«Мечтатели»

Ни за что на свете ты не захочешь, чтобы усилилась боль. От боли хочешь только одного — чтобы она кончилась. Перед лицом боли нет героев. Джордж Оруэлл «1984»

      Когда Лайла вернулась к себе домой, уже начало смеркаться. Не снимая куртки, она пересекла коридорчик и вошла в кухню. Тут все было так же, как и утром, только в раковине появилось несколько немытых тарелок и стакан. Значит, отец уже дома. Лайла, взяв его двумя пальцами, принюхалась. Пахло апельсиновым соком, и она, вздохнув с облегчением, опустила его обратно в раковину.       Лайла направилась прочь из кухни, но замерла, сделав один только шаг в коридор. С этой точки ей было видно, что папа сидел в гостиной. Скрип половиц должен был ее выдать, но он не подал виду, что заметил ее присутствие. Обычно, он проводил свои вечера в обществе работающего телевизора, время от времени поглядывая все в ту же газету, но сегодня отец неподвижно сидел в кресле, глядя вперед, а экран их древнего кинескопного чуда оставался пустым. Проследив за его взглядом, Лайла определила, что он смотрел на картину, что висела над телевизором.       Ее, конечно, с большой натяжкой можно было назвать образцом настоящего искусства — всего лишь какая-то дешевая репродукция малоизвестного полотна. Лайла не особенно разбиралась в живописи, но то, что данная картина относится к направлению импрессионизма, она знала хорошо — уроки искусств в школе даром для нее не прошли. Раньше Лайла и не замечала, как странно изображение балерин смотрится на фоне старых вылинявших обоев, разномастных обшарпанных полок и несуразных бархатных занавесок. Но именно это и приковывало взгляд, несмотря на кажущуюся заурядность картины.       Три танцовщицы в голубых пачках и в немного странных нарочитых позах застыли в мире, сотканном из тысяч маленьких мазков. Лайле всегда они нравились. Сколько она себя помнила, ее беспрестанно тянуло к этим чудесным, легким и грациозным созданиям. Лайла сама даже посещала балетный класс некоторое время. Даже как-то умудрилась притащить туда Хельгу Патаки, когда та попросила перевоспитать ее в примерную девочку. Любому другому мотивы Хельги показались бы весьма туманными, но Лайла, конечно же, догадывалась, в чем причина. Также она знала, что на такой подвиг, как образцовое поведение, Хельга отважиться может, но лишь на очень непродолжительное время. Лайла была рада тому, что после той вечеринки-маскарада у Ронды все вернулось на круги своя. Хельга Патаки, которая пытается влезть в шкуру милашки — что-то по-настоящему противоестественное.       Хельга казалась всем знакомым грубой и сумасбродной, такой, без сомнения, она и хотела казаться. Это было ее броней, крепостными стенами, за которыми она прятала себя настоящую, и Лайла удивлялась, как никто этого так и не разгадал. Даже тот самый человек, которому она так отчаянно хотела открыться. Он так ничего и не понял, или не захотел понимать, но Лайла все поняла очень быстро, хоть и долго не подавала виду. С тех самых пор она и начала тайком ее жалеть. Это выражалось в маленьких милых жестах: махнуть рукой в знак приветствия, когда никто не заметил, как она вошла, придержать дверь, пропустить вперед в очереди за пудингом с тапиокой, который она больше всего любила.       Хельга принимала эти знаки внимания без энтузиазма, но ни разу не нагрубила, хоть ее вид и давал понять, что в сострадании она не нуждается. Лайла и не пыталась зайти за ее невидимые, но неприкосновенные границы. Если они когда-то и могли рассчитывать на откровенность друг с другом, то те времена давно прошли. Все шансы упущены. Лайла с ужасом вспоминала о том, как вынудила Хельгу выдать свой секрет. Сейчас та, наверное, просто убила бы ее за такое, да и тогда ее смелости нужно было отдать должное.       Вопреки обыкновению, Лайла не стала наводить на кухне порядок. Грязная посуда от нее никуда не сбежит, а это противоречивое чувство, что она близка к разгадке чего-то важного — вполне могло. Она поднялась по выщербленным ступеням и повернула налево, где располагалась ее спаленка. Дверь за ее спиной тихонько закрылась, всколыхнув пришпиленный к ней плакат с мультяшным пони в тени мультяшных деревьев.       Лайле комната перестала нравиться уже давненько. А что же могло тут нравиться? Желтые обои в цветочек, которым на вид было лет сто или бледный ковер с истертым длинным ворсом? Может быть, скрипучая кровать с кованым каркасом и сшитым ею самой лоскутным покрывалом? Уж точно нет. Этот дурацкий плакат с пони не нравился Лайле больше всего, но она не снимала его, потому что он закрывал большую трещину в деревянной двери. Сид Гифальди, когда они были помладше и еще могли говорить нормально, без ужимок и гримас, сказал ей, что его комната похожа на свалку. Лайлина комната свалкой не была точно, в ней было чисто, но она все равно ее терпеть не могла, главным образом потому, что не могла ничего здесь изменить.       Сид заговорил с ней сегодня снова, когда они разместились за соседними партами на уроке испанского. Он был один, без своих тупоголовых дружков, так что вел себя почти нормально.       — Слыхала, Шотмэн вернулся? — сказал Сид, ткнув ее карандашом в спину, чтобы привлечь ее внимание.       — Неужели? — Лайлу эта новость застала врасплох, но она старалась не выказывать интереса, сама не зная, почему.       — Ага! Игги недоволен, говорит, нечего чокнутым в нашей школе делать.       Лайла промолчала. Она знала историю Арнольда. Кто ж ее не знал? Страшная трагедия со страшными последствиями, но о ней уже несколько лет назад перестали говорить. По правде сказать, Лайла и сама уже давно не вспоминала о существовании этого парня, и не думала, что еще хоть раз услышит о нем. Он, что называется, исчез с радаров, еще когда им было лет по тринадцать. А потом в средней школе старая компания, с которой Лайла и так не слишком поддерживала связь, распалась, и имя Арнольда Шотмэна сошло с их уст. Такова школьная жизнь — ты существуешь, пока о тебе говорят.       — И как он? — наконец спросила Лайла.       — Игги? — уточнил Сид, приподняв бровь.       — Да нет же, Арнольд, — сказала она, досадуя, что тот вообще мог думать, что ей есть дело до идиотского Игги Эштона. — Он здоров?       — Понятия не имею. Если тебя это интересует, понаблюдай за ним сама.       Лайле не понравился тон Сида, но она вняла его совету. Во время обеда он первый раз попался ей на глаза. Лайла все еще была взбудоражена и расстроена тем, что приключилось у них дома утром, и ухватилась за небольшую возможность отвлечься, потому не отвела взгляда и продолжила наблюдать.       Перемены в Арнольде Шотмэне были разительными, и она узнала его не сразу, вначале просто приметив парня, усевшегося возле Джеральда Джоханссена на то место, что обычно занимала Фиби Хейердал. Он сильно вытянулся в росте, и, хоть он по-прежнему на полголовы был ниже своего чернокожего друга, коротышкой его уже никто бы не посмел назвать. Теперь он казался… ладным, хоть несколько фунтов веса набрать бы не помешало. Светлые вихры по-прежнему топорщились крупными завитками, но теперь уже не лезли в глаза. О таких волосах говорят, что в них так и тянет запустить пальцы, но Лайла ни о чем таком, конечно, не думала. А потом их глаза встретились, и у нее пошел мороз по коже. На миг Лайлу поразила их глубокая синева. Разве они были такими пронзительно синими раньше? Такими же… страдающими? Точно у героя немого кино, по ошибке угодившего в цветной мир.       К Арнольду Лайла, разумеется, не подошла. Не из-за того, что ей сегодня сказал Сид. О чем им было говорить? Повторять банальности, которые Арнольд уже должен был выучить назубок, ей не хотелось, как и не хотелось той неловкости, что непременно повисла бы между ними вскоре после робких приветствий. Но синие глаза не оставили ее в покое так просто. Лайле пришли на ум другие — глаза из прошлого. Теплые ласковые и… недостижимые.       Лайла зажмурилась, и полутемная комнатушка погрузилась в непроглядный мрак. Сделав шаг вперед, она очутилась у письменного стола. Верхний ящик со скрипом выдвинулся, руки по памяти отыскали небольшой прямоугольный предмет и извлекли его наружу. Керамические детали на пружинках от соприкосновения с твердой поверхностью чуть слышно звякнули. Приоткрыв глаза, Лайла щёлкнула выключатель, и помещение озарилось мягким желтым свечением. Падающий из-под бледного ажурного плафона свет рисовал на столе причудливые узоры. Тем более органично ныне и здесь смотрелась маленькая белая шкатулка. Лайла бережно стерла пальцами пыль, успевшую скопиться в углублениях за месяцы неподвижного лежания в ящике. И когда она, поддев ногтем крышку, открыла шкатулку и привела в действие механизм, все вдруг встало на свои места.       От нахлынувших разом воспоминаний комната заплясала перед глазами. Лайла опустилась прямо на свой старый ковер и, взлохматив и так уже взъерошенные волосы, обхватила руками голову. Конечно же! Она! Васильки, танцовщицы с полотна, чужие глаза и, наконец, пара крохотных балерин, что теперь кружились под незамысловатую мелодию из шкатулки, могли напомнить лишь об одном человеке, о ней! О маме.       Букет из тщательно упрятанных впечатлений вспыхнул в голове буйными красками. Пшеничное поле цвета солнца, усеянное мириадами синих точек, их маленький, стоящий на отшибе домик с черепичной кровлей, с узенькой верандой, деревянная ограда, отделяющая их скромные владения от полудикой местности, и хозяйка всего этого. Мама. Ее мама. Такое прекрасное, легко произносимое слово, которое не срывалось ее с губ уже много лет.       Едва пошевелив устами, Лайла прошептала его вслух.       И, как по волшебству, тут же вспомнились тепло материнских рук, нежная полуулыбка, огненно-рыжие длинные волосы, щекотавшие лицо, когда она склонялась над ней, чтобы пожелать приятных сновидений; озорная россыпь веснушек и, наконец, глаза с чуть лукавым прищуром. Синие, яркие, как васильки среди колосьев, что своим ласковым перешептыванием баюкали Лайлу теплыми летними ночами. Жаль, что она пошла в отца и не унаследовала эти глаза.       Лайла вспомнила, как каждое лето они готовили варенье и джем, закатывали в банки и складывали на полке в чулане. У него еще была чудовищно скрипучая дверь, которая пугала ее до слез. Но мама всегда ее утешала. Усаживала к себе на колени и, склонившись так, что кудри касались Лайлиного лица, шептала всякие глупости, напевала веселые песенки или легонько ее щекотала. В конце концов, Лайла всегда звонко хохотала, заглядывая в синющие материнские глаза, и напрочь забывала о своих страхах.       Тогда все было иначе. Зимний очаг дарил больше тепла, чем тысяча солнц, не было ничего зеленее травы в маленьком их саду, залатанное клетчатое платьице носилось с залихватской гордостью, и сложно было отыскать что-то вкуснее мятного чая и сэндвича с клубничным джемом. На свете не было места спокойнее и безопаснее, чем их маленькая ферма, и не было человека, которого Лайла любила бы сильнее…       Череда солнечных картин стремительно оборвалась, и Лайла снова очутилась в своей полутемной спаленке. Она больше не могла расслышать мелодию шкатулки — ее глушила громкая музыка с первого этажа. На миг Лайлу охватило такое сильнейшее дежавю, что колени задрожали, и она, прикрыв ненадолго глаза, осталась сидеть на полу. Она почти могла нарисовать эту картинку заново (холод, голод, страх — снова стали красками в палитре): маленькая девочка лежит на деревянном полу и крепко зажимает уши руками, стараясь не плакать. Всему виной музыка, громкая музыка, от которой дрожит пол. Она раздается из гостиной, которую от ее маленькой, некогда уютной спаленки отделяет не очень-то крепкая дверь. Девочке не нравится голос певца — будь она постарше, она бы знала, что возмутитель ее спокойствия Джонни Кэш, — но по-настоящему ее пугают тихие на фоне музыки всхлипы и рыдания.       Когда Лайла, найдя силы встать, открыла дверь, на нее налетел не тягучий голос Джонни Кэша, а повизгивающая Долли Партон, умоляющая Джолин не отнимать ее мужчину, но ей все равно казалось, что звуковая волна способна сшибить ее с ног. Однако даже такую музыку умудрялись перекрикивать голоса и грохот, раздававшийся снизу. Старая дрянная стереосистема играла на полную громкость. Лайла только диву далась, как дряхлая внешне дверь сдерживала эту какофоническую лавину. Заткнув уши, она сбежала по лестнице вниз и свернула в гостиную. Она яростно рванула регулятор громкости, чуть не оторвав его от самого магнитофона, и убавила звук почти до минимума.       Такую перемену встретили неодобрительным гомоном со стороны кухни, и Лайла на негнущихся ногах отправилась туда. Тускловатый свет освещал укрытый клетчатой скатертью стол с расставленными на нем стаканами, полупустыми бутылками, беспорядочно рассыпанными игральными картами и тех, кто за ним сидел. Взгляды троих мужчин одновременно устремились к ней, и Лайла едва сдержалась, чтобы не сбежать сию же секунду, но когда ее собственные глаза остановились на лице ее отца, она точно приросла к месту. Его пунцовое лицо перекосило от недовольства, но когда он понял, кто пришел, то расплылся в широкой улыбке. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он пьян в стельку.       — Золотце мое, — протянул папа, едва ворочая языком, — я не слышал, как ты… пришла.       Сердце Лайлы болезненно сжалось, она судорожно ухватилась за дверной косяк.       — Не знала, что у нас гости, — не своим голосом проговорила она.       Улыбка отца стала еще шире, он швырнул на скатерть бывшие у него в руках четыре карты рубашками вверх и жестом руки обвел присутствующих.       — Это мистер Перкинс, помнишь его?       Лайла не знала этого человека, но предпочла кивнуть, чтобы ее папа не пускался в путанные нетрезвые объяснения о своем, вероятно, коллеге с консервной фабрики. Про второго гостя он благополучно забыл, ничуть его этим не обидев — его приятель как раз задремал на стуле за полминуты их короткого диалога. Потянув носом, Лайла ощутила тяжелый алкогольный дух, висевший в комнате. Сколько они тут проторчали не замеченные ею? Час-другой? Вполне возможно.       Вдруг ее отец встал, тяжело опираясь на стол. Тот зашатался вместе с ним, посуда задребезжала, и так до тех пор, пока папа не повернулся к ней и не заковылял в ее сторону. Лайла машинально отшатнулась, но он успел поймать ее за руку, привлечь к себе и заключить в медвежьи объятия. Рядом с ним запах алкоголя был почти нестерпим.       — Моя девочка… моя крошка. Ты же любишь папу?       Лайла едва могла дышать, но он сжал ее еще крепче.       — Любишь? Ты же не… оставишь меня из-за этой…       Остальное потонуло в неразборчивом потоке слов, что почти сразу перетек в рыдание. Плечи отца затряслись, и он, отпустив Лайлу, закрыл лицо руками. Мистер Перкинс не обратил на это ровным счетом никакого внимания и продолжил задумчиво покачивать стакан с бурбоном в руке. А сердце Лайлы сжалось еще сильнее.       — Она не отнимет тебя, — продолжил папа, растирая слезы по ярко-красным щекам, — правда?       — Папа… — больше ничего Лайла произнести не смогла, от ужаса у нее перехватило горло. Он был иррациональным, но таким сильным, что противиться ему она просто не могла. Неужели ее отец сошел с ума?       — Ладно… ладно, это все пустяки, пустяки, — произнес он, прикладывая к губам сжатый кулак, будто снова вот-вот должен был разрыдаться, и потом, шмыгнув носом, отправился обратно к столу. Грузно сев, папа трясущейся рукой наполнил низкий стакан до половины и стал пить из него мелкими частыми глотками. Эта картинка расплывалась у нее перед глазами из-за вставших в них слез, но Лайла заметила, что плачет, только когда они пролились.       — Папа, пожалуйста…       Он, казалось, больше не слышал и не видел ее, только качал головой со скорбным выражением лица, как будто оплакивал покойника, и что-то бормотал. Ей хотелось одного — чтобы все это прекратилось, чтобы это оказалось просто кошмаром, похожим на те, что она видела до самого переезда в Хиллвуд, когда она, проснувшись, бежала в отцовскую спальню среди ночи и принималась обнюхивать воздух вокруг него. Ей хотелось снова оказаться в безопасности.       Вдруг папино лицо просияло, насколько это вообще было возможно, и он вновь посмотрел на Лайлу.       — Думаю, я бы не отказался от сэндвича, а ты… крошка?       Она промолчала, только всхлипнув в ответ. Папа, казалось, удивился ее реакции. Он приподнял брови, будто только сейчас заметил, что она плачет. Впрочем, может, так оно и было. Лайла замотала головой, и папины плечи поникли, точно он был глубоко разочарован.       — Ладно, ладно… я сам.       Он резко поднялся, от чего его почти сразу повело в сторону, но он устоял на ногах, успев ухватиться за край столешницы. Вторая рука нашарила ручку холодильника. Он стал по очереди доставать оттуда салями, банки с пикули и майонезом, салат и нарезанный сыр. Лайла наблюдала за всем этим, борясь с сильнейшим желанием ущипнуть себя, настолько все происходящее казалось ей нереальным. Движения папы были отрывистыми и неуклюжими. Он нарезал толстыми ломтями салями и огурцы и покрыл ими куски заготовленного для тостов хлеба.       — Вот… дерьмо…       Камнем преткновения стала банка с майонезом — крышка никак не хотела поддаваться, хоть от натуги лицо папы еще сильнее покраснело.       — Сделай ее, Джей! — вдруг заорал мистер Перкинс, — покажи ей!       Его сосед вздрогнул и разлепил глаза, но оглядевшись, снова опустил голову в сложенные перед собой руки.       — Давай, Джей! Джей! Джей! — азартно заскандировал Перкинс, — ох, твою мать…       Все кончилось тем, что злосчастная банка выскользнула из папиных рук и с грохотом разбилась о кафельный пол. Сам он, потеряв равновесие, упал на колени, и его ладонь приземлилась аккурат в белую лужу. Папа вскрикнул и, когда он поднял руку, Лайла заметила, что из его ладони торчат несколько мелких осколков. Красное стало нехотя смешиваться с белым в его дрожащей руке.       И это стало последней каплей.       То, что произошло дальше, не слишком укладывалось в сознании и сложно запоминалось. Кажется, Лайла просто развернулась и побежала. Ступени со скрипом быстро пронеслись под ногами, и дверь ее спальни захлопнулась. Какое-то время она металась по комнате, а потом подперла спиной дверь и прислушалась. Снизу доносились тяжёлые шаги, но слышно их было словно вдалеке, а еще тихий скулеж и какие-то неразборчивые слова.       Лайла громко выдохнула, испустив некое подобие то ли стона, то ли всхлипа. Только сейчас она ощутила, что все ее лицо было мокрым. Она яростно стерла влагу с щек и прижала пальцы к векам, да так крепко, что под ними заплясали разноцветные пятна. Лайла съехала вниз по двери и подтянула колени к подбородку. Она была словно сжатая пружина, и облегчение все никак не приходило. Ей нужно было уйти отсюда, куда угодно, но уйти.        Глаза забегали по комнате и остановились на сброшенных возле кровати куртке и ботинках, и тут на лестнице раздались шаги. Лайла, как ошпаренная, отскочила от двери. Она не стала дожидаться, когда в дверь постучатся, а стремглав бросилась к окну. Быстро натянув обувь и прихватив куртку, Лайла раздвинула занавески, отворила окно и, рывком перемахнув через подоконник, опустила ноги на пролет пожарной лестницы. Она неотрывно следила за дверью, застегивая пуговицы на своей одежде. Никто пока не вошел, но Лайла все равно не собиралась оставаться в этом доме ни на одну лишнюю секунду.       Могла ли она еще вчера вообразить, что все обернется вот так? Что ей придется убегать из собственного дома? Только вот где ей найти убежище? Задержавшись возле лестницы всего на несколько мгновений, Лайла решительно зашагала прочь.

***

      Проехавший мимо автобус поднял волну брызг из глубин грязной лужи. Хельга, чудом избежавшая непрошеной волны, теперь опасливо кралась к переходу через дорогу, где эта самая лужа вольготно разлилась. Погода вечером выдалась безветренной, потому водная поверхность быстро смогла вернуть зеркальную гладь, пусть и мутно-грязную. В луже желтыми точками отражались только что зажегшиеся фонари и осеннее небо, почти полностью устланное хмурыми облаками. Хельга попыталась уловить в ней и свое отражение, нащупывая рукой под курткой то место, куда пришелся удар. Она удивленно вскинула брови, не обнаружив там дыры и чего-то экстраординарного, ее двойник повторил за ней. Плоть над грудиной ныла, если к ней прикоснуться, а вот то, что ныло и безумно хаотично билось чуть левее и выше, болело безо всяких стимуляций.       «Поверить не могу! Поверить не могу!» — изумление вперемешку с адреналиновым коктейлем в крови удерживали Хельгу на ногах уже пятый час.       «А чего ты ждала, дорогуша?» — цинично вторило здравомыслие, и от этого Хельге хотелось выть.       Похоже, она так и не пришла в себя. Другого объяснения у нее не было. Ей бы отправиться домой, спрятаться в своей комнате, где можно вволю предаваться своей печали. Но нет же. Наверное, теперь добровольной изоляции ее не спасти.       Конечно, Джеральд Джоханссен был с ней внимателен — тут без влияния Фиби не обошлось. Когда он через десять минут после инцидента в школьном коридоре вернулся, то был мрачнее тучи, но ее подруге отказать не смог. Джеральд подвез ее до дома на своей колымаге и даже попытался утешить, до чего ей совершенно не было дела. Хельга только рассеяно кивала, уставившись вперед невидящим взглядом. Ее разум то и дело возвращался к тому, что случилось в школе. Она не помнила всего в деталях, но Арнольд… О, Арнольд целиком зафиксировался в ее памяти, точно его образ выжгло у нее на сетчатке.       Джеральд попрощался с ней и быстро уехал, точно ее уныние было заразно. Стоило ему скрыться за поворотом, и Хельга тут же сошла с крыльца. Что ей было делать в этом доме, пребывание в котором и в спокойном состоянии порой действовало ей на нервы. Сейчас даже ее спальня была для Хельги не подходящим местом, уж точно не тогда, когда ее душили ярость, а вместе с ней тоска, обволакивающая ее точно погребальный саван. Хельга отправилась куда глаза глядят, надеясь, что прогулка по с детства знакомым улочкам поможет ей как-то прийти в норму.       Постепенно опустилась ночь. Закат, окрасивший по краям багрянцем низкие тучи, потух, и теперь источником света служили одни лишь уличные фонари. Хельга остановилась на минуту. Дыхание от быстрой ходьбы сбилось, а сердце гулко колотилось о грудную клетку. Что же теперь делать? Может, настало время сесть на автобус и отправиться домой? Нет уж! Всё ее нутро тут же воспротивилось этому. Вернуться домой, и все будет, как обычно: треклятая бессонница, треклятый шелест листвы или дождя за окном, треклятый джаз по радиоприёмнику. Ни за что!       После короткой передышки Хельга рванула к повороту, вблизи которого она прислонилась к стене пару минут назад, но тут же столкнулась с кем-то. Этот кто-то не смог удержаться на ногах и, ойкнув, грузно свалился на землю. Сама же Хельга невольно отпрянула, сложив в области грудины раскрытые ладони.       — Смотри, куда прешь! — крикнула она по привычке.       Даже в полумраке нельзя было не узнать эти вечно сияющие глаза.       — Хельга, это ты? Привет!       Хельга сухо рассмеялась, не от веселья, конечно, но чтобы заставить другого почувствовать себя глупо. А она уж было понадеялась… Столкновение… Столько «прекрасных» воспоминаний, что пронеслись в ее мозгу за секунды до того, как она поняла, кто перед ней на самом деле. Безрассудно было даже на миг предположить, что это был Арнольд Шотмэн здесь и сейчас. Хорошие ребята не бродят в такое недетское время по улицам в одиночестве, в отличие от полной скверны Хельги Патаки. А разве Арнольд всё еще может считаться хорошим парнем?       — Привет и пока, Сойер, — она зашагала дальше, но девчонка, как ни в чем не бывало, поднялась и последовала за ней.       — Постой!       Хельга остановилась, выдохнула сквозь зубы и взглянула ей в лицо.       — Чего тебе, мисс Совершенство?       Это прозвище закрепилось за Лайлой Сойер, но соответствовало ли оно действительности теперь? Не без едкого удовольствия Хельга в очередной раз подметила, что Лайла подурнела. Лицо со шрамами от угревой сыпи (подростковый возраст никого не щадит) и коричневыми точками веснушек, которые после летнего солнца нередко сливались в довольно крупные пятна, несколько лишних килограммов на талии и общая небрежность в одежде и в облике.       — Ты… в порядке?       Хельга хмыкнула. В порядке ли она? О да, ничего особенного, просто в очередной раз ее мир рушится, ничего такого, к чему она не привыкла.       — В порядке, в порядке, где наша пропадала, — огрызнулась она и зашагала прочь, но назойливая Лайла Сойер не отставала. В школе вечно ошивается рядом, так еще и после не оставляет в покое. И чего это она приклеилась к ней, как банный лист? Проецирует свои проблемы на нее, что ли? Если, конечно, у нее вообще бывают проблемы.       — Если ты… ты… хочешь поговорить, я готова тебя выслушать.       Когда Лайла произнесла это, они успели прошагать так уже пару кварталов. Хельга остановилась прямехонько под фонарем и снова развернулась к ней, нацепив на лицо свое самое устрашающее выражение. Она окинула Лайлу взглядом с ног до головы, отметила ее растрепанный вид и припухшее лицо с покрасневшими глазами. Что же, похоже, что милашка Сойер из того типа людей, которые пытаются помочь в беде другим, когда не могут выбраться из своей. Хельга выудила из кармана четвертак и, подбросив его разок в воздухе, швырнула к Лайлиным ботикам. Как и ожидалось, девушка непонимающе уставилась на нее.       — Плата за сеанс психотерапии, в котором я, к слову, не нуждаюсь,— пояснила Хельга. — Маловато, но, полагаю, для тебя это уже роскошь. Может, наконец, соберешь на школьный обед.       Губы Лайлы дрогнули, будто она вот-вот опять распустит нюни. Именно этого Хельга и добивалась.       — А теперь слушай меня внимательно, потому что в следующий раз с тобой будет говорить мой кулак. Мне не нужна помощь от тебя, твое общество, твоя приторная участливость, так что катись к чертям собачьим!       Хельга круто развернулась и зашагала прочь настолько быстро, насколько было позволено идти, чтобы не сменить шаг на бег. Она не оборачивалась, но была уверена, что на сей раз непонятливая Сойер наконец-то отвязалась. Для такой деликатной девчушки это было слишком. Хельга свернула за угол, не сбавляя шага, прошла еще два или три квартала, затем снова свернула и огляделась. Никого поблизости не было. Эта улица была так же скудно освещена, как и другие.       Хельге не удалось узнать, где она находилась — видимо, забрела она довольно далеко. Отсюда не было слышно гула автомобилей, сколько ни смотри, не разглядеть знакомых очертаний эстакады, что бьющейся жилкой проходила через их район, но, судя по насыщенности воздуха водяным паром, Хельга была где-то неподалёку от реки, а Прибрежный район соседствовал с ее родным. Она глянула на старенькие наручные часы — начало одиннадцатого. Ничего себе! Хотя Хельге не впервой бродить по улице и в более позднее время, никто ее не хватится. В отличие от Лайлы. Но сейчас Хельге не слишком хотелось размышлять о том, что заставило Лайлу Сойер очутиться на улице в такое время.       Она тряхнула головой, чтобы избавиться от глупых мыслей и еще раз внимательно огляделась вокруг. Взгляд натолкнулся на мигающую вдали красными огнями вывеску, и она направилась туда, почти не отдавая себе отчета, чем ее так привлек этот полупризрачный свет. Вблизи яркий неон с непривычки резал глаза, и Хельга не сразу разглядела, что вниз тянется длинная лестница, зато сумела, наконец, прочесть вывеску. Место, к которому она устремилась, точно мотылек к огню, носило название «Laudanum».       Хельга хохотнула. Если бы не неон, она бы могла предположить, что прошла сквозь дыру во времени и очутилась на пороге обители викторианских развлечений. Разумеется, опиумные курильни давно канули в лету, но вывеска вызывала любопытство. По правде сказать, Хельга сейчас не отказалась бы от порции забвения, желательно с градусом повыше. К тому же это место, чем бы оно ни было, имело крышу, а это было самым важным сейчас. Она успела продрогнуть из-за сырости, поднимался ветер и из непроглядной черноты осенней ночи доносился глухой рокот приближающейся грозы. Недолго думая, Хельга сошла вниз по лестнице. На входе ее никто не пытался остановить, что ж, уже неплохо.       Из полумрака она нырнула в новый полумрак, вибрирующий и громогласный, и на миг Хельге показалось, что она оглохла и ослепла. Когда оторопь сошла, она с любопытством принялась оглядываться вокруг. Зал казался почти необъятным, но тем не менее был забит битком, и ей пришлось с трудом пробираться через толпу к холодному свечению, маячащему вдалеке. Хельга быстро смекнула, что «Laudanum» не был ни полноценным клубом, ни баром, но вобрал в себя черты и того, и другого. От первого ему достались большая площадь, почти полностью заполненная разношерстными особями, которые, однако, были какими-то безликими, спертый воздух и чрезвычайно громкая музыка. От второго же — почти необъятная стойка, подпиравшая одну из стен. А может, и две. Сколько Хельга ни напрягала зрение, нащупать углы ей так и не удалось.       Прищурившись от очередной серии вспышек стробоскопов, Хельга поплелась к тому, что по праву могло называться местной достопримечательностью и единственному, что вызывало у нее симпатию. Поскорее выпить казалось просто отличной идеей. Будь ее воля, она схватила бы первую попавшуюся бутылку и принялась бы хлестать из горла, пока ее не затошнит. Эта дурацкая мысль пока была самой рациональной за сегодняшний ужасно длинный и утомительный день. Может, ей повезет, и полутьма добавит ей пару лет.       Мест у стойки, как ни странно, было много, но Хельга свалилась на первый попавшийся высокий стул, и принялась глазеть в сторону бармена, обслуживающего какого-то здоровяка в кожаной куртке и с пестрой банданой на голове, надеясь, что так он поскорее ее заметит. Ждать Хельге пришлось действительно недолго — управившись с клиентом, бармен очутился рядом с ней и чуть склонился вперед, чтобы лучше слышать. Это был довольно молодой, но уже начинающий лысеть мужчина, и выражение его лица ей не понравилось сразу, да и выглядел он чересчур чопорно для явно неформального заведения.       — Виски чистый, — как можно уверенней произнесла Хельга, опустив локоть на полированную столешницу, что, по ее замыслу, должно было придать ей непринужденный вид.       Бармен тут же вскинул тонкие брови, и в одном из уголков его губ уже наметилась ухмылочка. Хельга ощутила, что кровь хлынула к щекам и сжала челюсти от досады. Наверное, следовало пользоваться тактикой Большого Боба, а именно — начать громко ругаться, в надежде, что получит желаемое только из-за чужой нелюбви к скандалам. Но момент был упущен, и вместо этого Хельга стушевалась, отведя глаза от мужика и заодно приметив кое-что интересное: на противоположной стене едко-красными светящимися линиями было начерчено «Private Hell», и это заставило ее хохотнуть. Конечно, бармен принял это за нервный смешок, а ей на самом деле хотелось сказать что-то столь же едкое о чрезмерной любви к Игги Попу или дешевому пафосу.       — Ваше удостоверение, мисс, — потребовал он, перекрикивая завихрения до странности какофоничного транса. Его ухмылка стала еще шире. Конечно, он с самого начала знал, что Хельге предъявить ему нечего.       — Нет удостоверения, — угрюмо проговорила она, глядя бармену прямехонько в глаза, чтобы не ударить в грязь лицом окончательно.       — В таком случае, я могу вызвать вам такси, и на этом мои возможности исчерпываются, — пожал плечами он, принимаясь за полировку и без того кристально-прозрачного стакана.       Хельга спрятала на коленях сжавшиеся в кулаки руки и попыталась заискивающе улыбнуться.       — Удостоверения нет, но у меня был чертовски трудный день, может, поверите мне на слово, а? Обещаю не скупиться на чаевые.       Бармен снова нехотя поглядел на нее, но в этот раз он начал хмуриться.       — Правила есть правила, мисс, — отчеканил он, сверкнув своими кривоватыми зубами.       — Да черт тебя дери!       Хельга, стукнувшись локтями о стойку, уронила голову в раскрытые ладони, но бармену, похоже, это было не в новинку. На излишне эмоциональную посетительницу он глядел без особого интереса, но не без иронии, и Хельга начала раздумывать, как ей быть дальше, но ситуация разрешилась самым невероятным образом.       — Это моя однокурсница, ей девятнадцать, — раздался рядом низкий голос. Хельга повернула голову влево. На стуле перед стойкой, который несколько секунд тому назад пустовал, теперь вальяжно восседал тот самый громила в кожанке и бандане. И вид у него был довольно грозный.       — Прошу прощения? — переспросил бармен, таращась на заговорившего с ним.       — Она совершеннолетняя, говорю, а потому выполняй, о чем тебя просят. Или мне и свое удостоверение показать?       Глаза бармена стали еще шире. Хельге показалось, что тому виной не то, что ему сказали, а то, что он внезапно для себя узнал незнакомца.       — Одну минуту, сэр — пробормотал он, стушевавшись, так тихо, что Хельга прочла это по губам, а не расслышала.       — И поторапливайся, козлина плешивый! — бросил здоровяк ему вдогонку.       Взгляд Хельги метался между сконфузившимся барменом и парнем слева от нее. Она не могла сообразить, как ей стоит поступить теперь.       — Не благодари, — сказал незнакомец, чуть улыбнувшись. Эта лукавая усмешка странно, даже немного пугающе контрастировала с его суровой наружностью.       Хельга кивнула, не сводя с него глаз. Когда луч прожектора на секунду осветил его лицо, оно показалось ей смутно знакомым.       — Мне кажется, я откуда-то тебя знаю, — сказала Хельга через пару минут бесплодных раздумий. Может, это и было неуместно, но она, вняв его просьбе не благодарить, приняла расслабленную позу.       Парень не отозвался, а снова ответил усмешкой Чеширского кота, поддев носком мартинса валяющуюся на полу пустую пивную банку. Тяжелые армейские ботинки и кожанка в сочетании с мощным телосложением невольно внушали трепет, ассоциировались с чем-то насильственным, улично-жестоким и грязным.       Получив свою порцию виски, Хельга отвернулась от стойки и прислонилась к ней спиной, игнорируя чужой взгляд, что блуждал по ее телу с головы до пят. На танцполе под лавиной цветных пятен люди кружились в парах и поодиночке под спокойный амбиент, что минуту назад сменил хаус. Холодное прикосновение стакана с выпивкой было приятно ощущать в горячих ладонях, за грудиной тоже немного жгло, а желудок заполняло тепло, которое растекалось оттуда по всему телу. Было почти хорошо. Почти. Хельгин мозг гудел от неразрешенной загадки личности. Ну же, ну же.       — Ты… Торвальд, — вдруг осенило ее. Она ловко развернулась к соседу, хотя после упавшей в пустой живот порции виски, нужно было прикладывать кое-какие усилия, чтобы удерживать равновесие. — Верно?       Парень кивнул.       — Верно, — отозвался он все с той же загадочной улыбочкой, — долго же ты думала, малышка, я вот тебя сразу узнал, Хельга Патаки.       — Поздравляю, твою награду пришлют по почте в течение пяти рабочих дней, — процедила Хельга. И вслед за этим присовокупила: — Малыш.       Громила… Торвальд грозно свел густые брови, которым даже она могла позавидовать, но тут же рассмеялся.       — Малышка не промах, — весело произнес он, подняв свой стакан с чем-то прозрачным.       — Уж какая есть, — пробурчала Хельга и мигом опрокинула в себя весь оставшийся виски. В потяжелевшей вначале голове вдруг стало легко. — Ну, что расскажешь о том колледже, в котором мы учимся вместе или предпочтешь вспомнить счастливые детские годочки?       — Колледж для кретинов, — сказал Торвальд с такой легкостью, точно это было прописной истиной, а потом, склонившись чуть ближе к Хельге, негромко добавил: — Толковым людям там делать нечего.       — Оу, свежая мысль.       — Хочешь поспорить? — насмешливо уточнил Торвальд.       — Почему бы и нет, — пожала плечами Хельга, — но надо бы еще выпить.       Эта идея сразу же была одобрена. Торвальд подозвал ставшего вдруг-таким-покладистым бармена.       — О детских годочках я тоже не прочь поболтать.       Затем последовали шоты, парочка лонгдринков, снова шоты… Их беседа становилась все менее скованной, а Хельгино изумление росло. Она помнила Торвальда совсем другим — хмурым тупицей, задирой и мелким вымогателем, и хоть он не желал распространяться о том, чем занимался сейчас, ей казалось, что он переменился до неузнаваемости. Ощущение опасности притупилось, и она говорила все, что думала, и это было охрененно!       — Я думала, тебя упекли в колонию, — протянула Хельга хмельным голоском. Она взяла тайм-аут в выпивке, но язык ее уже здорово заплетался, и теперь стойка, подпирающая ее спину, была настоящим благословением. — …Ну, то есть… когда ты вдруг пропал из виду тогда в четвертом классе.       Торвальд помотал головой, и ей показалось, что он о чем-то задумался. Хотя, может, он был так же пьян, как она, учитывая все выпитое. Хельга сама стойко держалась только благодаря почти удивительной толерантности к алкоголю, которую она открыла в неполные шестнадцать. Когда она изредка захаживала на печально известные вечеринки печально известной Ронды Ллойд, то преспокойно добиралась домой на своих двоих, когда добрая половина гостей, включая саму хозяйку, уже валялась в отключке.       — Один парень помог мне взяться за ум, — наконец изрек он. — И мои дела пошли в гору.       Хельгу вдруг будто холодной водой окатили. Она точно знала, о ком идет речь. Благодаря этому самому парню она и сидит здесь и вытравливает из себя черные мыслишки. Надо будет поблагодарить его как-нибудь за чудесный вечерок, что выпал Хельге по его милости. Если они, конечно, еще когда-нибудь заговорят друг с другом.       Хельга взмахнула рукой и заказала еще пару стопок. Не думать, не думать, не думать.       Она точно не могла сказать, сколько времени проторчала в «Laudanum», время тут текло по каким-то своим законам, но, выйдя на улицу подышать, Хельга ощутила, что холод там стоял просто собачий. Асфальт блестел от недавно прошедшего обильного дождя. Пока она, пошатываясь, расхаживала туда-сюда, Торвальд внимательно следил за ней. Вывеска бросала на его лицо красноватые отсветы, из-за чего его лицо показалось Хельге по-настоящему зловещим. Она ведь даже не подумала о том, с чего это парню вроде него зависать со школьницей. Он наотрез отказался взять у нее хоть доллар, когда она попыталась оплатить свою самую первую порцию виски. Неужто надеялся ее склеить? В любом другом месте в любое другое время эта мысль рассмешила бы ее, но сейчас…       Хельга остановилась в паре футов от него, собираясь задать вопрос в лоб, но Торвальд заговорил первым.       — Совсем забыл спросить, что юная леди делает в этой части города?       Хельга не смогла сдержать смеха. Из-за «юной леди» само собой.       — Ищет неприятностей, похоже, — она растерла пылающие щеки и опустилась на высокий порожек у входа в «Laudanum». — И хочет забыться, похоже.       — Это я заметил, — долетел до нее чужой голос. — Могу помочь, кстати.       Хельга резко, насколько это было возможно в ее состоянии, распахнула глаза. По его кривой улыбочке она сразу поняла, о чем идет речь. И покачала головой.       — Это мило с твоей стороны, чувак, но нет. Ненавижу иголки.       С уст Торвальда сорвался мягко-укоризненный смешок.       — Никто и не говорит об иголках, малышка. Просто выпьешь еще один коктейльчик, как волшебное зелье.       Хельга не могла понять, почему это заставило ее улыбнуться тоже. Она продолжала качать головой.       — У меня нет денег. Столько денег.       — О деньгах тоже никто не говорил.       Торвальд помог ей подняться, и теперь его лицо уже не казалось ей зловещим даже в красном свете.       — Просто кивни, — вкрадчиво произнес он перед тем, как распахнуть перед ней дверь. Хельге все еще было грустно, ужасно грустно, несмотря на то, сколько она выпила, но ее наполняла благодарность к этому почти незнакомцу, а еще нечего было терять.       И она кивнула.       Когда они вернулись за стойку, Хельга только успела устроиться поудобнее и оглядеть начинавшую редеть толпу, а коктейль уже появился на стойке. Торвальд двумя пальцами придвинул к ней высокую рюмку.       — Очень любезно, сэр, — хохотнула Хельга. У шота был странный вид — бело-зеленая расплывчатая масса вверху и красная жидкость внизу, но на этом его странность закончилась.       — Как называется это чудо?       — «Кровоизлияние в мозг».       — Изумительно!       Хельга, недолго думая, сделала один большой глоток.       Сливочный вкус и миндальный аромат, заглушившие вкус синтетики, пришлись ей по душе. Но там было что-то еще.       — Абсент?       Торвальд кивнул, и заказал себе текилы.       Она снова захихикала, представляя, как фея горького миндаля воюет с зеленоглазой феей абсента за право перерезать последние ниточки, которые удерживают ее на земле. Хельга задумчиво покрутила в руках опустевшую рюмку. Это должно быть похоже на полет? Хельга отдала бы многое за возможность отрастить крылья и улететь отсюда нахрен. От школы, от семьи, от себя самой, даже если ради этого ей пришлось бы покинуть свое ушлое тело.       Их с Торвальдом разговор незаметно угас, и когда Хельга хотела заговорить снова и, может быть, пожаловаться на то, что он ее обманул, это и началось. Левую руку, к которой намертво прилипла рюмка, стало выкручивать и, как будто, растягивать в длину. Хельга прикоснулась другой рукой к предплечью, и она, словно переняв неведомый импульс, стала ощущать то же самое. По полу вдруг прошлась волна. Она завертела головой.       — Твою мать, кто двигает эти чертовы стены? — прошептала Хельга, но была услышана каждым в этой паршивой Вселенной.       Она ощутила необходимость встать и куда-то бежать, но как будто приклеилась к месту, и оставалось только наблюдать, как мир вокруг набирает бешеные обороты. Сердце вторило бешеным ритмом: бум-бум-бум.       Толпа, сплетенная в единый пульсирующий организм на танцполе, окончательно слилась во что-то неразделимое. Картинка перед глазами скакала, словно помехи на старом телеке, но это было даже забавно. Хельга часто заморгала. Изображение вторило этому. Оно то обесцвечивалось почти до черно-белой гаммы, то, заливаясь, кричало жизнерадостными оттенками. Остаток сливочно-миндального вкуса во рту сменился чем-то новым — уникальным и неизвестным. Но она догадалась, что это — то был вкус хандры, хоть она и смеялась почти до слез, не разлепляя губ и без намека на улыбку.       Колючее, как прохладный джаз, электричество на кончиках пальцев преобразовалось в дрожь и поползло вверх. Стул под Хельгой испарился, хотя видимость его, конечно же, осталась, а сама она стала погружаться во что-то совершенно новое. На барабанные перепонки давило по мере приближения ко дну, но тело, напротив, становилось только легче, будто ее клетки распадались на молекулы, те на атомы и так далее. Она исчезала, но это было не страшно. Хельгу ошеломило, что ей вовсе не страшно исчезать.       В конце концов, невесомость позволила бы ей вспорхнуть, если бы она могла пошевелить хоть пальцем. Статичная поза была настолько удобна, точно она в ней родилась и прожила все эти годы. Хельга только диву давалась, зачем этим людишкам вокруг, которые снова разбились на отдельные организмы, нужно совершать такие непоследовательные телодвижения. Суета — это преступление против ее собственного мира, противоестественная бессмыслица, плоть от плоти хаоса. Каким же глупым было человечество.       Вдруг не то туннель, не то воронка начали постепенно втягивать Хельгу в себя. Она закрыла глаза. Мир за закрытыми веками поприветствовал ее яркой опалесценцией, прежде чем вытолкнуть наружу. Музыка, которую минуту назад не было слышно, стала звучать как-то необычно гулко, что заставляло внутренности вибрировать в такт. Хельга засмеялась уже взаправду, прикидывая, какого цвета должны быть ее желудок и печень. Зеленый луч прожектора заставил отбросить все сомнения — конечно же, лилового! С лазуритовыми лёгкими они обязательно подружатся. Как и с селезенкой оттенка индиго. А сердце, окрашенное в цвет берлинской лазури, останется в стороне.       Хельге вдруг стало так печально, что захотелось умереть на месте. Это дало толчок к её возвращению назад. Внезапно, материализовавшийся барный стул неприятно давил на поясницу. Кто-то держал ее за плечо и что-то говорил. На таком близком расстоянии это должен был быть шепот, но ее собеседник орал как ненормальный. Хельга откинулась назад и повернула к нему лицо, и ее глаза обожгло ярким цветом его банданы. Она не запомнила ни слова из сказанного, но приметила белый лист бумаги, что нырнул в карман ее куртки.       Хельга все еще силилась узнать того, кому принадлежит голос, но мозг сегодня точно не был ее союзником, а мир вдруг развернулся новой гранью.