю, Фёдор Иваныч, — Игорь заулыбался. — Я ж не дурак. Всё под контролем — знаю, что делаю. — Ладно, верю. Верю и доверяю, — особенно подчеркнул Прокопенко и посмотрел в окно, заметив приближающийся силуэт. — А вот и Димка. — Разрешите? — Дубин заглянул в кабинет. — О, Игорь, и ты тут. — Привет, — Гром крепко пожал его холодную руку и подвинулся, чтобы он присел рядом. — Заходи-заходи, — радушно пригласил его полковник, но тут же нахмурился, окинув быстрым, но крайне внимательным взглядом его лицо землисто-воскового оттенка. — Всё в порядке, Дим? Давление не упало? Давай, может, чайку крепенького? С сахаром. — Не, спасибо, я водички, — набрав стакан воды из кулера, Дима сел рядом с Игорем и медленно выдохнул. — Чё, бледного словил? — сочувствующе спросил он. — Давай договоримся, — сделав небольшой глоток, Дубин поправил очки и почти с мольбой посмотрел на напарника, — в следующий раз в морг едешь ты. — Да без вопросов, — Гром немного растерянно пожал плечами. — Тебе же нужно было просто заключение забрать — это дело пяти минут. Леонид Саныч экскурсию решил провести, что ли? — Угу, — кратко ответил Дима, снова вспомнив подробности «экскурсии», и, поморщившись, сделал ещё глоток. — Вот же Лёня, чёрт лысый! Я ему всё выскажу, — усмехнулся Прокопенко, открыв ящик стола, достал яблоко и протянул его Диме. — Жуй, оно кислое. Полегчает. — Спасибо, — подавив очередной приступ тошноты, Дубин глубоко вдохнул, медленно выдохнул и откусил от яблока. — Вообще, мне, конечно, пора бы научиться говорить твёрдое «нет» в ответ на сомнительные предложения. — Это правда, — поддержал его полковник. — Дипломатичность и вежливость — замечательные качества, но на уступки порой идти не нужно. — Леониду Александровичу трудно отказать, — понимающе кивнул Игорь, вспомнив, как судмедэксперт ловко уговорил его посмотреть на то, как «удивительно сохранился утопленник». — Угу, — прожевав кусочек яблока, Дима почувствовал, как от кислого вкуса ему действительно стало легче, и даже нашлись силы на то, чтобы рассказать вкратце о подробностях. — К нему студенты пришли, а я не вовремя подвернулся. «Смотрите, ребята, у нас тут живой полицейский!» — Живой! — фыркнул смешок Гром и повернулся к Диме всем корпусом, внимательно слушая. — Так, и что дальше? — Вот он меня нарядил в костюмчик и повёл смотреть «хрестоматийный случай», — откусив ещё от яблока, Дубин задумчиво прожевал. — Хотел, чтобы я показал мастер-класс, как определить последовательность выстрелов. — Показал? — поинтересовался Прокопенко. — Не посрамил честь отдела? — В голову стреляли? — Игорь взял из сахарницы кусочек рафинированного сахара и с удовольствием начал им хрустеть. — Показал, — кивнул Дима и удивился догадке. — Ну да, в голову… Откуда ты знаешь? — У Леонида Саныча есть любимые «хрестоматийные случаи», и я тоже не мог слинять с его экскурсий, пока лейтенантом ходил, — усмехнулся Гром. — Развлечение у него такое. — Не развлечение, а практика для молодых сотрудников, — вмешался Прокопенко. — Иногда полезно и посмотреть. — Самое дурацкое, что огнестрельные переломы всё равно нормально видны только на рентгене — в зал можно было не идти и формалин не нюхать, — Дима снова поморщился и, втянув носом свежий аромат яблочной кожуры, медленно выдохнул. — Вот я и говорю — развлечение, — настаивал Игорь. — Меня-то он уже не потащил бы никуда, потому что сложно удивить, а тех, кто помоложе да званием пониже… — Я уже вроде примелькался, — вздохнул Дубин, жуя яблоко. — Пока ты вот так остро реагируешь, он от тебя не отлипнет, — со знанием дела кивнул Гром. — Кстати, ты как ответил на вопрос? — Ну… — Дима машинально поправил очки. — По признаку Шавиньи-Никифорова: трещины от первого повреждения не пересекаются трещинами последующих повреждений. — Круто, — одобрительно кивнул Игорь. — Я в своё время тоже прошёл проверку, но как сказал, что это правило Пуппе, так Лёнь Саныч сразу скис, хотя одно и то же ведь — какая, нахрен, разница. — Разница всегда в мелочах, — Фёдор Иванович отодвинул одну стопку с папками в сторону, чтобы лучше видеть собеседников. — Правило Пуппе — трещина от последующего перелома не пересекает трещину от предыдущего — относится к травме тупыми предметами. Позже появился признак Шавиньи-Никифорова, который гласит, что трещина от последующего перелома не пересекает трещину от предыдущего, но в отношении огнестрельных переломов. — Ну и? — нахмурился Гром, скрестив руки на груди. — Те же яйца, только в профиль. — Нет, это значит, что для огнестрельных переломов есть своё правило, — Прокопенко терпеливо пытался донести идею. — Которое звучит один в один, как и для травм тупыми предметами, — подытожил Игорь. — Значит, это одно и то же правило, только названия разные, а на практике всем кристаллически всё равно, в честь кого оно было названо. — И как только Серёжка тебя такого упёртого выносит, а? — добродушно усмехнулся в усы Фёдор Иванович, с укоризной посмотрев на Грома, который в минуты споров становился похожим одновременно и на своего отца, и на самого себя в детстве. — Просто мы оба упёртые, — улыбнулся Игорь, пожав плечами, и вопрос закрылся сам собой. — Фёдор Иваныч, я чего пришёл… — начал Дима и потянулся к рюкзаку. — Там это… Леонид Александрович просил вам передать. — Экспертизы? — устало вздохнул Прокопенко. — Не-а, — Дубин извлёк из рюкзака пластиковый контейнер с очаровательной нежно-розовой крышкой. — Большой привет и беляши. — О, так с этого надо было и начинать! — оживился Игорь, потерев руки. — Дима, ты не понял своего счастья — в твоём распоряжении находились официально самые вкусные в мире беляши, — трепетно взяв из его рук произведение кулинарного искусства, Прокопенко счастливо заулыбался. — Честно говоря, после всего увиденного, еда из морга как-то не очень меня вдохновила, — Дубин посмотрел на начальника извиняющимся взглядом и снова отвлёкся на яблоко. — Ну они же приготовлены не из тех несчастных, кто лежит в холодильниках! — Фёдор Иванович посмотрел на него с укоризной. — Беляши делает жена Лёни, она — повар и просто женщина с золотыми руками. — При тебе есть не будем, так и быть, — ободряюще улыбнулся напарнику Игорь, заметив, что доводы про золотые руки жены судмедэксперта не слишком его приободрили, и обратился к Фёдору Ивановичу. — Ладно, мы пойдём. Вроде всё рассказал, что хотел. — Давайте, — волнение во взгляде Прокопенко немного рассеялось — присутствие Димы внушало ему если не спокойствие, то веру в то, что рассудительный напарник сможет охладить горячую голову Игоря в экстренном случае. Полковник не любил верить своей интуиции и ещё сильнее не любил то, что она редко его подводила, но в эту секунду внутренний голос, как назло, настойчиво твердил ему о том, что нужно быть начеку. — Осторожнее только, ребята, — серьёзно сказал он, глядя то на Игоря, то на Диму. — Осторожнее. — Всё будет хорошо, Фёдор Иваныч! — пообещал ему Дубин. Игорь прекрасно понимал, почему полковник так переживал — у него самого тоже сработала чуйка, да настолько мощно, что пришлось ей поддаться, вернуться домой и взять бронежилет, чем всерьёз обеспокоил Серёжу, которому буквально перед выходом пообещал, что работа на сегодня не уйдёт дальше разгребания бумажек и расшифровки медицинской карточки Вани. — Всё под контролем, — уверенно кивнул Гром и добавил: — Быстрее вся эта ерунда раскрутится — быстрее отпуск начнётся. Так что пусть уже хоть что-то выйдет за рамки наших догадок. Мы готовы. Выйдя из кабинета начальника, Игорь покосился на Диму — тот определённо выглядел лучше, чем полчаса назад, но всё ещё глубоко дышал и пытался ослабить галстук. — Ща, погоди, — пошарив в карманах, Гром достал немного помятую конфетку-леденец. — Держи. После яблока съешь — совсем отпустит. — Спасибо, — Дубин улыбнулся ему уголком губ. — Не знал, что ты с собой конфеты носишь. — Когда Серёжу постоянно тошнило сначала от таблеток, а потом при их отмене, его только мятные леденцы спасали. Мятные и эвкалиптовые, — объяснил Игорь, сев за свой стол, и потянулся до хруста в костях. — С тех пор по привычке ношу их с собой. Выбросив огрызок в мусорное ведро под столом, Дима развернул леденец и отправил в рот, уверовав в его эффективность — не было ни единого повода не доверять опыту Серёжи, который прошёл все круги ада, восстанавливаясь после нейролептиков. — Чё, мощно вштырило? — рассмеялся Гром, наблюдая за тем, как у Дубина начали округляться глаза от яркого свежего вкуса эвкалипта. — Водички глотни — до жопы проберет. — Нифига себе конфетка, — Дима сделал глоток воды и зажмурился, почувствовав, будто набрал полный рот льда. — Я ж ерунды не посоветую, — во внимательном взгляде Игоря теплилось сочувствие — он помнил, с какой паникой Серёжа разворачивал леденцы и отправлял их в рот дрожащими руками сразу по две штуки, чтобы снять неприятные ощущения, — Ну? Мутить перестало? — Перестало, — выдохнул Дубин, сделав ещё глоток воды, — Спасибо, реально помогло. Заодно и нос отложило. — Немудрено! — довольно улыбнувшись, Гром отклонился в кресле. — О чём вы с Прокопенко разговаривали, если не секрет? — осторожно спросил Дима, окончательно ожив. — Какой-то он сегодня особенно взволнованный. — О нашем деле переживает — чуйка, видимо. — Не у него одного — я с собой броник взял и Кляксе побольше еды оставил на всякий случай, — Дима серьёзно посмотрел на улыбающегося Грома, который молча извлёк свой бронежилет из пакета. — Точно что-то будет, — нервные пальцы Дубина постучали по гладкой поверхности стола. — И у меня, кстати, есть новые подробности. Я поговорил вчера с Ингой — ты сейчас охренеешь от того, что мне удалось узнать. — Так-с, — Гром заинтересованно наклонился к нему, придвинув своё кресло как можно ближе. — Выкладывай. Хочу охренеть. — Короче, мы с тобой два идиота, — нырнув в рюкзак, Дима вытащил папку и диктофон. — Нужно было сразу жену Стольникова допрашивать. — «Сразу» не вышло бы, — напомнил ему Игорь. — Когда произошло убийство близнецов, у Инги была угроза выкидыша, а мы ещё не знали о существовании Вани — от раннего допроса не было бы толку, так что не кипишуй. — Ладно, — взволнованно поправив очки, Дима выдохнул и протянул Грому диктофон. — Вот, сам послушай. Я всё записал сюда и составил протокол. — Красавчик, — похвалив его, Гром взял наушник и закрыл глаза, чтобы внимательно вникнуть в разговор. Беседа началась с формальностей: Дима представился, объяснил права и обязанности, взял разрешение на запись. Дальше были неинтересные вопросы, стандартные психологические уловки, и Игорь начал нетерпеливо покачивать ногой, ожидая, когда ему, наконец, предоставится обещанный случай «охренеть». — Вам знаком этот молодой человек? — судя по шуршанию листков, в тот момент Дима разложил перед Ингой портрет Вани, фоторобот и скрин с камеры видеонаблюдения. — О Господи, — голос женщины дрогнул, и Гром напрягся, облизнув губы. — Господи… Опять он. — Опять? — вежливо переспросил Дима. — Да, я его видела. Абсолютно точно видела, — уверенно ответила Инга, — Ещё до всех этих событий. Наверное, за месяц до ограбления. Боже… — С вами всё в порядке? Может, воды? — Нет-нет, Дмитрий, всё хорошо, — дрожащий голос жены Стольникова, наоборот, выдавал волнение и был на грани истерики и слёз. — Я вам сейчас расскажу кое-что, но… Это догадки. Не более. — Я слушаю. — В общем… — Инга медленно шумно выдохнула. — Когда у нас с Андреем родились близнецы, все были счастливы, но эйфория быстро прошла. Мы поняли, что поднимать двоих малышей — это адский труд. Не буду вам рассказывать про бессонные ночи и бесконечные пелёнки — это не так важно. Важно то, что в какой-то момент я осталась с мальчишками одна. — Как так вышло? — аккуратно уточнил Дима. — Рабочие командировки, круглые сутки в мастерской — чего только мой дорогой муж не делал, чтобы не возвращаться домой к уставшей жене и орущим детям, — выплюнув обиду, она снова тяжело втянула носом воздух и медленно выдохнула — в последние месяцы беременности ребёнок уже был настолько большим, что сдавливал лёгкие. — Я почти довела себя до ручки — мне хотелось, простите, то ли в петлю залезть, то ли выйти в окно… — У вас совсем не было помощи? И няни не было? — Нет — мама сейчас живёт в другом городе и приезжает примерно раз в полгода, у Андрея не осталось родителей, а чужих людей в доме я не приемлю, поэтому никаких нянь, — строго ответила она, но тут же порывисто вздохнула, едва сдерживая слёзы. — Папа, принимающий участие в жизни детей — неужели я так много хотела? Мне был нужен муж, мальчишкам — отец, а Андрей отдавал всего себя бизнесу. — Понял, продолжайте. — Однажды Андрей вернулся домой под утро — довольный и подшофе. В тот день он заключил хорошую сделку и отметил это событие с новыми партнёрами, а я, как обычно, сидела с близнецами дома и рисовала эскизы к новым украшениям — это хоть как-то спасало от бесконечной рутины. Как сейчас помню: я уложила малышей, сама села за краски, и тут заходит муж — улыбка довольная, весь сияет, а от самого так и несёт женскими духами. Я тогда подумала, что он мне изменяет, и уже давно — к сожалению, дети не всегда укрепляют брак. Мне было настолько плохо, что я не помню несколько месяцев из того периода. Представьте: тяжёлая беременность, сложные роды и долгое восстановление, потому что в роддоме меня выпотрошили, как курицу; муж пропадает днями и ночами и, вероятно, изменяет; я живу, как больной загнанный зверь, мне хочется сбежать или проснуться, чтобы это всё оказалось страшным сном, но, увы: на мне двое маленьких детей, которые тянут из меня все силы и из-за которых нельзя пить антидепрессанты, потому что грудное вскармливание… — женщина сделала паузу. — Наверное, вы думаете, что это всё ерунда, все женщины растят детей и как-то выживают, а я… — Я ни слова не сказал вам об этом, Инга, — ответил Дима. — Вы очень сильная. — Нет, я слабая, я… — она снова с усилием сделала вдох. — Я очень-очень слабая. Я настолько поверила в измену мужа, что затаила на него обиду, даже не имея никаких доказательств. Потом, правда, забыла и простила — жизнь как-то наладилась, и я списала все свои претензии на гормоны и усталость. В конце концов, я тогда не работала, а муж кормил всю семью. Но! Это всё предыстория. — Что дальше? — Месяца полтора назад я была в магазине — собеседовала девочку-консультантку, помогала оформить витрины, ну и разное по мелочам. Я постоянно пропадаю в салоне, хотя всегда думала, что буду контролировать всё на расстоянии или найму помощника, но нет. Салон — это ещё один наш ребёнок, а я, как уже говорила, чужих людей не приемлю, — горькие нотки в голосе Инги сменились прыгающе-возбуждёнными, будто ей не терпелось поделиться сплетней с лучшей подружкой. — Так вот, оформляю я витрину, а улице парень стоит, рассматривает топазы и на меня поглядывает. Красивый — глаз не отвести, его хоть сразу этими топазами обвешать и на обложку если не журнала, то буклета. Очень редкий типаж: холодный пепельный блондин, почти альбинос, глаза выразительные, с поволокой, и черты лица вроде детские, а вроде аристократично-тонкие… И тут до меня доходит, что он ужасно похож на мужа: тот же нос, та же ямочка на подбородке, даже форма глаз такая же. Я напряглась: парень на вид был ровесником близнецов, и меня будто отбросило на двадцать лет назад, когда я сжирала себя мыслями об измене Андрея. — Похож, значит? — уточнил Дима. — Очень! Но и это ещё не всё, — энтузиазма в голосе Инги не стало меньше. — Через пару дней я снова была в магазине, и этот парень снова пришёл глазеть на витрины, но в этот раз даже зашёл, долго ходил, изучал представленные коллекции и осматривался, будто высматривая кого-то знакомого. Девочки-консультантки были заняты, поэтому я решила подойти к нему и помочь, а заодно рассмотреть чуть ближе, потому что сходство с мужем было невозможно не заметить. Когда я спросила, нужно ли ему чем-нибудь помочь, он покачал головой и ответил, что ждёт отца. Отца ждёт, Дмитрий, представляете?! — Охренеть, — Игорь нажал на паузу и снял наушники, озадаченно посмотрев на напарника. — Охренеть… — Дослушал до «отца ждёт»? — спросил Дима, проводив внимательным взглядом Грома, который аж встал и прошёлся вокруг рабочего места, сжав голову руками. В его мыслях тут же возник недавний разговор с Птицей и его возмущённое «если он не сын, то вообще всё теряет смысл». — Да, — сев обратно, он выдохнул и провёл ладонью по лбу. — Отлично. Очень хорошо. Либо нам кто-то врёт, либо… Взяв огрызок карандаша и лист бумаги из принтера, Игорь нарисовал двух схематичных человечков. — Итак, Стольников клянётся, что он святой человек, примерный муж, и никогда никому не изменял, — над первым человечком был нарисован минус. — А его жена говорит обратное, — Дима провёл к нему стрелочку от женской фигуры в схематичной юбке и поставил плюс. — Но у нас нет абсолютно никаких доказательств ни с одной стороны, ни с другой, — продолжил Гром, поставив над ними большой знак вопроса. — И Стольников может врать, и Инга могла накрутить себя в сложный период жизни. — Но у нас есть Ваня, который «отца ждал», — нарисовав третью фигурку, Дима задумался. — Очень похожий на Стольникова Ваня пришёл к нему в салон и ждал отца. Как будто всё сходится. — Нет, не сходится, — настаивал Игорь, кусая кончик карандаша. — Нет. — Что тебе не нравится? — Дима удивлённо поднял бровь. — Мы с тобой обыскивали салон, — Гром с азартом посмотрел на него. — Внимательно, долго и тщательно. Вспоминай, что там находилось. — Ну… — Дубин нахмурился и начал схематично рисовать пространство. — Витрины внешние, тут вход, в центре большая круглая витрина, сбоку пост охранника, чёрный ход, небольшое помещение для сотрудников… — Ага, — кивал Игорь. — Всё верно. А Стольников у нас кто? — Ювелир. — А его рабочее место тут где? — он пытливо смотрел на Диму, желая, чтобы тот сам пришёл к выводу. — Я понял, — Дубин поправил очки, кивая. — Ты хочешь сказать, что он большую часть времени проводит в мастерской? — Именно так, — Игорь метко бросил карандаш в стакан с письменными принадлежностями. — Кроме того, он лично не продаёт цацки, а занимается аукционами и разными договорами — для всех нужд, как минимум, нужен нормальный кабинет со столом и компьютером, а не та подсобка, которая завешана одеждой девчонок-консультанток. — Ага, то есть, в салоне он явно появляется куда реже, чем в мастерской, — подхватил мысль Дима. — В отличие от Инги, которая магазином заведует. — Молодец, — похвалил его Игорь. — Вероятность встретить в салоне Ингу — процентов восемьдесят, она сама сказала, что постоянно так или иначе находится там; а вероятность встретить её мужа — около двадцати, но это даже много. Был бы я на месте Вани, поехал бы искать батю в мастерскую. — А откуда он бы узнал, что Стольников пропадает именно там, а не в салоне? — задал резонный вопрос Дубин. — Ну вот, допустим, мне сказали, что мой отец — известный ювелир. Или я узнал сам… — Если тебе сказали, то наверняка сказали ещё и о многом другом — как минимум, дали номер телефона, чтобы угрожать, — усмехнулся Гром. — А если сам, то ты что бы сделал в первую очередь? — Полез бы в интернет. — Вот именно — всё проще некуда, — согласился Игорь. — Давай, лезь. — Окей… — Дима открыл браузер на рабочем компьютере и ввёл в поисковой строке фамилию ювелира — сайт тут же предложил дополнить её именем и отчеством, затем городом и фразой «официальный сайт». — Перейди на сайт магазина и крути до раздела «контакты». — Вот это ты активный интернет пользователь, — заулыбался Дубин, решив немного подколоть напарника, и открыл официальный сайт. — С кем поведёшься, — усмехнулся Гром в ответ, легонько пихнув его кулаком в бок. — Во, смотри. В «контактах» чёрным по белому был написан адрес магазина, телефон и… — Инга Юрьевна Стольникова, — прочитал Дима, чувствуя себя немного обескураженно. — А дальше адрес мастерской, телефон, мейл и имя нашего ювелира… «Посетить мастерскую можно только по предварительной договоренности». Всё настолько… Просто? — Всё на поверхности, — пожал плечами Гром. — Берёшь и звонишь в мастерскую, узнаёшь, когда Стольников работает, и вуаля — можно даже не записываться, а просто встретить его у входа. Но это при желании. — Хочешь сказать, что Ване была нужна Инга? — растерянно нахмурился Дубин, посмотрев на напарника. — Но зачем? И про отца зачем спрашивал у неё? — А вот это нам предстоит выяснить, — Игорь не сводил глаз со схематичной фигуры в платье. — Не так всё просто с этой семейкой. Короче, когда мы всю эту фигню распутаем, надо будет тёть Лене рассказать — наш сюжет похлеще её турецких сериалов. — Вот уж точно, — Дима взял новый листок и начал систематизировать всю информацию, когда раздался звонок телефона, от которого у него взволнованно подскочило сердце, ровно как и у Игоря. Лежащий на столе древний Siemens высвечивал оранжевой подсветкой незнакомый номер и весело пиликал. Напарники переглянулись. «Значит, не потерял бумажку», — ухмыльнувшись, Гром решительно взял телефон и нажал кнопку ответа. — Алло? — он старался звучать предельно бодро, почти с показательным энтузиазмом экстраверта, желающего расположить к себе. В ответ молчали, но время звонка продолжало идти, показывая секунды на чёрно-белом экране. — Алло-о? — повторил Гром, отклонившись на спинку кресла. — Ошиблись номером? Молчание было нарушено едва слышным дыханием и последовавшей за ним фразой, сказанной доверительным, почти интимным шёпотом: — Мне сказали, вас интересует антиквариат.

***

«Всё в порядке, солнце, ты только не надумывай ничего — я чисто на всякий случай броник беру!» — мысли Серёжи не покидали неутешительные слова Грома, который, влетев домой, поспешно затолкал бронежилет в первый попавшийся под руку пакет и убежал так же быстро, как и появился, не забыв, впрочем, мягко чмокнуть в щёку на прощание. Зная Игоря и его привычку никогда не брать с собой ничего лишнего, Разумовский был уверен в том, что бронежилет действительно мог пригодиться, и эта мысль не давала ему покоя, жужжа в голове, как назойливая муха, бьющаяся о стекло. С одной стороны, он понимал, что чем активнее развивалось дело, тем скорее приближался его логичный финал; и хотя риск, связанный с поимкой преступника, неминуемо возрастал, он с ним почти смирился, как с частью работы Игоря, от которой невозможно было просто избавиться, предугадав все исходы. С другой стороны, привыкнуть к неприятному, гложущему ощущению беспомощности перед обстоятельствами было в равной степени невозможно, и это чувство так сильно изводило Серёжу, что он снова не мог сосредоточиться ни на чём ином, кроме своих мыслей, которые то тащили его на самое дно топкого болота бесконечных страхов, то наоборот — тянули вверх, к свету, и будто заставляли протрезветь, напоминая о вере в своеобразный, но безукоризненный профессионализм майора Грома. «Но у меня же получилось тогда! Почему не выходит сейчас?» — злясь на себя, он до боли сжал пальцы в волосах и крепко зажмурился — очередная попытка вернуть стабильное, спокойное состояние провалилась с треском, и Разумовский принялся анализировать обстоятельства, в которых он оказался, когда спокойно принял факт того, что Игорь находился в нескольких метрах от бомбы. «Ты был не один», — Птица подсказал ему очевидное, возникнув в сознании так внезапно, что Сергей вздрогнул всем телом и будто очнулся от наваждения. «Там находился Фёдор Иванович, — вкрадчиво продолжал Птица, — а ещё новые люди и работа, которую ты не мог бросить, поддавшись панике. Хотя, конечно, присутствие Прокопенко на тебя подействовало куда сильнее — всегда спокойнее, когда за крылом стоит кто-то более опытный, сильный, да ещё и близкий тому, за кого болит сердце». Серёжа всерьёз задумался над услышанными словами и понял, что Птица был прав — Фёдор Иванович действительно внушал спокойствие, но куда важнее было то, что он являлся живым доказательством долгой и счастливой жизни с такой опасной работой. «Ах, вот оно что, — голос Птицы приобрёл характерные елейно-хитрые нотки. — Этот человек даёт тебе надежду на пресловутую долгую счастливую жизнь. Думаешь, Игоря тоже судьба помилует, и он доживёт, как минимум, до возраста Фёдора Ивановича? И ты вместе с ним?» «Да, — ответил Серёжа и, решительно поднявшись, направился в ванную. — Он доживёт, и я доживу, и ты; и мы все будем жить долго и счастливо». Голос Разумовского звучал так уверенно и бойко, будто некий волшебник тайно приоткрыл ему завесу будущего и поклялся, что их ждёт только самое лучшее. «И я?» — удивился Птица то ли наигранно, то ли по-настоящему — по его интонации всегда было трудно определить подобную тонкую грань. «И ты, конечно», — абсолютно серьёзно ответил Сергей, чьё сердце не замерло, боясь быть пойманным на лжи, а весело подпрыгнуло — подобная честность тронула Птицу, и поэтому он замолчал. За последние несколько лет Птица настолько привык ощущать на себе Серёжин испуг, граничащий с паникой, бессильную злобу и покорную слабость, что при каждом своём появлении ожидал от него именно этого коктейля эмоций. Воронёнок его боялся, благоговел перед ним, злился на него, клевался, но не мог ничего поделать. Теперь же его присутствие сопровождалось давно забытым ощущением из детства, когда маленький Разумовский ждал своего крылатого наставника и радовался, отчего его взволнованное сердце будто рассыпалось на горячие искры. Птица делал всё возможное, чтобы этот фейерверк как можно быстрее отшумел и погас — всё-таки нельзя было допустить, чтобы Сергей им очаровался и развил в себе новую слабость, но годы прошли, а неутомимое сердце, даже познав все ужасы пережитого, всё так же легко и непринуждённо смогло высечь из себя настоящий огонь. «Эй?» — позвал Серёжа, прислушавшись к себе, но Птица не откликнулся, оставив ни с чем не сравнимое ощущение молчаливого присутствия. Повернув кран, Сергей набрал пригоршню воды и умыл лицо, чувствуя, как неприятно запульсировало в висках — то ли волнение за Игоря сказывалось, то ли смена погоды, то ли всё сразу. От холодной воды стало легче, но совсем ненадолго — хуже не становилось, но в голове начало шуметь, как после хорошей пьянки. — Эй, — повторил Разумовский, но уже вслух, пристально глядя в зеркало. — Птица? Снова тишина — только оставшаяся в кране вода монотонным метрономом капала в раковину. — Поговори со мной, пожалуйста, — прошептал Серёжа, прижав ладонь к груди, и опустил плечи в бессилии — ещё несколько минут назад Птица находился совсем рядом, а он снова не смог его удержать и, наконец, пообщаться о том, что так сильно гложило их обоих. «Тебе нужно поспать, чтобы голову отпустило, — отозвался серьёзный голос — всё такой же заботливо-строгий, как в детстве. — Как проснёшься, поговорим». Прерванное молчание зажгло в душе Разумовского потухший было огонёк надежды, который позволил ему выпрямиться и вдохнуть полной грудью. — Обещаешь? — улыбнувшись отражению уголком губ, Сергей вытер лицо полотенцем и вернулся в комнату. «Я никогда тебя не обманывал, — Птица усмехнулся. — Обещаю». Птица действительно никогда не обманывал. Он мог преподнести правду так хлёстко, что в неё невозможно было поверить, мог манипулировать, шантажировать и мучить, мог о чём-то умолчать, но только не врать. Выключив компьютер и нырнув под одеяло почти с головой, Разумовский лёг на подушку Игоря, прижал к груди плюшевую ворону и закрыл глаза, ещё ощущая пульсацию в висках, которая на грани сна и бодрствования превратилась в бережные прикосновения тёплой когтистой руки. В детстве, когда Сергею долго не удавалось поговорить с Птицей, он пытался вызвать его искусственным путём, например, намеренно причиняя себе боль, чтобы тот явился на помощь. Такую знакомую, а оттого почти родную изобретательность и склонность к манипулированию Птица, конечно, оценил, однако, именно этот подход ему категорически не понравился. Пришлось доходчиво объяснить Серёже, что если тот хотя бы ещё раз специально будет себя царапать, хлестать ремнём или душить, то он вообще больше никогда не придёт и оставит его одного даже тогда, когда помощь действительно понадобится. «Я Птица, существо вольное, а потому прихожу, когда хочу и считаю нужным», — гордые принципы искренне восхищали маленького Разумовского, и он даже пытался вести себя подобным образом, хотя до крылатого наставника ему было далеко — не хватало уверенности, строгости, наглости и мудрости. Птица старался держать чуть прохладную дистанцию и не баловать ребёнка излишним вниманием, но, вопреки принципам, часто приходил во снах, и этот способ общения Серёже очень нравился. Во сне можно было делать что угодно, и он охотно представлял себя жителем высокого векового древа, о котором ему рассказывал Птица в своих сказках. Самого Птицу Серёжа не видел, но то и дело замечал над собой его крупную тень, слышал хлопанье крыльев и ощущал присутствие — он незримо находился рядом, когда Разумовский сидел в пушистых листьях, свесив ноги в молочно-туманную бездну; когда карабкался вверх или доходил до самого края узловатой ветви, расставив руки, чтобы удержать равновесие; и когда возвращался с победоносным «видал, как я могу?». Птица снисходительно хмыкал, сдержанно улыбаясь ему в спину, снова мелькал огромной крылатой тенью над головой и перемещался туда, куда Серёжа мог ненароком упасть. Разумовский точно знал, что на волшебном дереве он находился в абсолютной безопасности, но порой грустил о том, что не мог свободно взмыть в ночную прохладу, а потому донимал своего наставника вопросом о крыльях. «Будут у тебя крылья — подожди, — со свойственной ему строгостью отвечал Птица, чуть грубовато прощупывая его спину когтистой лапой меж лопаток. — Глупый воронёнок ещё не оперился, а уже хочет летать». Серёжа особо не расстраивался, но, засыпая, каждый раз думал о полёте, о том, как Птица будет им гордиться, и как они вместе долетят прямо до самой верхушки древа — а там и до звёзд было рукой подать. Однажды во сне Разумовский снова оказался на самой длинной ветке и решил попробовать взлететь, подумав о том, что крылья вполне могли бы возникнуть сами собой. В конце концов, это был его сон, и он мог придумать себе абсолютно любые крылья — хоть птичьи, хоть драконьи. Проверив ветку на устойчивость, он разбежался и, распахнув руки, прыгнул навстречу бездне, но чуда не случилось — неуклюже кувыркнувшись, он принялся махать руками, пока ветвь отдалялась со стремительной скоростью, и всё могло бы закончиться плачевно, если бы не подоспевший вовремя Птица, который, сорвавшись камнем вниз, поймал его в падении, намертво прижал к своей груди цепкой лапой и, сделав опасный кульбит в воздухе, ловко нашёл поток ветра, чтобы выровняться в полёте. Серёжа не помнил, чем именно закончился тот сон — он так безутешно и горько рыдал, уткнувшись в угольно-чёрный пух на Птичьей шее, что проснулся утром на мокрой от слёз подушке, под которой его ждал утешительный подарок — изящное иссиня-чёрное перо. Сны из детства редко повторялись во взрослом возрасте, но Разумовский порой видел то самое древо из сказок вместе с пернатыми жителями и чувствовал присутствие Птицы, который с каждым годом становился всё строже и требовательнее к нему — поблажки и снисходительность можно было проявлять только к совсем неоперившимся птенцам, а не к вполне взрослым слёткам. Закрыв глаза и пригревшись под одеялом, Сергей почти мгновенно провалился в крепкий сон и неожиданно обнаружил себя на знакомом дереве, которое он не видел уже много лет. За это время длинная ветвь, по которой он так любил бегать в детстве, усохла почти вдвое и выглядела достаточно опасной, но чтобы перебраться на другую, живую часть кроны, необходимо было дойти хотя бы до её середины. Взволнованно часто дыша, Разумовский робко ступил на ветвь босой ногой — сухая кора ощущалась прохладной, грубой, но надёжной — не соскользнёшь. — Ты здесь? Птица? — осторожно окликнул он, оглядевшись вокруг. — Я всегда здесь, — отозвался Птица, находясь одновременно нигде и всюду. — Жду, когда мой хилый воронёнок научится летать. — Помоги мне, — Серёжа сделал аккуратный шаг и, услышав, как ветка затрещала под ним, испуганно отступил. — Я же упаду. — Не упадёшь, — лунный серп на мгновение скрылся за изящной тенью. — Не веришь мне? Зря. Поколебавшись несколько секунд, Разумовский сделал ещё один шаг и замер, обняв себя руками — голова кружилась, ветер настойчиво гудел в ушах и будто нарочно сбивал его с ног, подталкивая к краю, листва тревожно шумела, перешёптываясь, а колени стали мягкими от пульсировавшего во всём теле страха. «Это мой сон. Это всего лишь мой сон — если захочу, я окажусь где угодно — хоть дома, хоть в башне…» — зажмурившись, он попытался представить привычную обстановку, но не смог — ощущение опасной высоты было слишком реальным, и заунывно скрипевшая под его ногами ветвь вдруг предупреждающе хрустнула, заставив забыть обо всём и сосредоточиться на беде, в которой он оказался. — Лети, — приказал ему Птица, чей властный голос прокатился по небу раскатом грома. — Я не умею! — Здесь все умеют — чем ты хуже?! — не терпящий возражений голос стал злее, настойчивее и громче. — Это так же естественно, как дышать. Лети! Шумно выдохнув, Серёжа медленно опустил дрожащие руки и, вспомнив кошмар из детства, решился его повторить — иного выхода не было. Онемевше-ватные ноги едва его слушались, холодный пот катился градом, но Разумовскому удалось кое-как разбежаться и, ощутив уходящую из-под ног кору, сделать отчаянный прыжок. Хрустнув на прощание, ветвь отломалась от ствола огромной щепкой и грузно упала в туман, а сам он, к своей огромной неожиданности, волшебным образом завис в воздухе, чувствуя лишь непривычное напряжение в районе лопаток и поток тёплого ветра — ощущение очень правильное, но одновременно абсолютно невозможное и чужое. Смотреть по сторонам было ошибкой. — Нет-нет-нет! — запаниковав от вида собственных молочно-белых маховых перьев, Сергей начал часто дышать, беспорядочно размахивая руками и тем, что оказалось крыльями — теми самыми, о которых он так сильно мечтал в детстве, и которые сейчас наводили на него смертельный ужас. Потеряв равновесие, Серёжа начал стремительно падать, не в силах расправить крылья из-за сильного сопротивления ветра и страха перед полётом. Внимательно следившая за ним чёрная тень метнулась на помощь, но несколько долгих секунд никак не могла дотянуться — мелькая и ловко лавируя меж листьев, она подбиралась всё ближе, пока не вцепилась в плечо и усилием притянула к себе. — Воронёнок! — Птица изо всех сил пытался выровняться, но тщетно — ветер закручивался в вихрь, а сопротивляться ему и вжимать в себя оглушённого ужасом Разумовского было невыносимо тяжело, и потому он вскоре тоже начал падать. — Расправь крылья! — Не могу! — меж лопаток свело до слёз, будто кто-то грубо удерживал крылья огромной ледяной рукой — Серёжа весь оцепенел, прильнув к Птице, бешеный ритм сердца которого был слышен даже сквозь свист ветра в ушах. — Сергей! — прорычал Птица, предприняв ещё усилие, чтобы развернуться и поймать ветер. — Мы так разобьёмся, слышишь?! Но полностью отдавшийся во власть страха Разумовский не слышал, и клубок чёрно-белых перьев продолжал стремительно падать к самому подножью древа. Повернувшись спиной вниз, чтобы в случае падения первый удар достался ему, а не Серёже, Птица вдруг неудачно зацепился за ветвь и оглушительно вскрикнул — огромное чёрное крыло хрустнуло, неестественно вывернувшись, и горячая тёмная кровь брызнула Разумовскому в лицо. Ужас наслоился на новый, ещё более пугающий образ, вдруг подействовав максимально отрезвляюще — Сергей резко прозрел и осознал, что больше не мог перекладывать ответственность за свою жизнь на Птицу, не мог прятаться за его спину, как прежде, и теперь должен был стать для него спасением, взять себя в руки, расправить крылья, избавиться от страха — всё сам, только сам. — Лети! — снова прошипел Птица, теряя сознание от пронзившей всё тело боли, и попытался отпустить Серёжу, чтобы не обременять его своим весом, но тот вцепился в него мёртвой хваткой, глубоко вдохнул и, сопротивляясь ветру из последних сил, расправил сначала одно крыло, а затем другое, неумело нащупав баланс и пробуксовав сквозь воздушные потоки. — Поговори со мной, умоляю! Не молчи, — Разумовский вжимал в себя обмякшего Птицу, чувствуя сочившийся меж пальцев ручеёк горячей липкой крови, и завис в воздухе, наконец совладав с собой и ветром. Паника, смертельный ужас и агония, терзавшие его эти несколько чудовищно долгих секунд свободного падения, достигли крещендо и полностью стихли, оставив в сознании звон тишины и абсолютный вакуум, стерильное пространство для обновлённых после пережитого катарсиса мыслей. — Не умирай, пожалуйста. Ты же не можешь умереть… — дав волю нахлынувшим эмоциям, Сергей надрывно, порывисто всхлипнул, рискуя снова потерять контроль и упасть. Птица безжизненно-глухо и холодно молчал, его присутствие с каждой минутой ощущалось всё призрачнее, сломанное антрацитово-алое крыло болталось на ветру окровавленной мокрой тряпкой, и Сергей взвыл от горя, уткнувшись лицом в остывающие перья на его шее, ещё пахнувшие дымом, ладаном и медово-сладкими травами. Он снова остался один, совершенно один в огромном страшном мире, оказавшись белой вороной среди подозрительно выглядывающих из своих гнёзд чёрных, как ночь, птиц. Резко очнувшись ото сна, Серёжа сел в постели и, заметив привычную обстановку вокруг, с облегчением выдохнул — к счастью, кошмар был позади, а сон не имел ничего общего с реальностью, хотя тело дрожало так сильно, как при лихорадке, а спину тянула вполне реальная мышечная боль. «Просто перенервничал. Просто перенервничал… Перенервничал. Психосоматика. Так бывает», — Разумовский провёл ладонью по вспотевшему лицу и вдруг замер, почувствовав нечто липкое с характерным металлическим запахом. Медленно отстранив руку от лица, он увидел оставшуюся на ладони кровь, и в тот же миг его сердце оборвалось, полетев в пропасть ровно с такой же скоростью, как они с Птицей во сне. — О Боже… О нет… — в спешке споткнувшись об упавшее на пол одеяло, Сергей метнулся в ванную и с испугом посмотрел на себя в зеркало, едва понимая, что могло произойти — лицо было в крови, будто ему разбили нос, и нахлынувшая паника не позволяла мыслить трезво. — Птица?! — дрожащим голосом произнёс он вслух, с ужасом ожидая молчания в ответ и стерильной тишины в голове. — Птица! Где ты? Пожалуйста, не молчи, только не молчи… Открыв кран, он начал торопливо смывать кровь с лица и, глядя на то, как уходящая в слив вода постепенно окрашивалась в розовый, услышал спокойный голос: «Это всего лишь сон, воронёнок, — Птица звучал так же успокаивающе-мягко, когда Серёжа впервые всерьёз испугался темноты. — Со мной всё в порядке, а у тебя кровь из носа пошла». — Покажись, — Разумовский смотрел на своё отражение, не моргая, пока глаза не начали слезиться то ли от усталости, то ли от захлестнувших его эмоций, с которыми было трудно справиться. «Ты всегда пугаешься, когда видишь меня». — Я хочу тебя увидеть, — настаивал Серёжа, уперевшись подрагивающими руками в раковину. — Покажись. Птица задумчиво промолчал, но буквально через мгновение отражение начало расплываться, будто в запотевшем зеркале, и обретать более чёткие инфернальные черты: покрытые бархатными иссиня-чёрными перьями изящные плечи, длинная шея, обвитая тёмной, лилово-перламутровой жемчужной нитью, острые скулы, точёный нос, ухмыляющийся росчерк тонких губ, и яркие, лукаво прищуренные огненные глаза. Разумовский замер, но не в страхе, а в немом восхищении — несмотря на то, что Птица был буквально его копией, он казался ему недостижимым идеалом, воплощением манкости и потусторонней, тёмной привлекательности, которую невозможно было достичь, не овладев всем арсеналом дьявольских хитростей и соблазнов. — Горе ты моё горькое, — снисходительно улыбнулся Птица, и его насмешливый взгляд при виде Сергея заметно смягчился. — В детстве всё рвался летать, не имея крыльев, а теперь, обретя их, боишься. — Ты точно в порядке? — Серёжа не сводил с него остекленевших глаз, боясь увидеть изуродованное сломанное крыло, и машинально утёр нос, почувствовав, как вязкая алая капля медленно скатилась по губе. — В полном, — продемонстрировав оба крыла, Птица повторил его жест в отражении и посмотрел на свои чешуйчатые пальцы с длинными чёрными ногтями. — А вот тебе нужно приложить к переносице что-нибудь холодное. В морозилке есть маленький пакет с остатком пельменей. — Да, я… — Разумовский растерянно кивнул и собрался выйти. — Только не уходи никуда, ладно? — Куда ж я тебя оставлю? — усмехнулся Птица, исчезнув из зеркала вместе с ушедшим на кухню Сергеем, проследил за ним со всех отражающих поверхностей, и как только тот вернулся с холодным компрессом, возник в зеркале вновь. — Сон — это твоя работа? — спросил Разумовский, ещё то и дело нервно подёргивая плечами. — Нет, воронёнок, сон — это исключительно твоё проживание нашего конфликта и внутренних страхов. Я тут ни при чём, — настроенный на диалог Птица был удивительно приятным собеседником. — Я лишь наблюдал и, признаюсь, мог вмешаться или разбудить, но не стал. — Почему? — вымученно изогнул брови Сергей. — Мне хотелось досмотреть до конца, — честно ответил Птица, сложив крылья за спиной. — Хотя, нет, не так. Мне было важно досмотреть до конца, — он склонил голову набок, с нескрываемым любопытством рассматривая своего разбитого собеседника. — А тебе? Разумовский тяжело вздохнул и машинально потёр лоб, собираясь с мыслями. Сон действительно во многом был показательным, но он только сильнее выбил Серёжу из и без того неустойчивого душевного равновесия. — Мне было ужасно жутко видеть тебя т-таким… — начал было Сергей, запинаясь, но Птица перебил его, продолжая ловить избегающий взгляд своим — открытым и цепким. — Каким «таким»? — он ухмыльнулся, иронично подняв бровь. — Таким… Мёртвым? А не этого ли ты добивался, когда кормил меня таблетками? Получив словесный нокаут, Разумовский сделал медленный глубокий вдох, крепко зажмурился и сжал непослушные пальцы на онемевшей от холода переносице, запрещая себе плакать. Внутри всё скрутилось в тугой комок от боли, и он сам себе вдруг показался маленьким, беззащитным, обессиленным и растоптанным. Ещё свежее впечатление от пережитого кошмара настойчиво пульсировало в висках и разливалось адреналином, от которого кружилась голова, перехватывало дыхание, и немели слабые ноги. Вновь напомнившие о себе, словно ударом молота, переживания об Игоре только усиливались, и если ещё совсем недавно их можно было удержать с помощью здравого рассудка, то сейчас всё было иначе, и, растворившись в очередной волне нахлынувшего ужаса, Серёжа почти потерял контроль над собой. Отстранившись от раковины, он прислонился спиной к холодной стене и, часто дыша, сжал руки в кулаки, будто стараясь удержать в них остатки разума. — Сергей, — строго окликнул его Птица, глядя из зеркала пронзительно-спокойным янтарным взглядом. — Быстро взял себя в руки! Иначе это сделаю я. Последняя фраза была сказана угрожающе-медленно и так тихо, чтобы тот, к кому она была обращена, внимательно прислушался. Уловка сработала — Разумовский, поборов тремор в руках, снова подошёл ближе, схватился о края раковины и осознанно посмотрел на своего крылатого наставника сквозь мутную пелену слёз. — Горе ты моё горькое, — повторил Птица, вздохнув, и окинул Серёжу оценивающим взглядом — таким же усталым и обречённым, каким обычно художники смотрят на неудавшееся творение, в которое было вложено огромное количество сил, времени и души. — Только я хотел подвести к тому, что у тебя появились свои крылья, и твой сон показал, как ты повзрослел и научился справляться с трудностями без моей помощи, но… Теперь меня берут серьёзные сомнения. — Ты нужен мне, — шепнул Серёжа, глядя на демонически прекрасное отражение. — Даже если я, т-теоретически, смогу без тебя, я… Не хочу. — Ах вот как мы заговорили! — цитриновые глаза сощурились. — То есть, какое-то время назад ты мечтал избавиться от меня любым, даже самым гадким способом, а теперь «не хочу»? Моя жизнь — это для тебя игрушка, что ли? — Я был неправ, — усилием воли Сергей выпрямился, приготовившись объясниться и закрыть самую болезненную тему. — И ты тоже был неправ. Мы оба ужасно виноваты во всём, что произошло с нами. Птица поджал губы и скрестил руки на груди точно так же, как Разумовский, приготовившись слушать. — Ты всегда был со мной и за меня, всегда был опорой и воспитывал во мне стойкость, дисциплину и твёрдый характер. Всё это так или иначе удалось — я действительно многому научился, но и фильтровал многое тоже: сердце подсказывало, что есть хорошие люди, доверять — это не страшно, а любовь — не признак слабости. Ты же меня любил, но при этом слабым не был, — робко посмотрев на Птицу, Серёжа заметил, как он чуть улыбнулся уголком губ, отчего-то решив не спорить с этим смелым утверждением, и в его взгляде мелькнула неуловимая нежность. — Ты убеждал меня, что мои «дурные» мысли на самом деле не были таковыми, — продолжал Сергей. — Нет дурных мыслей — есть тайные желания, реализовать которые было бы настоящим безумием, и… — горько усмехнувшись, он потёр слезящиеся глаза. — Я ведь правда тронулся умом тогда. Врачи были правы: я довёл себя до нервного истощения, и всё, что творилось вокруг, наслоилось, превратилось в настоящую манию, настолько сильную, что невозможно было не думать то о несправедливости, то о возмездии. Каждая новость меня триггерила, каждый пост в соцсети цеплял за живое, и ты не остановил меня, а вдруг стал потакать. Ты не смог справиться ни со мной, ни с собой — в тот страшный период мы вдруг начали смотреть в одном направлении, и именно это стало причиной всего того ужаса. — Теперь я продолжу, — взял слово Птица, лениво потянувшись, и крылья за его спиной поочерёдно элегантно расправились. — Сначала я, как истинный праведник, убеждал тебя, что отдых важен, здоровье — тоже, и есть не помешало бы хотя бы пару раз в день. Кто меня послушал? — он развёл руками, взяв театральную паузу. — Никто! Я не люблю, когда мои советы игнорируются, но в то же время доказывать тебе что-то из раза в раз — бесполезная и неблагодарная трата времени, поэтому у меня появился шкурный интерес: чем сильнее ты выматывал себя работой, нервами и бессонницей, тем чаще я мог активничать и быть главным в нашем теле. Из всего нужно было извлекать какие-то плюсы. — А то, что ты подговорил меня на покупку костюма и тот кошмар? — напомнил Серёжа. — Тоже плюс? — Но мы же начали смотреть в одном направлении, — пожал изящными плечами Птица, хмыкнув. — Ты сам знаешь, что вопрос справедливости я всегда ставил выше морали. Око за око. Поэтому зачем мне было тебя отговаривать и отнимать у себя же, фактически, официальное разрешение осуществить возмездие? Я же не дурак, и выгоды не упущу. — Но… — Но! — Птица не дал возразить Сергею, важно подняв когтистый палец. — Я прекрасно знал, что ты вот-вот решишься, но твоё состояние не позволяло тебе адекватно мыслить, поэтому к плану действий подошёл я, дабы обеспечить максимальную анонимность и безопасность. Без меня ты бы таких дров наломал, что представить страшно. — Это, конечно, замечательно, но ты должен был сказать мне, что мы катимся в ад, и ничем хорошим подобная авантюра не закончится, — Сергей знал, как по-детски наивно прозвучала эта претензия, будто он не был знаком с замашками своего пернатого альтер-эго, но не мог не высказать её, потому что в то тяжёлое время действительно ждал от Птицы более разумного поведения, чем от разваливавшегося на части себя. — Должен? — картинно удивился Птица, выразительно подняв брови. — Нет, воронёнок, я ничего не был должен. Я никогда не был ревнителем благочестия, а ты сам шёл к той цели, что была мне интересна. По твоей морали, мы катились в ад, а по моей — мы дали отпор заразе, которая отравляла город. Лично меня абсолютно всё устраивало, — Птица жутковато оскалился, и в его янтарных глазах полыхнул огонь. — Ты, конечно, сам потом опомнился, но что-то исправлять было поздно, да и со здоровьем начались серьёзные проблемы, раз ты стал видеть меня отдельно от себя, да ещё и в личине другого человека. — То есть, ты признаёшь, что воспользовался моим положением ради своей выгоды? — прямой вопрос прозвучал неожиданно точно и громко. — Воронёнок… — Птица тяжело вздохнул, медленно закипая от нетерпения. — Давай попроще: представь, что у тебя есть пельмени, а я как раз ужасно хочу пельменей. Ты сдуру варишь целую кастрюлю, которую точно не слопаешь в одиночку — я же вовремя появляюсь, спасаю тебя от обжорства и заодно удовлетворяю свою потребность. Будет ли считаться, что я воспользовался твоим положением ради своей выгоды? — Отчасти, — усмехнулся Разумовский. — Вот именно — отчасти. На тот момент это было взаимно выгодно, — собеседник чуть прищурился, всматриваясь в серо-голубые глаза. — Ты хочешь найти мою вину — пожалуйста: я признаю, что в своей жадности и жажде справедливости я слишком далеко зашёл и вместо того, чтобы привести тебя в чувства, я продолжал манипулировать, запугивать и не давать тебе ни единого шанса опомниться, чтобы как можно дольше оставаться за главного. Да, это правда. Сергей промолчал в ответ, поджав губы — он понимал, что всё так и было, но услышать факты, а не оставить их на уровне догадок и умозаключений, оказалось горько, неприятно и больно. — Я знал, что ты не сможешь дать отпор, хотя, конечно, ты пытался, — Птица картинно задумался и пожал плечами. — Пожалуй, я действительно воспользовался твоим положением, но не с самого начала, а потом, когда вошёл во вкус. Когда находишься в своей стихии, сложно остановиться. Когда отсутствует контроль, остановиться ещё сложнее. Разумовский не ожидал услышать подобного откровения и, отметив, с каким спокойствием были сказаны эти важные слова, он понял, что приручение действительно не прошло даром — раньше Птица ни за что не признал бы свою вину и словесно доминировал бы до последнего, но разговоры с Игорем научили его не только слепо настаивать на своём, но анализировать и слушать. — Я хотел, как лучше — из-за этого раскаиваться не стану, — крылатый собеседник приосанился и будто стал выше Серёжи, как минимум, на голову. — Но за свою алчность, гордыню и властолюбие, из-за которых мы оба пострадали, прошу прощения. Было заметно, что последние слова дались ему непросто, но после них он с облегчением выдохнул и плавно опустил плечи, словно до этой секунды на них лежал тяжёлый груз. — Я прощаю тебя. Тем более, я тоже ужасно виноват, — Разумовский машинально утёр нос — крови в этот раз, к счастью, не оказалось. — Мне действительно нужно было прислушаться к тебе, когда ты только начал предупреждать о том, что я совсем перестал отдыхать и обращать внимание на нехорошие симптомы. Возможно, если бы я не запустил себя, то ничего бы произошло. — Теперь-то есть, с чем сравнить, да? — усмехнулся Птица, скрестив руки на груди. — Оказывается, полноценный сон, питание и адекватная рабочая нагрузка творят чудеса. Ах да, — он щёлкнул пальцами, вспомнив, — и круг общения. Я настороженно отношусь к людям, но сейчас тебя окружают на удивление порядочные представители. — Мне повезло — это правда. Точнее, нам, — кивнул Сергей, стараясь не думать о двух «порядочных представителях», которые сейчас наверняка бегали в бронежилетах чёрт знает где. — Игорь сказал, что ты простил меня, но я хотел бы объясниться и всё лично сказать… — Разумовский снова нервно дёрнул плечом и поднял глаза. — Давай, — вздохнул Птица. — Я слушаю. — Прости, если будет сумбурно — речь я не репетировал, но годами собирал какие-то озарения, стараясь их запомнить, — Серёжа глубоко вдохнул, медленно выдохнул и, проведя ладонью по волосам, начал рассказ. — Не знаю, помнишь ли ты, но я был максимально неадекватен, когда нас поймали. Мне было плохо на презентации, ещё хуже — на той вечеринке в казино, и в ночь, когда нас поймали, я совсем… Совсем разбился, как стеклянная ваза. — Я помню, — Птица кивнул, внимательно слушая. — Знаешь, как с моей стороны это ощущалось? — М? — Сергей никогда об этом не задумывался. — Как будто ведёшь поломанный автомобиль, — печально усмехнувшись, собеседник потёр шею и чуть ослабил намотанную в несколько рядов жемчужную нить. — То пробуксовываешь, то тормозишь, то не можешь набрать скорость, то, наоборот, остановиться невозможно. Я хорошо улавливал твою нестабильность и старался её компенсировать, пока мог. — Вот! — согласился Разумовский, — Я тоже чувствовал, будто сам себе не принадлежу и не могу собой управлять, но и тебя я ощущал где-то совсем вдалеке. Всё казалось фильмом, комиксом или игрой, а я настоящий будто наблюдал со стороны. Доктор назвал это состояние дереализацией, и, кажется такое определение максимально точно отражает ту странную часть жизни. — Ты правда перестал меня слышать тогда? — настороженно уточнил Птица. — Нет, я не переставал тебя слышать — чувствовать перестал и тебя, и себя, — Сергей потёр виски — мысли о том страшном месяце вызвали у него головную боль. — У меня на тот период будто напрочь отказал мозг, и затёрлись воспоминания. Я перестал быть себе хозяином и поэтому не мог не думать о том, что всё произошедшее было твоих рук дело. Если не я, то ты, верно? — Какая-то логика в этом, конечно, есть, но её можно принять, только делая скидку на наше плачевное состояние, — вздохнул Птица, наматывая на палец зеленовато-чёрные длинные бусы. — Критического мышления от меня ждать было глупо что до лечения, что после — сначала я не отдавал себе отчёт о происходившем из-за приступов паники и общего состояния, как выразился тогда главный врач, «хоть в гроб»; а во время лечения я совсем стал овощем, хотя смутно начал о чём-то догадываться — вспомнил, кто я, кто ты, с чего всё началось, и чем закончилось. Ты, кажется, продолжал тогда рассказывать мне сказки, как в детстве, и успокаивать, когда было особенно тяжело и плохо. Так ведь? Птица печально улыбнулся в ответ, поджав губы, и чуть нахмурился — ему не хотелось вспоминать тот период, когда он полностью прочувствовал на своей шкуре, что такое жертвенность, и как сильно из-за неё ему пришлось пострадать. — Я очень боялся тебя из-за того, что мы натворили, а значит, потенциально могли натворить снова; хотя именно ты помог мне не сойти с ума окончательно, помог сдать тот проклятый тест и собеседование, чтобы нас перевели в больницу попроще, и ты продолжал просто быть рядом до последнего, пока таблетки не погрузили тебя в кому, — голос Серёжи дрогнул, и по его щеке скатилась слеза — такая же горячая и крупная, как у хмурого Птицы в отражении. — И тогда… Когда всё уже было позади, и я вдруг оцепенел от паники при виде пожара, ты воскрес, потому что не мог иначе. Ты всегда приходил, когда мне было плохо, больно и страшно, а я, будто ослепнув после того ужаса прошлого, больше не мог рассмотреть ни едной добродетели и просто продолжил тебя убивать, чтобы никто ненароком не пострадал от нашего опасного тандема, как это случилось раньше. Я не додумался ни поговорить с тобой, ни выслушать — просто затыкал тебе рот таблетками при малейшем отзвуке голоса. Я виноват настолько, насколько это вообще возможно, — порывисто вздохнув и всхлипнув, Серёжа утёр слёзы запястьями и поднял взгляд в потолок, чтобы совсем не разрыдаться — разговор отнял у него много сил и вывернул душу наизнанку, а стоять перед Птицей сердцем наружу было чревато. — Печальная ирония: я получил нож от того, кого опекал с детства, а тот, кто поймал меня, посадил в клетку и должен был ненавидеть, наоборот, захотел услышать и понять, — сдержанно ответил Птица, но эмоции постепенно начали брать над ним верх. — Как человек, который бил нас со всей силы и чуть не сбросил с башни, мог говорить о любви? О какой такой любви могла идти речь, если даже тот, с кем я всегда был рядом, и кто действительно любил меня в детстве, решил поставить на всём крест, не дав ни единого шанса исправить ошибку? Если это любовь, то она мне была ни к чему — лишний раз убедился. А тут вдруг нарисовался хмурый мент с железными кулаками, унизивший меня, победивший, растоптавший в пыль, но почему-то именно он начал вести себя подозрительно по-доброму и искать ко мне подход, хотя было проще продолжать запугивать и держать на коротком поводке, подрезав крылья. Я ждал подвоха, а его не оказалось. Оказывается, и такое бывает. — Я виноват, Птица, но и ты пойми… — начал было оправдываться Сергей, но крылатый собеседник жестом попросил его помолчать. — Не перебивай, дай закончу. Уже потом, будучи более «трезвым», я попытался поставить себя на твоё место и понял, что, будь рядом со мной и моим гнездом подобная потенциальная опасность, я бы немедленно от неё избавился любыми средствами и любой ценой, — Птица расправил крылья и снова сложил их. — В первую очередь нужно защищать дом и тех, кто тебе дорог, ото всех опасностей, даже если эта опасность — ты сам. Значит, ты всё-таки усвоил уроки, и моё воспитание не прошло даром. — Да, но ты учил меня всегда думать холодной головой, а я принимал самые страшные решения исключительно сгоряча и в панике, — признался Сергей. — Горячее сердце мешает холодной голове — это факт, — заметил Птица, криво усмехнувшись — мысль была актуальна не только для Серёжи, но и для него самого. Горячее сердце склонно творить глупости, да такие, о которых потом вспоминать либо страшно, либо сладко — уж он знал об этом, как никто другой, хотя всеми силами пытался скрыть. — Прости меня, пожалуйста, — сказал Разумовский по-юношески сорвавшимся голосом — Я сначала обезумел от одиночества и трудоголизма, а потом — от вечной тревоги. Вся боль, причинённая тебе, была от страха и недоверия. — Ты выживал, как мог, воронёнок, — почти равнодушно пожал плечами Птица, будто уже давно примирившись со всем, что случилось — только его чуть поднимающиеся и опускающиеся перья показывали, как сильно он нервничал. — Как я уже говорил, есть вещи, которые не прощаются и не забываются. Я прощаю тебя, но не забуду того, что было. — Вряд ли мы забудем, — кивнул Сергей, испытав ощутимое облегчение от услышанного. — Я тоже был неправ, поэтому и ты меня ещё раз прости, — признание своей вины вдруг сделало Птицу не мелким и уязвимым, как он привык считать, а ещё более сильным и мудрым, чем прежде. — Моя главная задача — оберегать тебя, а не «кошмарить», как выражается Игорь. Всё это время я пытался справиться: был начеку, учил тебя тому, что знал сам, воспитывал и любил, как умел. Но природа моя такова, что гнев, хитрость и страсть мне ближе, чем любая добродетель, и защитник из меня, будем честны, отвратительный. — Защитник из тебя что надо. Тогда мы не уберегли друг друга, но зато сколько раз до этого ты меня спасал, — прервал его Разумовский и протянул руку, чтобы дотронуться отражения, которое потянулось к нему навстречу. — И как бы ты ни прикрывался тем, что заботишься обо мне исключительно потому, что у нас одно тело, это правда лишь отчасти — точно знаю. — Звучит весьма самоуверенно, — хмыкнул Птица, осторожно коснувшись руки Сергея в отражении, и вернул себе привычный надменный взгляд — воронёнок позволил себе слишком много вольностей, а он не собирался поддаваться его чарам и превращаться в милую ручную пташку. — Мне всегда было интересно, зачем ты это делаешь. — Что именно? — Ну… — Разумовский чуть замялся. — Оберегаешь с самого детства. Чем я заслужил? — А что тебе врачи говорят по этому поводу? — в голосе Птицы не было ни капли издевательства. — Что ты — мой компенсаторный механизм, который доэволюционировал до отдельной личности. То есть, ты восполняешь всё то, чего у меня нет, и являешься собирательным образом того, что я в себе подавляю, — Сергей с любопытством рассматривал его, будто впервые видел так явно, что мог разглядеть каждое перо и каждую веснушку. — Это правда, — согласился Птица, кивнув, чем вызвал растерянное удивление Разумовского, которое весьма его позабавило. — А ты думал, что я не соглашусь? — Ты редко соглашаешься с врачами. — Да, это так, — тонкие губы Птицы растянулись в улыбке. — Я правильно понял, что врачи считают, будто я — созданное тобой безумие, и оберегаю тебя потому, что на это способен не ты, а та самая часть, которую подавляешь — более смелая, наглая и сильная? — Типа того, да. — Чудесно, — проворковал крылатый наставник, задумавшись. — Мне нравится это объяснение. Оно такое… — он неопределённо повёл плечами, подбирая слова. — Такое… Научное, вот! — А сам ты как объяснишь? — усмехнулся Сергей, слыша привычный едкий сарказм в слове «научное». — У нас есть обязанность — своеобразный долг перед Матерью Воронов, — голос Птицы стал серьёзнее. — Не должно быть брошенных птенцов — так заложено традициями. Мы должны брать под крыло тех, кто мал, одинок и слаб. — Мы? — уточнил Разумовский. — Птицы. Несколько секунд Сергей внимательно смотрел в лукавые янтарные глаза, прежде чем решиться на вопрос, который так или иначе возникал в разные периоды его жизни, но так и оставался неотвеченным. — Расскажи мне, кто ты. — Я Птица, — серьёзно ответил собеседник, продемонстрировав крылья в качестве доказательства. — А кроме этого? — Я твой компенсаторный механизм, вышедший за рамки нормы, — он развёл руками. — Твоё безумие. — А ещё? — не унимался Серёжа, чувствуя, как его мастерски водят за нос, пряча самое главное буквально на поверхности, как желанную конфету от ребёнка. — Ещё? — загадочно улыбнулся Птица, приблизившись. — Неужели есть какое-то «ещё»? — Есть, — не задумываясь, ответил Сергей. — Раз ты уверен, то мне не нужно ничего лишний раз подтверждать, — Птица заулыбался шире, с любопытством наблюдая за тем, как Разумовский всеми силами пытался вытащить из него информацию, будто очередную сказку в детстве. — Нет, подожди. Спустя столько времени, я имею право знать, — Сергей твёрдо решил расставить всё на свои места раз и навсегда. — Ты что-то типа ангела? Демона? Духа? — Я не ангел, не демон, и не дух, — собеседник рассмеялся. — Говорю же — я Птица. Тебе этого недостаточно? Разумовский сначала нахмурился, раздосадованный увиливанием от вопросов, но буквально в ту же секунду осознал, что всё это время пытался загнать Птицу в знакомые классификации потустороннего и необъяснимого, а ставить рамки вокруг того, кто в них не вписывался — это, как минимум, глупо. Птица действительно был птицей, что бы ни скрывало под собой это слово — галлюцинации на фоне психического расстройства или древнюю хтонь из неизвестного мира крылатых существ. — Понял, наконец? Незачем на меня клеймо вешать, — снисходительно улыбнувшись, крылатый собеседник устало зевнул, прикрыв рот рукой. — С точки зрения врачей, я твоя отколовшаяся часть личности. С моей точки зрения, я Птица. Одно другого не отменяет — каждый видит что-то своё и объясняет так, как считает нужным в своей картине мира. Я буду для тебя тем, кем ты меня воспринимаешь. — Я пытаюсь объяснить тебя буквально всем подряд — и диагнозом в карточке, и сверхъестественными силами, — Разумовский робко ему улыбнулся. — Одно знаю точно: чтобы нормально жить, мы должны не отдаляться друг от друга и в то же время и не смотреть в одну сторону. — Нужно держаться близко, но на небольшом расстоянии, чтобы сохранить баланс — я об этом с детства говорил тебе, — Птица усмехнулся, глядя на растрёпанного Серёжу, и в его глазах мелькнула тень умиления. — Всё-таки ты не изменился с тех пор. Повзрослел, но тут, — когтистый палец указал на его грудь, — остался прежним. Сергей тепло заулыбался в ответ, ощутив, как на душе стало спокойно, светло, но одновременно необъяснимо тоскливо. — Маленький воронёнок точно не оставил бы меня умирать в своём сне. И ты не оставил, — было заметно, с каким трепетом Птица отнёсся к увиденному. — Я не мог иначе. — Мог, — уверенно возразил Птица и решил окончательно закрыть конфликт. — Мог и во сне, и в реальности. Но в тебе победил ты, и я очень этому рад. Кивнув, Разумовский закусил губу, чтобы снова не дать волю чувствам, и робко коснулся отражения. — Ты точно меня простил? — Точно, — заверил его крылатый наставник, но всё-таки обещанную сковородку для орешков решил попридержать, чтобы не избаловать воронёнка всем сразу.– И, кстати, от сломанного крыла сразу не погибают. Это так, на будущее. — Надеюсь, как-нибудь обойдусь без этого знания, — Серёжа снова улыбнулся и, наконец, вдохнул полной грудью — внутренний конфликт, терзавший его несколько лет, истлел до самого корня, и от него остался лишь пепел. Новообретённая лёгкость балансировала на тончайшей грани с опустошённостью — Птица ощущал то же самое, и ему казалось, что благодаря этому непривычному чувству, его крылья испытали ещё большую свободу, чем прежде. — Отдохни, пожалуйста, — вежливо попросил он Разумовского. — Наш разговор отнял много сил, а мой вид — тем более. — Да, я вот-вот снова вырублюсь, — потерев уставшие глаза, Сергей зажмурился, а когда вновь посмотрел в зеркало, то увидел в отражении себя — никаких перьев, жемчуга и чёрных когтей. «Так-то лучше, — от Птицы остался лишь вкрадчивый голос. — Не нужно тебе на меня так долго смотреть». «Я больше не боюсь», — возразил было Серёжа, но Птица его перебил. «Дело не в том, боишься или нет. Видеть меня — это не фильм на экране ноутбука смотреть — ты делаешь себе хуже, сам того не подозревая», — объяснил он. Разумовский принял к сведению и вскоре прочувствовал то, о чём говорил Птица, на самом деле, когда упал в кровать и почти мгновенно отключился, даже не набросив на себя одеяло. Перед тем, как заснуть тоже, Птица успел тихо порадоваться тому, что Сергей хотя бы какое-то время не будет терзать себя мыслями об Игоре — долгий, обстоятельный разговор смог его отвлечь, вынужденный сон заставит провести в забытьи, как минимум, час, а там и до конца рабочего дня останется совсем немного. Всё шло по плану, пока не завибрировали часы на запястье, сообщая о входящем звонке. Очнувшись ото сна, Серёжа встрепенулся, нащупал мобильный и снял трубку. — Да, Игорь? — сердце взволнованно подпрыгнуло и заколотилось так часто, что его стук стал слышен в ушах, а часы зафиксировали критически высокий пульс. — Привет, солнышко, — Гром старался звучать спокойно. — Мы сегодня, скорее всего, будем проводить задержание, поэтому не жди меня и ложись спать, ладно? К утру явлюсь. Разумовский сел в постели и, нащупав плюшевую ворону, машинально прижал её к груди. — Нет! — вдруг возразил он упрямым мальчишеским тоном. — Ты будешь там, а я — спать? Я буду ждать тебя до самого утра и дольше, если понадобится, я… — Серёж. Серёж, тихо, послушай меня, — в голосе Игоря послышалась улыбка. — Я просто делаю свою работу. Не наводи панику, пожалуйста. Кому станет легче, если ты не поспишь, а я буду думать о том, как ты сидишь и воображаешь себе всякие ужасы? Постарайся отвлечься и не переживать. Договорились? — Договорились, — неуверенно ответил Сергей. — Честно говоря, я бы очень не хотел, чтобы ты оставался дома один, — продолжил Гром и снова не смог аккуратно подвести к тому, что хотел предложить с самого начала. — Если ты понимаешь, что всё-таки будешь волноваться и не заснёшь… Может, подождёшь меня у тёть Лены с дядь Федей? — Ну что ты, Игорь, как ты себе это представляешь? — мягко улыбнулся Разумовский, представив себе комичность ситуации. — Я приду к людям на ночь глядя просто потому, что переживаю за тебя? — Именно, — уверенно сказал Гром. — Тебе тёть Лена сказала, между прочим, чтобы ты приходил в любое время, если вдруг я задержусь на работе. — Да, но… — Серёжа прекрасно запомнил эти слова и хотел верить в то, что они не были вежливым жестом. — Никаких «но». Семья Прокопенко — моя семья, и ты для них не чужой. Если останешься у них, мне будет спокойнее. — Хорошо, я обещаю, что хотя бы позвоню, а там посмотрим, — нашёл компромисс Разумовский, задумчиво глядя в окно на моросящий дождь. — Отлично, — Игорь знал, как Елена Львовна искусно умела заболтать любого и заманить в гости, а поэтому был уверен в успехе своей идеи. — Всё, солнышко, пойду. Очень люблю тебя и Птенца, ни о чём не переживайте. — И мы очень тебя любим, — крепче обняв ворону, Сергей тихо выдохнул и попытался избавиться от атаковавших его, как рой пчёл, тревожных мыслей. — Береги себя, родной. И, как говорит Птица, ветра в крылья. — Спасибо! — Игорь заулыбался в трубку. — Всё хорошо будет. Я позвоню тебе, как только закончу. — Буду ждать! Попрощавшись, Сергей отложил телефон и откинул голову на спинку дивана, зажмурившись. Ему казалось, что сегодняшний день решил испытать его на прочность, и это напоминало бесконечную поездку на американских горках без возможности взять хотя бы небольшую передышку. Сначала Игорь и его «я чисто на всякий случай броник беру», потом нудная, муторная тревога, затем не менее муторный страшный сон и последовавший за ним тяжёлый разговор с Птицей, теперь телефонный звонок, не обещавший спокойствия, и снова всё по кругу. «Если не заснёшь, я могу тебя вырубить, — предложил Птица. — С твоего согласия или без него, если тебе совсем станет дурно». «Нет, не нужно, — уверенно ответил Серёжа, потерев глаза, и дотянулся до пузырька с каплями. — Я должен сам всё это прожить, а не прятаться за твоей спиной». «Воронёнок всё-таки действительно повзрослел — мне не показалось», — в удивлённом голосе Птицы прозвучала нотка уважения. «Не то что бы, — горько усмехнувшись, Разумовский закапал лекарство и тяжело вздохнул. — Особо ничего не поменяется — я точно буду накручивать себя, но в глубине души надеюсь, что потом в подобных ситуациях будет легче». «По принципу прививки?» «Что-то вроде того, да, — кивнул Сергей и принялся поглаживать игрушечную ворону по голове. — В конце концов, я отдавал себе отчёт, с кем вступал в отношения, и было бы глупо надеяться на то, что я никогда не буду ждать Игоря по ночам и не разу не поеду к нему в больницу, например. Головой всё понимаю, сердцем — нет, но как-то нужно постараться». «Вот я и говорю — повзрослел воронёнок, — в груди потеплело — так отзывалось одобрение Птицы. — Оперился. Летать совсем не умеет, правда, но это дело техники». Часы за запястье снова неожиданно завибрировали, поэтому внутренний диалог пришлось прервать — на этот раз звонок был от Прокопенко. — Да, Фёдор Иванович? — Серёж, привет! — в телефоне раздался знакомый бодрый голос. — Без долгих прелюдий сразу к делу: тебе Игорёк уже сообщил? — О том, что ночью будет задержание? — Ну, дай Бог, чтоб действительно было, а не просто приятное рандеву… — усмехнулся он. — Так вот, я по какому вопросу. Ты это, чего дома один сидеть будешь, переживать, да ещё и в ночи? Приходи к нам с Леночкой. — Фёдор Иванович, всё в порядке, я просто лягу спать пораньше, — Разумовский попытался было отказаться, но Прокопенко добродушно рассмеялся. — Ты? Просто ляжешь спать? Да ещё и пораньше? Вот это анекдот! — Неправдоподобно вышло, да? — заулыбался Серёжа. — Я тебя не первый день знаю — не думай, что обведёшь старого полковника вокруг пальца, — Фёдор Иванович пожурил его, как мальчишку, который попался на очевидной лжи. — Насильно тебя к нам домой, конечно же, никто тащить не станет, но ты подумай хорошенько. Плохо одному что праздники встречать, что в ожидании и нервах томиться. — Вы правы, но мне ужасно не хочется напрягать ни Елену Львовну, ни вас. Вы вернётесь с работы уставший, а тут я. — И что? — Прокопенко ухмыльнулся. — Как ты помешаешь моему отдыху? Никак! И Леночка недавно говорила, что нужно вас с Игорьком почаще к нам в гости заманивать. Так что давай, не выдумывай глупости и приезжай — адрес знаешь. — Хорошо, — сдался Разумовский, отметив, что после небольшого разговора с Фёдором Ивановичем его настроение заметно улучшилось, а это означало, что встреча действительно могла пойти на пользу. — Я загляну ненадолго, но на ночь вернусь домой. — Смотри сам, но можешь остаться у нас — к твоим услугам замечательно продавленный Игорем диван! Сергей не выдержал и фыркнул смешок в ответ. — Вот, именно такое настроение мы и будем поддерживать сегодня! — одобрил Прокопенко, улыбаясь в трубку. — Давай, дорогой, не раскисай там и до встречи. — До встречи! Поставив телефон заряжаться, Серёжа снова ушёл в ванную, чтобы привести себя в порядок, и вернулся мыслями к прерванному разговору с Птицей. «Как думаешь, зря согласился?» «Да нет, — лениво отозвался пернатый наставник, который, судя по голосу, успел немного задремать. — Ответь себе честно: ты переживёшь спокойно эту ночь наедине с собой?» «Вероятность есть, но она небольшая, — признал Разумовский, раздевшись и встав под тёплый душ. — Если удастся вникнуть в работу, то выйдет, а если нет, то буду на стену лезть». «Вот ты сам себе и ответил, — Птица заразительно зевнул. — Конечно, если хочешь сделать себе суровую «прививку» с побочками, то сиди и проживай все свои страхи — кто ж помешает? А если тебе всё-таки дорого твоё психическое состояние и мои силы, то почему бы не воспользоваться поддержкой? Это хорошие люди, они вреда не причинят. Да и ты не навязываешься — сами предложили». Согласившись, Сергей на несколько минут замолчал, дотошно сортируя хаотичные мысли по полочкам, а затем вдруг поинтересовался: «Как тебе удаётся оставаться таким спокойным?» «Во-первых, не будем забывать трагичную историю о жене Третьего Отца-Ворона — тревожные мысли отвлекают того, о ком они, и могут привести к страшным последствиям, вот я и стараюсь не думать лишнего. Во-вторых, в отличие от тебя, я на сто процентов уверен в ястребиных качествах Игоря — он опытный охотник с тонким чутьём. Если Игорь меня поймал, то разве упустит какого-то щегла?» «Не упустит — в этом я не сомневаюсь. Лишь бы жив-цел остался», — Разумовский дотянулся до полки и взял первый попавшийся гель для душа — простой, понятный запах мыльной чистоты и морской свежести прочно ассоциировался с Громом, и Серёжа на мгновение завис, окунувшись в приятные воспоминания о том, как он обнимал Игоря перед сном и спокойно засыпал, окружённый его теплом и этим незамысловатым, но родным ароматом. «Останется — он же взял бронежилет, — с издевательски-благоговейным трепетом ответил Птица, фыркнув смешок. — Кстати, ты же несколько часов ранее заявил, что все будут жить долго и счастливо. Так? «Так», — кивнул Сергей, смыв с себя пену, выключил воду и вышагнул из ванны. «Раз ты уверен, то чего боишься? — Птица ловко подловил Разумовского на его же словах. — Уж выбери: либо ты со всей искренностью веришь в лучшее и чётко следуешь этой мысли, либо допускаешь иные исходы и в таком случае можешь ныть, сколько пожелаешь, и придумывать сотни ситуаций, при каких обстоятельствах наше «долго и счастливо» закончится». «Нет-нет, ни о чём таком думать я не хочу!» — закутавшись в полотенце, Сергей вздрогнул, будто от озноба — мысль, которую ему пытался донести Птица, была максимально проста, логична и весьма в его стиле. Птица не терпел полумер, и в любой ситуации он ставил Разумовского перед подобным выбором, не допускавшим оговорок и исключений. «Вот и славно, — крылатый наставник снова сладко зевнул. — Да и вообще, ты слышал, что Игорь сказал? «Я просто делаю свою работу». Он же не лезет к тебе в код, и ты не лезь». «Договорились, не буду, — вытеревшись и повесив полотенце на крючок, Серёжа начал одеваться. — Спасибо, это было очень полезно». «Не за что, — лениво мурлыкнул Птица. — Успокаивая тебя, я успокаиваю себя — только и всего». «Тоже всё-таки волнуешься?» «Не волнуюсь — просто жду, а ожидание всегда мучительно».