«Мечтатели»

Да куда же денешься, если вечно спереди опасность, а за спиной обман? Никуда не денешься. Некуда. Трумэн Капоте «Другие голоса, другие комнаты»

      Очередное утро не принесло ничего, кроме разочарования и головной боли. Хельга тряслась от холода, щурясь от солнца, которое, как для того, что только встало над горизонтом, было просто ужасающе ярким. Она окинула взглядом пустующую улицу и крыльцо собственного дома, в сотый раз жестко и нелестно помянув имя преподавателя химии мистера Смита, по чьей вине она должна была тащиться в такую рань в школу.       Мистер Смит носил очень распространенную фамилию, но был редким говнюком. Они возненавидели друг друга с первой встречи, и, несмотря на неплохие результаты по предмету, у них частенько случались, как их называет школьный консультант, «конфликтные ситуации». А уж когда Хельгина работоспособность резко снизилась, он тут же взял ее в оборот. Она так и видела, как старый хрен потирал свои маленькие сухонькие ручки, подбирая ей подходящее наказание. А теперь он, небось, дрых в теплой постельке, пока Хельга тряслась, тащась на автобусную остановку в такую рань, когда на улице можно встретить только молочников и разносчиков газет.       Разум подсказывал Хельге, что, конечно, она сама виновата во всем. Не нужно было засыпать на лабораторной работе, особенно когда Смиту попала под хвост очередная вожжа, но она проспала меньше двух часов той ночью, и помешать ей уснуть не смог бы даже пароходный гудок. Конечно, не следовало и пререкаться позже, не нужно было добиваться того, чтобы ее выгнали, но Хельга никогда не умела держать себя в руках, а теперь и подавно. Как бы там ни было, старик на нее взъелся. Что-то Хельга не могла припомнить, чтобы эту сучку Ронду Ллойд наказали хоть раз за опоздание на урок или за то, что она неоднократно позволяла себе вздремнуть на занятии.       Хельга не смогла подавить смешок, стоило ей представить принцессу Ллойд за мытьем колб и пробирок, однако ее кипящая на медленном огне злость быстро вернулась к ней. Мысль вернуться домой и забить болт на хрыча и его предмет была слишком заманчивой, но она не могла себе этого позволить. Не явится на отработку, и уже к обеду Уортц наберет номер их домашнего телефона и пиши пропало. Возможно, Мириам и не поднимет трубку, а Бобу так и вообще плевать на ее успеваемость, если это не помогает добыть новый блестящий кубок в коллекцию на каминной полке, но отстранение от занятий ему точно не придется по вкусу.       Потому Хельга продолжала тяжело топать на автобусную остановку, плотнее кутаясь в свою парку и выдыхая в воздух вместе с паром несвязные ругательства. К счастью, автобус ждать пришлось недолго. Только она успела заткнуть уши наушниками, как он, пыхтя, выкатился из-за угла. Внутри было немного теплее. Угрюмый водитель исподлобья следил за Хельгой своими красноватыми глазами, пока она вносила плату за проезд. Ей подумалось, что ее глаза должны быть точно такими же, если не хуже — обычный побочный эффект ее веселого досуга, но все равно едва сдержалась, чтобы не показать мужику средний палец, уж больно изучающим был его взгляд.       Выбрав мало-мальски чистое сидение, Хельга рухнула на него и первые несколько минут даже не открывала глаз. Автобус делал редкие остановки по требованию, потому, за исключением еще трех-четырех таких же ранних пассажиров, почти пустовал. Из полудремы Хельгу вывел визг сигнала, перекричавший даже музыку. Чуть склонившись вправо, она поглядела вперед и вытащила один наушник. Водитель нервно лупил по рулю, а через лобовое стекло можно было разглядеть небольшую вереницу автомобилей. Надо же, в такую рань и пробка.       Присмотревшись, Хельга увидела впереди пару машин, выбившихся из ряда. Из них повыскакивали люди и тут же принялись, жестикулируя, ругаться. Хельга мрачно усмехнулась. Это ж каким нужно быть идиотом, чтобы умудриться въехать кому-то в зад при таком малом потоке машин? Водитель перестал давить на клаксон и теперь нервно сжимал-разжимал руки на своей баранке, выжидая, когда можно будет перестроиться в другой ряд, и Хельгино беспокойство о том, что она может опоздать на свою отработку, почти улетучилось, но тут она взглянула в окно, и ее сердце опало.       Автобус остановился прямехонько возле пансиона «Sunset Arms». Хельге вдруг опять стало очень холодно, однако она, не отдавая себе отчета, подсела ближе к окну. Пансион совершенно не изменился с тех пор, как она посещала его в последний раз. Сколько ей тогда было лет? Двенадцать? Тринадцать? Он был все таким же большим, красным, ветхим… но Хельга знала, что теперь кое-что изменилось, произошло кое-что значимое. Теперь там был Арнольд.       Ох, сколько раз, приходя сюда еще совсем мелкой, она воображала, что он по-прежнему там, внутри. Сколько раз глядела на темный стеклянный купол на крыше и ей чудилось, что он теплится желтым светом, и ее Арнольд находится под его сенью в безопасности и окруженный заботой. Хельга сотни раз представляла, как ее любимый лежит на кровати, закинув руки за голову, и слушает очередную пластинку из своей обширной коллекции или, сгорбившись над тетрадкой, напряженно решает особенно трудную задачку по математике, или как его синие глаза пробегают по строчке какого-нибудь приключенческого романа перед сном.       Как бы Хельга была счастлива, если бы это хоть на миг оказалось правдой тогда, но теперь, пожирая глазами крыльцо пансиона, она ощущала какую-то смутную тревогу. Что бы она почувствовала, если бы Арнольд прямо сейчас вышел на крыльцо? Усилилось бы ее беспокойство или, напротив, ей стало бы чуточку легче? Следовало ли ей тогда выйти и поздороваться или… Хельга ничего не знала, и ей было страшновато даже предполагать. Какой же она стала трусихой — трясется от одной мысли, что ее заветное желание может исполниться. Впрочем, в любом случае было еще слишком рано, и Арнольд должен был еще спать. Тише, старушка, все равно ничего не произойдет. Как бы ты этого на самом деле ни хотела.       Однако ее желание материализовалось. Дверь «Sunset Arms» медленно отворилась, и на пороге появился Арнольд. Он, как и она какое-то время назад, прищурил глаза от утреннего солнца и поежился. Хельга жадно припала глазами к крыльцу. Арнольд был бледным и осунувшимся, светлые вихры на его голове торчали во все стороны, точно он только проснулся и не успел привести себя в порядок. Ее глупое сердце тут же наполнилось нежностью к нему, и, забыв о всякой осторожности, Хельга не сводила с него взора все те пару минут, что он топтался около приоткрытой двери, точно замечтался о чем-то. Но вдруг Арнольд повернулся, как будто для того, чтобы запереть дверь, и вместо дверной ручки в его ладони оказалась чужая рука.       Лайла Сойер выступила из тьмы коридора, безбожно растрепанная и не менее нездоровая на вид. Но она улыбалась, и от этого Хельгино нутро сжалось, а ногти рук впились в сухие ладони. Проклятая стерва улыбалась, едва заметно, но ошибки быть не могло. А Арнольд улыбнулся ей в ответ. Однако это было не все. Небрежным движением руки он пригладил взъерошенные рыжие волосы на голове Сойер, а потом заправил самую длинную прядь за ухо. Ни дать ни взять, парочка любовников после бурной ночи. Но ведь ты и так знала об этом, правда, Хельга, дорогуша?        Хельга стиснула зубы, как делала, чтобы не издать ни единого звука во время приступа сильной боли. В ее сердце не осталось ни капли от былой нежности, теперь оно купалось ненависти и билось, билось как ненормальное. Это было так невероятно, невероятно знакомо, что Хельге захотелось, как в детстве, спрятаться где-нибудь за мусорными баками, чтобы излить свою злость в самозабвенной тираде. Все, что она могла сделать сейчас, это тяжело дышать и надеяться, что ее ненависти хватит, чтобы испепелить одним взглядом эту подлую дрянь.       И тут эта подлая дрянь посмотрела на нее, успев спуститься на одну ступеньку. Она застыла на месте и, кажется, побледнела еще больше. Арнольд, заметив перемену в Лайле, уже почти повернул голову в ту сторону, куда она смотрела, но тут на Хельгино счастье автобус резко тронулся. Опять взвыл клаксон, она нервно подскочила и тут же вжалась в сидение. Хельга молила Бога, чтобы он ее не заметил. И просила дьявола, чтобы он утащил эту проклятую мерзавку в ад. А в ее груди все продолжало полыхать.

***

      Школьный коридор казался Хельге узким, как кроличья нора, хотя ширины в нем было в пятнадцать футов. Все дело было в толпе, через которую приходилось пробираться, и это было так же трудно, как плыть против течения. Все толпой валили в кафетерий, а Хельге нужно было в противоположную сторону, туда, где ее сложнее будет найти и где она сможет побыть наедине с собой.       Дерьмовое утро перетекло в дерьмовый день. Отработка прошла настолько из рук вон плохо, что она заработала себе еще две, плюс счет за битые стекляшки, который Боб получит со дня на день. Последующие три урока только подлили масла в огонь. Хельгу бесило все — от колыхания жалюзи до того, как морщил нос мистер Фишман, когда его не удовлетворял чей-то ответ. Внутри нее словно плотно сжалась пружина, которую нельзя было ослабить. Она сжалась еще там, в автобусе… Что бы Хельга ни делала, мыслями она то и дело возвращалась к тому, что увидела утром. Это было просто невозможно игнорировать, как не трогать языком ранку после только что удаленного зуба.       Арнольд и Лайла.       Неужто она до сих пор расплачивается за ту надпись на стене, сделанную впопыхах? Только теперь, конечно, мало будет испортить свидание на Сырном фестивале, теперь все иначе, по-взрослому… Глупо было даже пробовать отрицать, потому Хельга перешла прямиком к гневу. Быть может, в его огне сгорят все ее дурацкие чувства.       Как же ей хотелось забыться. Почти так же сильно, как в тот день, когда она переступила порог «Laudanum».       — Хельга!       Не оборачиваясь, Хельга ускорила шаг, ее рюкзак хлестнул по плечу какого-то очкарика, а локоть заехал в мягкий живот какой-то девице. Она шла так быстро, как только могла, и спасительный угол был уже совсем близко. Хельга почти оторвалась от своего преследователя, но тут она расслышала голоса. Очень знакомые голоса. И резко затормозила, снова чуть не врезавшись в кого-то. Хельга аккуратно выглянула из-за угла, и нашла глазами тех, кого и рассчитывала застать.       Лайла Сойер рылась в своем шкафчике, а Арнольд стоял рядом с обеспокоенным видом.       — Ты как? — голос Арнольда полнился такой заботой, которая по Хельгиному мнению была уже одним только воспоминанием. — Голова не болит?       — Все нормально, спасибо, — Лайла захлопнула шкафчик и повернулась к нему лицом. На ее лице расцвела слащавая улыбочка, и Хельгу чуть было не стошнило.       Фу-ты ну-ты! Как мелодраматично. Осталось только упасть друг другу в объятия и разрыдаться. Может, они окажут Хельге эту милость, и она впадет в гипергликемическую кому и умрет быстро и безболезненно.       — Хельга! — прозвучало уже совсем близко, и она снова задумалась о бегстве, но не успела она развернуться, как была настигнута. Хельга нацепила на лицо свое самое угрожающее выражение, но, конечно, ее старую подругу не так легко было запугать. Тогда она, как частенько делала, подхватила Фиби под руку и отвела в сторону, где было меньше вероятности того, что их услышат.       — Ты что, от меня убегала? — запальчиво произнесла Фиби.       — О чем ты, Фибс? Я просто не слышала, как ты меня звала. С чего это мне убегать от тебя? — хохотнула Хельга.       Фиби это явно не убедило.       — Не нужно меня обманывать, ты меня избегаешь. Что вообще происходит?       Хельга устало вздохнула. Как-то она не подумала о том, что кто-то станет за нее переживать. И ей было почти совестно. Почти.       — Все в полном порядке, — сказала Хельга. Но подругу не убедило и это, и тогда она добавила: — Правда, Фиби.       Фиби горестно покачала головой и положила руку ей на плечо. Хельге показалось, что она очутилась в ловушке, когда темные глаза подруги сосредоточились на ней, и та быстро и пылко заговорила.       — Ты пропускаешь уроки, вечером до тебя не дозвониться. Ты перестала приходить на обед в кафетерий. По-твоему, мне не о чем волноваться? Посмотри на себя, ты будто неделю не спала, — Фиби закусила губу, по-прежнему не сводя с нее глаз. — Ты связалась с плохой компанией, Хельга?       — Ну что ты, мамочка, мы с ребятами играем рок-н-ролл и иногда балуемся травкой, — иронично произнесла Хельга, но ее подруга даже не улыбнулась.       — Если бы так.       Хельга закатила глаза, ощущая, что ее сердцу вдруг снова стало тесно в груди.       — Я шучу, Фибс. Никакой травки и рок-н-ролла, только книги и пицца дома, клянусь. Мне нужно побыть одной, ты же знаешь, что со мной такое бывает.       Но Фиби покачала головой, и она поняла, что и тут пути к отступлению отрезаны.       — Я приходила к тебе несколько раз. И тебя не было дома ни разу. Ни разу.       Хельга посмотрела ей прямо в глаза и поняла, что в них не было ни капли гнева, который можно было найти в голосе, но зато там плескались жалость и мольба. Ее раздражение сошло.       — Пожалуйста, расскажи все, как есть. Пожалуйста, Хельга. Еще ведь не слишком поздно?       И тогда ее глаза скользнули к сгибу локтя, прикрытого толстовкой. Хельга едва подавила желание рассмеяться. Малютка Фиби так проницательна, но все же подозревает совершенно не то. Готова ли она на самом деле услышать правду? Про то, как их старый знакомый с ее согласия подмешал ей в напиток анестетическое средство для животных, и все, что она запомнила, было лишь смутными отголосками, которые, тем не менее, заставили приползти к нему снова. Про то, как она чересчур резким движением и не пересчитав сунула деньги в здоровенную ладонь и получила взамен небольшой прозрачный пакетик с ворохом разноцветных таблеток, на который с вожделением поглядывали пара развалившихся на диване лохматых торчков. Про то, как Торвальд понимающе покачал головой, что должно было навести ее на определенные мысли, но не навело. Про то, как она каждый вечер употребляла по одной из ассорти, и ее захлестывали самые разные ощущения, а порой и все плохое убиралось из ее пухнущей головы.       Нет, Фиби совсем незачем было об этом знать. Как и том, что Хельге стало этого мало, и она пошла к Торвальду снова, а потом еще раз и еще. А за деньги, о, за деньги он мог предложить что угодно, и она стала коллекционировать свои впечатления, приятные и не очень. Кетамин был слишком нестабильным, и Хельга больше его не пробовала, но ангельская пыль зашла куда лучше. Фен сделал ее почти такой же деятельной, как раньше, правда, на короткое время, от экстази хотелось двигаться, танцевать и обниматься, одна понюшка кокаина наполнила ее такой энергией и креативностью, что она после долгого перерыва даже начала писать гениальную поэму, которая очутилась в мусорной корзине так же быстро, как сошел кайф, но подлинной панацеей оказались маленькие круглые таблеточки обезболивающего. Хельга принимала их по вечерам и наполнялась легкостью, философским безразличием, ясностью и покоем, и это стоило недомогания и сухости во рту на отходе. Нет, Фиби знать это было вовсе ни к чему. Верно гласила поговорка: меньше знаешь — крепче спишь.       — Послушай, Фиби, — Хельга сделала паузу, чтобы лучше подобрать слова. Видит Бог, это было непросто. Все непросто, когда в тебе сжимается эта гребанная пружина. — Ты моя подруга, и я ценю твое участие. Правда. Но моя частная жизнь не касается никого, даже тебя.       Фиби раскрыла было рот, чтобы возразить, но она перебила ее.       — Мне надо идти, увидимся.       Хельга набросила на плечо лямку рюкзака и, считая до десяти в обратном порядке, зашагала прочь. Мысль улизнуть из школы была чересчур заманчивой, ведь терять ей уже было практически нечего. Спасительный выход уже замаячил впереди.       — Эй, Хельга, привет!       На одно мгновение Хельге подумалось, что Фиби все же пошла за ней и снова попытается вызвать ее на разговор, но только на одно мгновение. Тихий мелодичный голос не принадлежал ее верной и участливой подруге, которую она, говоря по правде, не заслуживала, он принадлежал конфетной девочке, от одного упоминания имени которой начинала раскалываться голова.       Хельга сделала еще пару шагов, остановилась и медленно развернулась. Она наградила Лайлу Сойер самым испепеляющим из своих испепеляющих взглядов. И он достиг цели, судя по виду Лайлы, сделавшей шажок назад. Все верно, с Хельгой Патаки шутки плохи.       — Я сегодня прямо нарасхват, — медленно и почти добродушно произнесла Хельга, но ее это, конечно, не обмануло. — Чего тебе нужно?       Лайла поджала губы, которые Арнольд, должно быть, целовал прошлой ночью, и опустила глаза, которыми он любовался не только вчера. Теперь пружина не просто сжималась, она раскалилась добела.       — По… поговорить, — нерешительно промолвила Лайла. Хельга усмехнулась, но ее зубы при этом плотно сжались.       — Вот как, — так же обманчиво учтиво протянула она. — Что же ты хочешь мне сообщить, дорогая?       Хельга сократила расстояние между ними и встала так близко, чтобы можно было говорить шепотом.       — Неужели пикантные подробности?       Глаза Лайлы метнулись к ее лицу, и она тут же покраснела. Ее рот приоткрылся, однако слова топтались у выхода еще несколько тягучих секунд.       — Я видела тебя утром, и я хотела объяснить, что ты, должно быть, все неправильно поняла, — неуверенно забормотала Лайла, примирительно подняв руки, точно Хельга собиралась полезть в драку. О, она бы с радостью надрала Лайле зад, если бы ей хотелось вылететь из школы прямо сегодня, но у нее были иные планы. — Я хотела бы, чтобы мы… больше не ссорились, и…       — Не ссорились? — оборвала ее Хельга. — Мы не будем.       Большие карие глаза стали еще больше.       — Правда? — с надеждой спросила Лайла. Хельга на миг вообразила, как запускает руки в ее очаровательные кудряшки, сжимает кисть в кулак и опускает это милое личико на свое острое колено, а после впечатывает его в шкафчик. Наверное, Лайла как-то считала эту информацию, ибо побледнела буквально на глазах, и надежда в ее глазах померкла.       — Мы не будем ссориться. Ссорятся друзья, приятели, хорошие знакомые, но не мы с тобой, потому что ты для меня никто. Больше, чем никто. Я и так делаю тебе огромное одолжение, потому что обещала, что в следующий раз с тобой будет говорить моя старушка Бетси, но я все же повторю в самый последний раз. Никогда и ни за что не приближайся ко мне, сука, иначе, клянусь, я отделаю тебя по полной.       Тяжело дыша, Хельга поднесла кулак к Лайлиному носу, и он застыл в дюйме от цели. Она поняла, что перешла на крик, когда заметила, что возле них собралась небольшая толпа зевак. Тогда она опустила руку, прикрыла глаза и снова сосчитала до десяти в обратном порядке, но когда открыла их, Лайла по-прежнему была рядом с ней. Она выглядела как обиженный ребенок, но, похоже, не собиралась никуда уходить, так что Хельга ушла сама. Она резко развернулась, стараясь не думать о том, что ей глядят вслед, и пошла к выходу. Главное, что пойти за ней никто не решился.       

***

      Огромная таблетка опустилась на дно и тут же зашипела, от нее поползли пузырьки, и стакан стал напоминать крошечное джакузи. От этого вида к горлу подкатила тошнота, и Джей поспешил закрыть глаза и принялся массировать виски в бесполезной попытке немного унять пульсирующую головную боль. В тишине раздался щелчок — то кофеварка сообщала о том, что кофе сварился. Покойный отец Джея называл черный кофе и Аспирин завтраком алкашей, хотя сейчас уже время было скорее обеденным. За редким исключением тот не брал в рот ни капли, и к пьяницам относился с открытой неприязнью. Порой Джей пытался представить, как бы посмотрел на него сейчас его отец, если бы дожил до этого момента. Наверное, так же, как на него смотрела Лайла.       Джей знал, что дочь его презирает, на этот счет у него не было никаких заблуждений. Впрочем, чего он должен был ожидать? Он дал ей обещание, которое нарушил, столкнувшись с первым же серьезным препятствием. Он знал, что возвращает ее в прежний кошмар, но оказался слаб, до безобразия слаб, он был просто бесхребетным куском дерьма, однако ему хотя бы хватило смелости признаться себе в этом. Конечно, проку с этого было мало, как Лайле, так и самому Джею. Его пагубное пристрастие было слишком сильно, он не сможет справиться с собой, не сможет, пока ситуация остается не разрешенной, а выхода из нее он не видел.       Входная дверь тихонько скрипнула, и Джей открыл глаза. Он увидел, что таблетка почти растворилась, и поднес стакан к губам, прислушиваясь к направляющимся в кухню шагам. Первым, что увидит Лайла, будет почти разгромленная кухня, набитая посудой мойка, остатки еды и крошки на столах, мусор на полу. Джей отпил из стакана половину. Да, он сполна заслуживал презрения своей дочери, и оно станет еще сильнее, когда он скажет ей то, что должен был сказать сразу.       Джей оглянулся через плечо. Его девочка стояла у входа на кухню и осматривалась, чуть сморщив носик. Она так сильно напоминала свою мать в этот момент, что ему стало почти физически больно от этого. Как же ему хотелось выпить. Налить полный стакан и расправиться с ним за пару-тройку больших глотков, но сначала он должен был поговорить с Лайлой, а уж потом, разделавшись с Аспирином и кофе, Джей сможет купить себе билет на прямой рейс до страны под названием Забытье.       — Здравствуй, фасолинка, не хочешь присесть?       Джей удивился твердости своего голоса, хоть он немного и сипел. Нужно было класть поменьше льда в напитки.       Лайла широко распахнула глаза, но тут же подозрительно их прищурила. Он не мог ее за это винить. Джей выдвинул соседний стул и похлопал по сидению. Лайла постояла еще несколько секунд, но все же неуверенно приблизилась к столу и аккуратно села на предложенный стул. Она всегда была послушной девочкой, растить ее было счастьем.       — Кофе хочешь?       Лайла не ответила, но Джей все равно встал и наполнил две чистые кружки, которые сумел отыскать на самой верхней полке шкафчика. Он поставил кофе перед ней, тяжело опустился на стул и допил остатки растворенного лекарства. Боль в голове как будто стала немного утихать, но, конечно, Джею это только казалось, таблетка не могла подействовать так быстро. Лайла сначала молча гипнотизировала кружку, будто набиралась смелости, а потом, взяв ее обеими руками, сделала оттуда глоток и посмотрела на него. Джей был к этому готов.       — Так больше не может продолжаться, папа, — тихо, но твердо сказала она. — Ты ведь это понимаешь?       Джей промолчал. Он встал и прошагал к холодильнику, на котором стоял радиоприемник, включил его и без труда нашел нужную волну. «MJZZ» загремел свингом, который чуть трещал от помех. Обернувшись, Джей заметил, что Лайла следит за каждым его движением.       — Ты так рано, милая. Который сейчас час?       Она не ответила, но поднялась и выключила радио, оттеснила его подальше к стене, а затем, как ни в чем не бывало, вернулась на место и снова поднесла кружку к губам. Эту невозмутимость его дочь унаследовала точно не от него. Джею не хотелось смотреть ей в глаза, и все же он знал, что придется.       — Я не ночевала дома, ты не заметил? И ушла с последних уроков.       Лайла хотела упрекнуть его этой спокойной фразой, и ей удалось. Джею стало не по себе. Как он мог не обратить внимания на то, что его крошка не пришла вчера домой. В висках запульсировало с новой силой.       — Правда? Почему же? — как можно спокойнее спросил он, усаживаясь на место. — У тебя завелся кавалер?       — Боже, нет.       Лайла вздохнула и прикрыла лицо ладонями, а потом запустила пальчики в свои рыжие волосы, рыжие, но гораздо более светлые, чем его собственные.       — Папа, послушай, — она сделала паузу, точно решила еще раз обдумать то, что скажет, и Джей был благодарен ей за эту передышку. Лайла закусила губу и с большим усилием продолжила: — Я ведь уже не ребенок, и я имею право знать, что происходит. Почему… Почему это делаешь? Вот это все?       Она еще раз обвела взглядом кухню, а потом остановилась на его руке, державшей кружку. Ее по-прежнему было необходимо бинтовать, с чем сам Джей справлялся кое-как, но его рана была расплатой, точно такой же, как похмелье, только более болезненной. Раньше Лайла окружила бы его заботой, и на мгновение ему почудилось, что она прониклась сочувствием, но только на мгновение, а потом ее рот чуть скривился от отвращения. Джей принял это безропотно.       — В другой раз, милая, — прохрипел он. — Сейчас есть кое-что поважнее.       Его дочь удивленно приподняла брови, и Джей ощутил, как заколотилось у него в груди, а потом жар прилил к щекам. Он бы сейчас душу продал за крошечный глоточек бурбона, чтобы немного унять его боль, но нельзя было — Лайла не поверит ему, если он будет говорить с ней об этом пьяным. Не отводить глаза, не отводить…       Лайла нетерпеливо выдохнула, и Джей понял, что пауза затянулась. Ее губы раскрылись, но до того, как дочь успела хоть что-то сказать, он выпалил:       — Твоя мать хочет увидеться с тобой.       Кружка грохнулась о стол. Лайла непонимающе уставилась на него и несколько секунд глядела, не мигая, затем ее рот сжался в тонкую линию.       — Прости, мне показалось, что ты сказал…       — Твоя. Мать. Хочет. Тебя. Видеть, — повторил Джей, чеканя каждое слово. Как бы не извести на эту фразу всю оставшуюся в нем решимость, запоздало подумал он, но дальше говорить стало проще. — Ты никогда не спрашивала себя, почему мы ни разу не навещали ее могилу? Почему не было похорон, хм? Она не умерла, о, нет. Она нас бросила, тебя и меня. И теперь вдруг вспомнила о тебе. Что ты об этом думаешь?       Лайла глядела на него, широко раскрыв глаза, ее пальцы вцепились в край стола, словно она боялась потерять равновесие.       — Ты пьян…       Джей покачал головой.       — Ты же видишь, что нет.       — Значит, лжешь.       — Фасолинка…       — Не называй меня так! — Лайла вскочила, едва не опрокинув стул, и завертела головой, как будто то ли подбирала орудие самообороны, то ли прикидывала, куда ей бежать.       — Я не лгу. Сейчас. Я лгал тебе раньше, я не должен был… но ничего уже не поделаешь, верно?       И вот тогда пришли слезы. Лицо Лайлы осталось каменным, но ее разрумяненные щеки заблестели от влаги. Она попыталась их сдержать, но тщетно, только раскраснелась еще сильнее. В конце концов, она тяжело опустилась обратно на стул и закрыла лицо руками.       — Как же так? — спросила Лайла сдавленным голосом.       — Думаю, лучше объяснить все с самого начала, — у Джея пересохло в горле, но он все равно начал свой рассказ.

***

      Необычная — вот каковым было его первое впечатление о Джин. Джей не мог оторвать от нее глаз, и глядел на девушку, пока это не стало неприличным, покуда она не заметила, как он на нее пялился, но вместо того, чтобы нахмуриться, она мягко улыбнулась ему в ответ, и Джей понял, что его судьба предрешена. Прошла еще целая неделя до того, как он набрался храбрости и подошел к прилавку, за которым она торговала какими-то диковинными поделками. Сам Джей приезжал на этот рыночек, чтобы продавать выращенные у них на ферме овощи и фрукты, и преподнес ей самый большой и сочный персик, который нашел в лотке, и благодаря этому они завязали свой первый разговор.       Джей был потомственным фермером, а Джин — студенткой театрального факультета. Он считал себя человеком, крепко стоящим на ногах, и впервые встретил такое воздушное, неземное создание. И поначалу их отличия стали тем, что их сблизило. Когда не было покупателей, а их никогда не водилось в избытке, они садились рядом на раскладные стульчики и, потягивая лимонад, болтали обо всем на свете, в основном говорила Джин, а Джей слушал, ощущая, как его нутро наполняется томительной нежностью. Она рассказывала ему о своей городской жизни, учебе, делилась своими мечтами и планами, и Джей начал понимать, что больше всего на свете ему хотелось бы, чтобы в ее жизни нашлось хоть немного места для него.       Когда то лето подошло к концу, Джей готов был смириться с тем, что они не увидятся, по крайней мере, до следующего, но Джин сама попросила у него номер телефона. Через два с лишним года они были уже женаты, и Джин ждала ребенка. Лайла появилась на свет таким же чудесным летним утром как то, в которое они познакомились, и для Джея тот день был самым счастливым в жизни. Он был так счастлив, что легко игнорировал тревожные звоночки. Джин с головой ушла в материнство и семейную жизнь, он сам тратил почти все свое время на восстановление ранчо и полуразрушенной усадьбы, доставшихся ему от покойных родителей. Все как будто шло как надо, вот только его молодая жена улыбалась все реже.       — Смотри! Смотри! — трехлетняя Лайла хлопала в ладоши и заливалась смехом, сидя на коленях у Джин, которая водила пальцами перед стареньким экраном телевизора, повторяя движения танцовщиц. Джин тоже широко улыбалась, и все бы ничего, но когда она обернулась к нему, ее глаза сияли таким потусторонним светом, что Джей сразу понял — она не готова расстаться с химерами своих юношеских мечтаний.       Его девочке нравилось все это, им обеим очень-очень нравились красивые вещи, столь неуместные в фермерской усадебке на окраине Плезентвиля. Позже этим барахлом был завален весь дом. Белые тюлевые занавески, репродукции Дега на стенах, импровизированный балетный станок, музыкальные шкатулки, проигрыватель и целая масса записей с торжественной, печальной, бравурной, слезливой музыкой — все это отдаляло жену от деревенских реалий и, как оказалось, приближало их брак к краху.       Тогда-то Джей и начал пить. Немного. У него все еще была куча работы, и не хотелось являться домой пьяным, но со временем порция превратилась в две, затем в три, а потом он не заметил, как от бутылки, которую он купил вчера вечером, осталась только половина. У Джея всегда был повод не проводить вечер дома, ведь работы на ранчо хватало, так что это было просто — отлучиться и потихоньку напиться. Он понимал, что так нельзя, но как же трудно не поддаться искушению, найти такой легкий способ сбежать от проблем. Выпивка сглаживала все острые углы, и Джею казалось, что он все держит под контролем, ведь у него семья, и это никогда не позволило бы ему зайти слишком далеко.       Однажды Джей вернулся домой раньше обычного и застал навеселе уже Джин, облаченную в какой-то умопомрачительный наряд из рюшей и перьев. На самом деле она была такой пьяной, какой он ее еще ни разу не видел.       — Я позаимствовала кое-что из твоих запасов, ты же не против, Джей? — ее голос был хриплым, а язык заплетался.       Когда Джей спросил ее, с чего это она так набралась, Джин нахмурилась и обозвала его гребанным лицемером, а затем невнятно забормотала что-то о карьере, которую он разрушил; он в долгу не остался, и вскоре это переросло в полномасштабный скандал. Он орал на нее, она грозилась все бросить и уехать, забрав Лайлу с собой. Каким-то чудом в тот вечер Джею удалось уладить все мирно — он раздел и уложил ее спать, пообещав, что они обсудят все, когда оба будут трезвыми. Джин вскоре уснула, но тяжкие мысли не давали ему уснуть почти до самого утра, ведь тогда он не решился утопить их в стакане бурбона.       Когда наступило утро, Джею показалось, что конфликт исчерпал себя. Несмотря на похмелье, Джин приготовила ему завтрак, и говорила с ним будто ничего не произошло. Джей надеялся, что она сожалеет, потому пошла на попятную. Несколько дней все было хорошо, и он решил, что они, как взрослые люди, могут пойти на компромиссы. Джей поговорил с женой, и спросил, чего ей не хватает, может ли он как-то восполнить эту нехватку. Джин раздумывала недолго и заявила, что хочет посещать утренние курсы актерского мастерства в городе. Эта идея не понравилась Джею, ведь тогда ему пришлось бы нянчиться с Лайлой в то время, когда у него больше всего работы, однако он не подал вида. Он любил Джин, и мог пойти на эту небольшую жертву ради ее счастья.       Некоторое время все было хорошо, или, скорее, нормально, как Джей говорил себе после. Джин посещала курсы три раза в неделю и возвращалась оттуда довольной. Ее глаза сияли так, как не сияли с того лета, когда они познакомились. Джей даже стал пить немного меньше, но возлияния по-прежнему были его ежедневными ритуалами: бурбон на три пальца около полудня и еще одна-две такие порции вечером. Иногда Джин присоединялась к нему за ужином, вот только всем, о чем она могла говорить, были ее проклятые курсы и новые друзья. Джей некоторое время не подавал виду, но однажды не сдержался и вспылил. Он выпил больше обычного тем вечером, подумаешь, лишний стакан. Кто бы мог подумать, что то было началом конца… Джин окинула его презрительным взглядом и молча удалилась из-за стола в спальню. Джей последовал за ней, и всё, как и следовало догадаться изначально, окончилось катастрофическим скандалом.       Джин стала посещать курсы пять раз в неделю, точно ему назло. Утром ее не было дома, днем не было дома его, а по вечерам они традиционно ругались. Вскоре это стало их рутиной — почти ежедневные истерики Джин, его крики, угрозы развода, скандалы, даже бьющаяся посуда. Пустые бутылки собирались в углу под кухонной раковиной, и уже никто из них двоих не мог сказать, кто выпивал больше, но даже тогда Джею казалось, что это все не всерьез. Да, он начинал чувствовать, что делает любимую женщину несчастной, вот только чем? Тем, что женился на ней? Тем, что подарил ей ребенка? Они были молоды. Какие молодые пары не проходят через испытания? Джею казалось, что жизнь играет с ним дурную шутку, но верил, что когда-нибудь этому должен прийти конец. Потому, когда он однажды вернулся домой поздно вечером и застал Джин одетой в синий дождевой плащ с чемоданчиком в руке, его сердце рухнуло.       Она была абсолютно трезвой и говорила очень спокойно, хоть и избегала смотреть ему в глаза. Джин сообщила, что уходит, ее решение окончательное, и что она больше ни дня не выдержит под этой крышей, где все на нее давит. Документы для развода уже были готовы, осталось только их подписать и решить, с какой частотой Джей желает видеться с Лайлой. Он глядел в суровое лицо Джин и все надеялся, что она улыбнется и объявит все это розыгрышем, дурацким и злым, но розыгрышем, почти таким же злым, какой подстроила ему жизнь. Однако этого не произошло.       Спустя годы Джей был уверен — тогда у него помрачился рассудок. Худенькие плечи Джин отчаянно дрожали под плащом, когда он, впивая в них пальцы, тряс ее, как будто пытаясь таким нехитрым способом вернуть все на свое прежнее место. Он запомнил испуг и презрение, что горели в глазах Джин, когда он, не сдержавшись, ударил ее. Лишь раз, первый и последний, но кожа ладони горела, словно обожженная после контакта с каленым железом. В бешенстве Джей кричал, что она сама может катиться на все четыре стороны, но Лайла останется с ним, и ради этого он костьми ляжет. Тогда Джин еще молчала, однако взгляд ее метал молнии и протестовал. После они еще долго пререкались и орали, пока из маленькой спальни не послышался тоненький детский плач. Выражение лица Джин как-то враз переменилось. Через несколько минут она ушла с единственным крошечным чемоданом, не проронив ни слова и придерживая свободной рукой плечо, где шов плаща треснул в том месте, где Джей схватил ее.       Больше Джей ее не видел, личные встречи им были не нужны. Он отправил ей подписанные документы о разводе, она, повременив, прислала ему бумаги, в которых подтверждала свой отказ от родительских прав. Вот так вот — развод и полная опека. А затем полная разруха. Он сгреб все вещи Джин, за которыми она так и не явилась, и разжег огромный костер. Конечно, тогда он уже был почти мертвецки пьян. Туда же отправились эти дурацкие картины со стен и кассеты, все ветхое тряпье и мишура. Уцелела только одна картина, что висела в комнате у дочери, но Джей вспомнил о ней, когда его безумие уже прошло.       Джей пил много, так много, что по сравнению с тем его нынешний запой был просто детской забавой. Он пытался потушить пожар в груди, полыхавший на месте его разбитого сердца, хоть это было все равно что тушить пожар бензином. Печаль Джея была так глубока, что он совсем забыл о дочери, ради которой недолго, но яростно сражался с уже бывшей женой. Лайла смотрела на него своими грустными детскими глазами, что делало ее мордашку до одури похожим на лицо ее матери, и это лишь будило в нем глухую ненависть. Цвет у ее глаз был другим, но это выражение покрытого веснушками личика было точь-в-точь таким же, как у Джин как раз перед тем, как она хлопнула дверью их деревенского дома в последний раз. Джей сказал Лайле, что ее мать умерла, и это было правдой, хоть и в метафорическом смысле.       Все действительно было похожим на безумие, которое растянулось на дни, затем недели и месяцы, но Джей потерял счет времени, в его мире царила вечная ночь. Пусть иногда и всходило солнце, над его жизнью сгустился мрак, пронизанный детским хныканьем, завыванием ветра, тягучей музыкой и звоном грязных стаканов с вонючим пойлом. К чему это могло привести в конечном итоге, Джей тогда не задумывался, а сейчас ему тем более было страшно это представлять.       Со временем, когда все-таки наступило прояснение, он просто бросился бежать без оглядки от этого упадка, от нищеты и голода в прямом смысле. Если бы не внезапно проснувшиеся муки совести, которые оказались сильнее тяги к спиртному, они бы пропали, определенно бы пропали. Лайла стала его бояться. Это больно резануло где-то внутри, когда однажды она, завидев его в дверях, просто-напросто спряталась под кровать. Чтобы вернуть доверие и побороть ее страхи, Джею понадобилось несколько лет, но он справился. Его девочка снова стала улыбаться, спокойно спать и наконец доверять ему. Они, в конце концов, смогли жить относительно счастливо.       А потом эта паршивая сука появилась из ниоткуда и изъявила желание увидеть Лайлу. Вот так запросто, как ни в чем ни бывало, словно не было всего того дерьма, что случилось с ними по ее милости. В памяти Джея сразу всплыла та омерзительная сцена перед ее уходом, и руки опять зачесались, но нет, он ее больше и пальцем не тронул, хоть она на это и напрашивалась. Все эти «Я ее мать, Джей», «Ты не имеешь права, Джей!», «Я все равно увижусь с ней, хочешь ты этого или нет, Джей!» уж точно не делали ничего проще. И тогда он прибег к надежному способу сгладить углы и впервые за более чем десять лет вышел из супермаркета с бумажным пакетом, набитым бутылками с бурбоном. Теперь Лайла его не боялась, о нет. Она уже взрослая, и на место страха пришло презрение, но Джей не мог сказать, что выносить было труднее.       Он снова оказался на кухне один. Джей откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул, пытаясь совладать с частым сердцебиением. Если он замрет и прислушается, то сможет расслышать, как его девочка всхлипывает наверху. Джей знал, что она не примет всего этого стойко, его маленький хрупкий цветочек, но ее плач словно резал его по живому. Растерев невредимой ладонью лицо, он встал, и, чуть пошатываясь, словно уже был пьян, направился к шкафчику, служившему ему баром. Джей уселся за стол и, налив себе, уставился на бутылку.       — Ну что, остались только мы с тобой? Тогда за тебя, старина, — Джей отсалютовал кентуккийцу и выпил первую порцию залпом.

***

      — Вот это охуенная вещь.       — Неужто?       — Почему ты всегда так скептически настроена, Патаки? Разве я хоть раз тебя обманул?       Пара змеиных глаз сияла лукавством с примесью насмешки, и на губах вот-вот должна была расцвести ухмылка. Именно это заставило Хельгу вырвать зажатый между большим и указательным пальцами пакетик и почти швырнуть свернутую трубочкой купюру в другую руку, которая тут же нырнула в карман. Как же он ее бесил, но она должна была признать, про свой товар он говорил только правду. Торвальд вразвалочку сидел на потертом диване и вертел в руках старую бензинку цвета бронзы, не отрывая глаз от Хельги. В них плескалось колючее озорство, и от этого ей было ой как не по себе.       — Ну, расскажешь потом, что да как, окей? Подробный отчет приветствуется, — устав играться с зажигалкой, Торвальд, наконец, использовал ее по назначению и поджег торчащую в уголке рта крепкую сигарету, а затем, не таясь, широко усмехнулся, и почему-то из-за этого Хельга и сорвалась.       — Может, еще отсосать и сэндвич приготовить?       — Было бы неплохо, детка.       — Да пошел ты нахуй!       Она уперла руки в бока, но Торвальд только расхохотался, и Хельга каждым дюймом своей кожи ощутила его снисходительный взгляд — он спускал ей это все лишь потому, что был прекрасно осведомлен о своей значимости. Он был котом, которого позабавило, что мышка встала на дыбы, однако он помнил, что может прихлопнуть ее одним изящным движением своей когтистой лапы.       Хельга фыркнула и, не прощаясь, развернулась на каблуках и затопала к черному ходу, в который однажды вошла. В коридор между ним и гостиной выходило множество дверей. Она ни разу не входила туда, но порой оттуда доносились фальшивящие гитарные риффы или в дверях показывались совсем неадекватные рожи. Обычно Хельга пересекала коридор максимально быстрым шагом, едва не переходя на бег. Пару раз ее пытались затащить в комнаты, одному ублюдку это стоило выбитых зубов, а второму — почти вывихнутой руки, но она не могла ручаться, что на этом все кончится. Оказавшись на улице, Хельга привычно вздохнула с облегчением и направилась прямиком домой.       Перед тем, как отворить дверь домой, Хельга долго возилась с замком. Она пять раз переворачивала ключ в разные стороны, но тот все никак не хотел входить в скважину. Оказавшись внутри, она поднесла пальцы с зажатым в них ключами к лицу. Руки дрожали, почти ходили ходуном. Ну отлично! Раньше такую дрожь Хельга наблюдала только у Мириам, когда она выбиралась из спальни наутро после ночи, проведенной в компании пары бутылок сладкого вермута и водки. За все годы, прожитые с нею под одной крышей, она, конечно, свыклась с алкоголизмом матери, и когда та по утрам выглядела так, точно вылезла из могилы, а не с кровати, на место равнодушию приходила уже злость. Вначале Хельга терзалась из-за своего отношения к матери, но потом плюнула на это. Разве можно принимать всерьез и жалеть того, кто большую часть времени напоминает передвигающийся по своей воле предмет интерьера?       — Я дома! — крикнула Хельга на всякий случай, хотя Мириам наверняка дрыхла и не могла ее слышать. Скинув куртку, она сразу отправилась наверх.       Хельга чувствовала, как у нее пересохло во рту и начинало ломить кости. Коснувшись лба, она ощутила, что он покрылся испариной, хотя ей скорее было холодно, чем жарко. Неужели она подхватила простуду? Но когда Хельга дошла до своей спальни, эта мысль уже покинула ее голову. В спальне царил оставленный с утра беспорядок, и ее это совершенно не волновало. Хельга первым делом схватила полупустую бутылку с выдохшейся минералкой и сделала несколько больших глотков. Она безразлично переступила через вывалившиеся из платяного шкафа шмотки и уселась на свою развороченную кровать. Хельга опустила руки на колени и заметила, что дрожали они еще сильнее. Она была почти спокойна, однако все равно полезла в закрытый на ключ ящичек прикроватной тумбочки, где лежали ее лекарства. На этот вечер Хельга приготовила для себя кое-что особенное, но принять одну таблетку все же было необходимо.       Она вытянулась на кровати, накинув на себя одеяло, и зарылась лицом в подушку. Хельга почувствовала, как ее волосы, электризуясь, прилипают к шее и лицу, это неприятное ощущение заставило ее перевернуться. В задумчивости, Хельга взглянула на часы-радиоприёмник и не сводила с них глаз, пока по ее телу не начало растекаться тепло и ломота стала отступать, хоть пот все равно прошибал ее. В самом начале Окси наполнял ее ярким, но спокойным кайфом, теперь же служил скорее избавлением, но присущая ему легкость пришла и на этот раз.       Хельга облегченно вздохнула и глотнула еще воды, а затем вытащила припрятанный в кармане джинсов прозрачный сверток. Там была всего одна самокрутка, «косяк с секретом», как назвал ее Торвальд. Хельга скептически прищурила глаза. С виду это была обыкновенная крутка с марихуаной, коих она перевидала целую массу, но все же ее драгдилер слов на ветер не бросал, да и она отдала за нее почти последние свои деньги… И любопытство взяло верх.       От первой затяжки в горле неприятно засаднило. Хельга сделала слишком глубокий вдох и тут же с непривычки закашлялась. На глаза навернулись слезы, и она зажмурилась, продолжая откашливаться. Последний раз она баловалась сигаретами лет эдак в четырнадцать, но эти опыты не зашли дальше одной пачки. Нынешние ее ощущения мало отличались от тех, что она испытала, раскуривая свою первую сигарету. Хельга сделала затяжку поменьше, и на этот раз впечатление, что ее легкие разорвутся, отступило. Она немного задержала дым, давая веществу скорее проникнуть в кровоток, а выдыхая, не стала прикрывать глаза. Хельгу вдруг накрыло мыслью, что если она закроет глаза, а потом откроет их снова, дым повалит не только из ее рта, но и из ушей, и он будет не серым, а цветным.       После четвертой затяжки от косяка осталась уже половина, и Хельге показалось, что в комнате слишком дымно и надо бы приоткрыть окно. Она села и отложила крутку в простую стеклянную пепельницу на тумбочке. Хельга спустила ноги на пол, и они странным образом отпружинили, словно на батуте. Под коленями странно защекотало, но ей это показалась забавным. Три шага до окна растянулись как в замедленной съемке, и когда цель была достигнута, Хельга с наслаждением окунулась в волну холодного воздуха. Вечер уже догорал. Исполосованный темными перистыми облаками оранжевый закат резанул глаза. Хельга сделала движение вперед к открытому окну. Ее локти с грохотом обрушивающегося здания упали на подоконник. Резкое падение отдалось толчком в шее, и это напомнило переключение тумблера.       Щелк!       Все вокруг изменилось до неузнаваемости. Закат стал невыносимо ярким, словно кто-то на невидимом пульте повысил контрастность до максимума, проезжающая мимо дома машина чуть не оглушила ее. Хельга прищурилась и зажала уши, чтобы спастись от этой кричащей экспрессии, и тогда у нее закружилась голова, и она подалась сильно вперед. Вовремя схватившись за створку окна, она втолкнула свое дурацкое тело обратно в комнату и прикрыла окно. Хельга села обратно на кровать и потянулась к пепельнице, где ее самокрутка уже почти истлела. Она затянулась в последний раз и раздавила окурок.       Время тянулось как жвачка. Хельга лежала на кровати и смотрела в потолок. Затылок упирался в изножье кровати, одна нога, согнутая в колене, лежала на подушке, вторая — свисала на пол, руки почти не чувствовались, но в плечах ощущалось странное напряжение. Сердце громко отсчитывало удары и, казалось, готово было вот-вот проломить грудную клетку и выскочить наружу. Хельга судорожно вдохнула через нос. Напряжение, дошедшее от плеч до висков, просверлило в них дырки, забралось внутрь черепной коробки и теперь беспардонно ворошило кучу воспоминаний, как будто горстку сухой листвы.       Руками, которые Хельга едва чувствовала, она оттянула ворот, чтобы волна жара, охватившая вдруг все тело, схлынула. Она ощущала, как по ее продырявленным вискам стекают струйки холодного пота, как сводит плечи, как странно трещит голос Леонарда Коэна. Когда она только успела включить радио? Невидимые волны «MJZZ» проникали сквозь стены, сквозь одежду, сквозь кожу, они несли тревогу, будоражили, поднимали облако пыли над воспоминаниями, которые Хельга считала уже давно истлевшими. В центре их был Арнольд, кому же еще там быть? Он был центральной фигурой ее мира, сколько она себя помнила. Когда Хельга безропотно позволила своим мыслям течь в этом направлении, дрожь в руках вернулась.       Она могла вспомнить тот день в мельчайших подробностях. Он мог войти в историю как день безумного приключения и сумасбродных выходок, но стал днем страшной трагедии и поворотной точкой в ее жизни. Потому что Арнольда тогда не стало. Хельга помнила, как отчаянно цеплялась за него руками, каким-то не оглушенным уголком разума она понимала, что нельзя дать ему увидеть, но она оказалась слишком слаба. Когда она поравнялась с ним, его взор уже потух. Взор таких любимых, мечтательных, неповторимых глаз, взгляд, который был способен подвигнуть на великие свершения, вдохновить на написание сонетов, од, поэм, потух, стал безжизненным и серым, как остывшее пепелище.       Арнольд сидел на земле, когда Хельга принялась трясти его и кричать. Вскоре ее оттолкнули, но она уже поняла, что это все равно ничего бы не дало. Рядом с ним собрались взрослые, Джеральд стоял в стороне и так же, как она, тупо пялился на разворачивающееся действо. Они обменялись короткими взглядами, и ее одноклассник горестно покачал головой, и почему-то от этого ей стало хуже всего. Через несколько минут Арнольда забрала скорая, хоть он был внешне и невредим. Больше Хельга его не видела.       Дальнейшие события смазывались. Хельга помнила большую панихиду неделю спустя, на которую сошлись все жители спасенного квартала, но не могла вспомнить, плакала ли она. Возможно, когда прошел первый шок, она плакала так часто, что уже перестала обращать на это внимание. Арнольда на похоронах не было — это никого не удивило. Он не появился в школе, и мистер Симмонс с горечью сообщил, что их однокласснику требуется срочное лечение, чему тоже никто не удивился. В школе еще долго шептались о том, что Арнольд загремел в психушку, и даже Джеральд, которого все уважали, едва смог положить этому конец.       Хельга ходила в школу на автомате, кое-как выполняла домашнее задание и даже порой не забывала поесть. Ее дни слились в монохромную череду, ей было плевать на все, и силы у нее находилось только на злость, глухую и бессильную. Хельгу злило, что процесс над Шеком затянулся на годы, злило, что журналисты никак не могли перестать смаковать подробности случившейся трагедии, злило, что треклятые рекламные постеры «FTi» все еще мелькали в городе, но больше всего ее злил Арнольд. Как ее любимый оптимист, ее ангел, неисправимый идеалист, ее прекрасный мечтатель смог так легко сдаться и впасть в безумие.       Джеральд вначале не хотел ничего говорить, но Хельга прижала его, и он уступил и рассказал, что Арнольда действительно перевели в психиатрическую клинику. Эта новость подействовала на нее едва ли меньше, чем взрыв на Вайн-стрит. Она никому не сказала об этом: ни родителям, ни сестре, ни Фиби, ни даже доктору Блисс, которую ее вновь заставили посещать из-за откровенно хулиганских выходок. После десятка бесплодных сеансов даже психотерапевт опустила руки и прописала Хельге антидепрессанты, которые та смывала в унитаз. Глупо, конечно, но она не верила, что таблетки смогут излечить ее расколотое на мелкие кусочки сердце.       Спустя два года Хельга, снова-таки от Джеральда, узнала, что Арнольд по настоянию врачей и решению опекуна, которым стал мистер Грин, покинул Хиллвуд для реабилитации. Кажется, она по какой-то неясной даже ей самой причине ударила Джеральда, что, конечно, не способствовало теплоте в их отношениях, а потом расплакалась, но это не принесло обещанного доктором Блисс облегчения. Злость осталась, однако этому никто не удивлялся, она же была Хельгой Патаки, вспышки гнева были свойственны ее натуре, вот только никто не знал, что она злилась почти постоянно.       Годы шли, но Хельгу мучили одни и те же вопросы. Почему для всех остальных все так стремительно вернулось на круги своя? Почему небо не растрескалось, солнце не потускнело, время не сбавило ход? Почему Большой Боб, пусть и косвенно, но виновный в гибели двоих людей и доведении до горестного сумасшествия ребенка, совсем юного мальчика, ровесника своей дочери, может преспокойно продолжать жевать свои поганые бифштексы и торговать пейджерами, как ни в чем не бывало? Почему в их штате нет смертной казни, и это дьяволово отродье Шек получит максимум двадцать пять лет за разрушенную жизнь, как мог бы получить за разрушенный квартал? И почему, в конце концов, Хельга сама чувствовала себя причастной ко всему этому, хотя… Хотя она пыталась помочь?       И что имелось в итоге? Хмурый одиннадцатилетний ребенок, еще отчаянно пытающийся найти выход. Замкнутый тринадцатилетний подросток, готовый махать кулаками по любому поводу и без него. Пятнадцатилетняя девчонка, вместо свиданий с мальчишками увлекающаяся психоанализом, отлично понимающая разницу между понятиями «фрустрация» и «депривация», но не видящая ее между перламутровым и глянцевым блесками для губ. Семнадцатилетняя девушка, слушающая стариковскую музыку и лгущая тем, кому на нее действительно не плевать, которой самой все безразлично и которая устала себя за это упрекать.       Вот она — Хельга Патаки, которой снова стало не все равно, которой хотелось выть от трагизма ситуации, которой не хотелось думать о том, что отданные сорок баксов были последними. Хельга Патаки, которая с болезненной ясностью понимала, что для Арнольда ничего не изменилось, и он в той же бездне, а пропасть между ними еще глубже и шире. Через этот провал не перебраться, даже не разглядеть, что там, на том конце. Стоит ли по ту сторону ангелоподобный мальчик, видящий яркие, как кислотный трип, сновидения, готовый всегда протянуть руку помощи, тот единственный, кто верил, что в ней есть что-то хорошее.       Хельга конвульсивно сжала кулаками простынь под собой, так, что ее рукам стало больно. Челюсть свело судорогой, зубы невольно стиснулись, а глаза распахнулись. Чернота опалила их своей странно мерцающей бархатной глубиной, и из Хельгиной груди вырвался стон, а затем крик. По щекам покатились слезы, но она кричала, пока дыхание не сперло. Затем она перевернулась на бок и сжалась, чтобы спастись от мрака, желающего поглотить ее. Постель вдруг стала такой холодной, как стол в морге. Хельга стиснула челюсть еще крепче, но рыдания все равно рвались наружу, и дрожь сотрясала уже все ее тело.       Краем уха она расслышала, как в дверь постучали. Сначала робко, потом настойчивее.       — Хельга! — раздался голос Мириам. — Ты в порядке, милая? Почему у тебя дверь заперта? Хельга!       Голос был почти не пьяным и странно обеспокоенным. Хельга ничего не ответила. Она соскользнула с кровати и рухнула на пол, больно стукнувшись коленом, но почти не обратила на это внимания. Уткнувшись в стену, Хельга влезла в закуток возле тумбочки, и спрятала лицо в сложенных на коленях руках.       Мириам затихла на несколько секунд, а затем снова постучалась и с нарастающим волнением позвала ее.       — Хельга!       — Да я в порядке, черт возьми, мама! Мне просто… просто приснился кошмар! Я в порядке, в порядке! — от запальчивого выкрика дыхание сбилось снова. Хельга утопила всхлип в рукаве толстовки, молясь, чтобы Мириам это удовлетворило. Она закусила нижнюю губу, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью.       — Хорошо, дорогая, спустишься, если тебе что-нибудь понадобится, — в голосе матери сквозило явное облегчение.       — Ладно! — из последних сил крикнула Хельга.       Когда удаляющиеся шаги Мириам стихли, Хельге удалось немного расслабиться и перестать всхлипывать, хотя слезы из глаз продолжали течь. Они обжигали щеки, точно были каплями расплавленного металла, и Хельга изливала их, пока все ее нутро не иссякло.