«Мечтатели»

You load sixteen tons, and what do you get? Another day older and deeper in debt. Saint Peter, don’t you call me, 'cause I can’t go; I owe my soul to the company store*. Ты грузишь шестнадцать тонн, и что имеешь ты взамен? С каждым днём ты старше и глубже увязаешь в долгах. Святой Петр, не призывай меня, ведь я не могу уйти. Душа моя заложена в лавке.

Мир жесток, детка. Если тебе не подвинтить гайки, тебе ещё и тридцати не исполнится, а ты уже начнёшь трястись, дребезжать и ходить враскоряку. Стивен Кинг «Сияние»

      Стоило уже свыкнуться с тем, что в ноябре мало что выглядит так, как обычно, редко выглядит нормальным. Арнольд глядел сквозь свой прозрачный потолок на проплывающие в вышине облака, и они казались ему искусственными, но настоящие его мысли были далеко, они бродили вокруг домика на дереве. Ноябрь и его не обошел стороной, и теперь он казался мрачным местечком. Или он был таковым всегда? Арнольд прикрыл глаза, отсекая хмурый облачный свод и призывая облик «Убежища». У него больше не было того ореола. Оно было просто старым деревянным домиком, пустым и холодным, со скрипучим полом, дырявыми занавесками и кучей хлама, что раньше казалась несметными сокровищами. Для кого же он мог стать настоящим пристанищем? На самом деле для Арнольда убежищем был тот десятилетний мальчик, что умер в тот миг, когда прогремел взрыв на Вайн-стрит, теперь он это понял.       И смирился?       У него еще оставался «Sunset Arms», где тоже были скрипучие полы и груды мусора. Порой в особенно ветренные ночи скрипы и шорохи будили Арнольда, но он не пугался. Он воображал, что бабушка прохаживается по их с дедушкой спальне, потому что ее одолела бессонница, или пройдоха Оскар Кокошка потихоньку пробирается в свою квартирку после затянувшейся допоздна игры в покер. Ему даже становилось спокойнее, потому что все так и могло быть, если бы Альфонс фон Шек не появился в их квартале со своими честолюбивыми замыслами и жаждой мести. Иногда Арнольду казалось, что дверь его комнаты открывается, кто-то подходит к нему и садится на краешек кровати. Он был уверен, что только чудилось, но даже если бы это были ожившие мертвецы или призраки, он не имел бы ничего против. Его истинное место как раз и было среди призраков.       Эти мысли однажды пришли ему в голову, Арнольд не прогнал их, и вот теперь они явно злоупотребляли гостеприимством. У него все равно не было сил противиться, почти ни на что не было сил. По-научному это зовется апатией, но Арнольд так свыкся с этим состоянием, что оно уже давно утратило свой академический лоск. Многим приходилось похуже него, он прекрасно это знал. Он это видел. Некоторые знакомые по несчастью Арнольду буйствовали, галлюцинировали, бредили. Их накачивали какой-то дрянью, от которой текут слюни, пустеет взгляд, а тело превращается в подобие сдутого матраца, только из плоти. Некоторых даже привязывали к кровати. Омерзительное зрелище на самом деле, однако иногда Арнольд им завидовал.       Когда боль становилась нестерпимой, они могли убежать в беспамятство, он же был лишен этой привилегии с тех пор, как пришел в себя в «Оак-Хилл». Лекарства только все смазывали, притупляли ощущения, но эта скверна по-прежнему оставалась внутри. Она ширилась и поглощала все хорошее и приятное, оставляя его в состоянии тупого оцепенения. Иногда Арнольду казалось, что способность радоваться можно удалить хирургическим путем, и именно это с ним и проделали тайком. Нельзя было сказать, что он перестал чувствовать вовсе, но мир теперь выглядел так, словно кто-то незримый сузил спектр до черно-белого, или оставил из всей гаммы вкусов лишь четыре основных, или возможность осязать только то, что причиняет боль. Арнольд был все еще в состоянии ощутить досаду, беспокойство, порой удовлетворение, но о вещах вроде горечи, разочарования, остроты он лишь помнил.       Желтые таблетки Кветиапина сыграли в этом не последнюю роль, это было таким очевидным открытием. Желтые таблетки Кветиапина были пятнами, точно капельки воска. Разрастаясь и сливаясь, они образовывали кокон… или скорлупу и отгораживали. Но сейчас эти пятна были собраны и валялись на полке аптечки закупоренными. Их пятнистость была под контролем уже пятый день, и пусть апатия никуда не делась, однако острота реальности постепенно входила в него, медленно, но легко, точно разогретый нож в масло. Туман таял перед его очами, но сгущался на периферии.       Пару дней назад они виделись с Лайлой. Она проскользнула в домик на дереве и молча уселась рядом. Она чувствовала взгляд Арнольда на себе, но вопреки обыкновению ее это не смущало. Лайла выглядела так, словно в ее жизни произошло что-то ужасное. С той ночи, когда она осталась у него ночевать, она как будто потеряла несколько фунтов и пролила море слез. Арнольд силился припомнить, в чем же дело, но выходило не очень. Она ведь что-то говорила о матери, верно?       — Что с тобой? — наконец спросил он. Лайла медленно повернулась к нему, и он попытался уловить в полутьме выражение ее лица, но видел одни только темные глаза.       Она коротко вздохнула, и он почти что кожей ощутил ее напряженность.       — Ничего особенного, — казалось, прошли годы перед тем, как она ответила, а потом спросила кое-что странное: — Ты когда-нибудь видел мертвых людей?       — Случалось, — Арнольд сказал это, не задумываясь.       Чего бы от него ни ждала подруга, это было явно не то. Она обхватила руками колени и больше не смотрела в его сторону. Как же у него это выходило раньше? Утешать кого угодно, мотивировать, направлять к принятию верных решений, помогать увидеть во всем светлую сторону и отыскать ориентир? И вот теперь он городил какую-то чушь, и то это давалось ему с трудом. Может, следовало поинтересоваться, видела ли Лайла оживших мертвецов, в ответ?       — Скверная погода, не так ли? — с усилием выдавил из себя Арнольд.       — Ага.       Хах, еще один вопрос, не требующий ответа, или же требующий слишком подробного. С чего бы это ясное небо над их головами должно было показаться скверным? Может, потому что на нем не было видно их путеводной звезды? Да и если бы погода имела для них такое большое значение, стали бы они приходить в этот открытый всем ветрам дощатый домик на дереве по имени Могучий Пит? Дубы облетали одними из последних, и только благодаря этому над их головой еще имелось подобие кроны и раздавался привычный гипнотический шорох. Неужели теперь этого было мало?       Арнольд медленно поднялся и так же неспешно прошел к потертому комодику. Ящик выдвинулся со скрипом, и рука быстро отыскала то, что ему было нужно.       — Вот, возьми.       — Что это? — голос ее звучал бы недоуменно, если бы не был таким слабым. — Зачем?       — Просто пусть она будет у тебя, Морковка, — некое подобие улыбки коснулось губ Арнольда, но улыбка не нашла ответа, и он подспудно обвинил в этом себя. — Когда-то это была моя любимая книжка.       «Маленький фермерский домик» был безнадежно истрепан, и теперь сложно было сказать, какое место больше под стать этой книге — «Sunset Arms» или эта хибарка. Несмотря на внешний вид, она сохранила свое очарование, с ней было связано много воспоминаний. Например, о том, как маленький наивный и добрый мальчик пересек реку, чтобы доплыть до безлюдного острова, на котором жила писательница, вдохнувшая жизнь в эти страницы. Писательница оказалась злой и грубой, но на то мальчик и был добрым и наивным, чтобы верить, что он сможет помочь ей измениться. Тогда это сработало, но однажды мальчик столкнулся с препятствием, которое не смог преодолеть, и тогда он сошел с ума и избыл всю свою наивность и доброту. Арнольд был готов поспорить, что даже для такой экстраординарной личности как Агата Колфилд такая концовка была чересчур.       В тот вечер они разошлись каждый в своем направлении. Впервые Арнольд не довел Лайлу до дома, но это решение было принято из такого же молчаливого согласия, как и прежний договор о провожании. В тот вечер он не почувствовал бы себя свиньей, даже если бы этого заслуживал. Все равно он ничем не мог помочь подруге, Арнольд знал это наверняка, хотя не понимал до конца, откуда пришла эта уверенность. А вот сам Арнольд от помощи бы не отказался. Мысленно он метался от стремления укрыться от всего мира до элементарного человеческого желания быть понятым и утешенным. Но то было в тот вечер, а сегодня Арнольд уже принял решение.       Уже два дня он не выходил из дома. Два дня он большую часть времени проводил в постели, созерцая небо, что раньше позволял себе только в минуты глубокой задумчивости или крайней усталости. Его мобильник молчал, на стационарный телефон никто позвонить и вовсе не мог. Ночи сменяли дни, и единственной компанией Арнольда был транзисторный приемник в изголовье, и только благодаря тому, что Нэд делал объявления, он знал, какой сегодня день недели, а о времени года красноречиво твердила принесенная ветром листва на крыше. В ином случае он бы непременно окончательно утратил связь с реальностью.       Загадочный ключ, не утративший своей таинственности, утяжелял карман все сильнее, точно его вес рос пропорционально его отчаянию. Арнольд прощупал его сквозь материю джинсов — даже так он обжигал руку своим холодом. Уже с неделю, с тех пор, как кончились варианты для поисков подходящей скважины, он повторял один и тот же бессмысленный ритуал — обходил пансион и снова пытался отыскать нужный замок. Само собой, таковой не находился. Так и должно было быть. Ведь Арнольд проверил все эти двери один, вместе с Лайлой, и снова один, и потом опять. Это превратилось в навязчивую идею, в необходимость проделывать одно и то же действие, иначе можно было забыть о сне и последних крупицах покоя. От этого не спасали даже невидимые цепи апатии, и это даже слегка пугало.       Арнольд тряхнул головой и с трудом поднял свое тяжелое тело в сидячее положение. Корпус почти пьяно качнулся, но затем выпрямился. Его комната была прежней, настолько прежней, что, если прищурить глаза, сквозь влажную дымку можно будет увидеть спальню девятилетнего Арнольда Шотмэна. Увидеть ее стены со слегка выгоревшими обоями, мягкие ковровые покрытия, полки, начиненные разными мелочами, фотографиями, книгами, компьютерный стол и старенький монитор. Оборудованная по последнему слову техники крыша все также пропускала много света, радио все также наигрывало джаз, и только кое-кто теперь казался здесь лишним. Арнольд встал с постели, и на него снова нахлынуло головокружение. Ключ, воспользовавшись ситуацией, тут же потянулся к земле, отягощая его шаг. Арнольд мог вытащить его из кармана и зашвырнуть куда-нибудь подальше, как поступил со своими лекарствами, но опасения, что шнурок оплетет пальцы, и он уже не сможет освободиться от всего этого, были сильнее.       В «Sunset Arms» из-за проблем с отопительной системой прохладно было везде, но кухня была самым холодным местом, несмотря на то, что там иногда горел газ. Войдя туда, Арнольд поежился. Холодное полупустое помещение напомнило ему о том, что он не ел уже больше суток. Желудок не посылал сигналов о голоде, но умом он понимал, что поесть хоть немного необходимо. Холодильник не обрадовал Арнольда своим содержимым, из съестного там оказались только остатки фастфуда, купленного около недели назад, и подсохший, но бережно завернутый в пергамент ореховый рулет. Его передала миссис Вителло, пожилая цветочница, держащая лавку на Вайн-стрит, сколько он себя помнил. Это было мило, никто из прежних соседей уж точно не пытался его кормить.       Выбор был невелик, так что Арнольд вытащил нож и, примерившись, попытался отрезать кусочек. Выходило не очень, рулет оказался твердокаменным, и у него промелькнула мысль, что если бы из таких рулетов строили дома, они бы выдержали даже атомную бомбардировку. Арнольд даже почти улыбнулся, но нож вдруг выскользнул из ослабевших пальцев. Лезвие было достаточно тупым, так что оставило лишь поверхностную царапину, но он все равно зашипел от боли. Но боль, как и досада, прошла быстро, и Арнольд завороженно уставился на тонкую красную полоску у самого запястья, которая постепенно бралась бусинками крови. Внутри него зародилась какая-то странная дрожь, будто… нетерпение. Арнольд пришел в себя только через пару минут, отбросил нож в раковину и пошел в ванную комнату.       Холодная вода быстро и легко смыла скудную кровь, оставив лишь неглубокую длинную ранку с красноватыми краями, и выглядела она уже совсем не так драматично. Арнольд обработал ее Вокадином и стал рыться в аптечке в поисках пластыря. Вдруг ему опять вспомнились «Маленький фермерский домик» и та, кто его создала. Он ведь до сих пор не думал о том, что случилось с Агатой Колфилд. Жила ли она по-прежнему в хижине на Лосином острове или же ее уже не было среди живых? Кончина малоизвестной детской писательницы вряд ли привлекла бы много внимания, и она была уже достаточно старой, когда Арнольд собирал информацию для своего сочинения и заодно пытался выведать причины ее озлобленности. Тогда желчность миссис Колфилд неприятно удивила его и даже стала причиной для его настойчивых посещений, целью которых были попытки выведать правду. Теперь Арнольд мог ее понять. Пожилая писательница, выглядящая точь-в-точь как старая ведьма, но созидающая сказочные истории, просто устала верить в хорошее, потому что выжала до капли свой идеализм. Это было просто, как дважды два, но, чтобы понять это, у него ушли годы. Возможно, Арнольду следовало поступить так же — укрыться где-то в уединенном месте и просуществовать там в одиночестве до конца своих дней. Не такой уж и плохой расклад, если подумать.       Порез еще немного саднил, и глаза Арнольда метнулись обратно к нему. И тут в его голову пришла эта мысль. Зачем искать уединенное место и прятаться, если можно просто перестать существовать? Если бы нож скользнул всего на дюйм выше и распорол тонкую кожу на запястье, как раз там, где синеватым узором сплетаются вены? А потом, конечно же, совершенно случайно лезвие рассекло бы и вторую руку? Что бы тогда? Крови было бы гораздо больше, это точно, она бы залила этот холодный кафель и продолжала бы вытекать, пока он… И Арнольду не пришлось бы думать о том, как жить дальше, как уживаться с другими и с собой, думать об утратах, о своем сиротстве, о пятнах Кветиапина. Ему бы больше не нужно было делать вид, что недавняя холодность Лайлы не задела его, примиряться с тем, что их с Джеральдом дружбе пришел самый бесславный конец из всех возможных, не замечать, что Хельга Патаки смотрит на него так, точно он ее предал.       — Твою же мать.       Арнольду нестерпимо захотелось курить, и это желание вытеснило все остальное. Он заклеил руку пластырем и спустился обратно на кухню. Чтобы добыть огонь дрожащими руками пришлось переломать полдесятка спичек. Наконец он затянулся, и судорожный выдох сделал воздух в кухне на долю градуса теплее. Обычно Арнольд не курил в доме, однако обычно он и не задумывался о плюсах самоубийства. И дело было не в том, что это было страшно, а в том, что это было слишком… соблазнительно?       Под рукой не было пепельницы, потому Арнольд попросту растворил окно во двор и высунулся туда. Ветер обжег холодом, растрепывая волосы на голове и охлаждая выступившую на лбу испарину. Задний двор полнился хламом еще в годы условного рассвета «Sunset Arms», теперь же он был почти неотличим от свалки, и один единственный окурок уж точно не мог испортить вида. И почему сегодня Арнольду приходили в голову мысли о вздорных женщинах? Что было общего у пореза на руке и сварливой писательницы, или у ледяного сквозняка с задиристой девчонкой? Ровным счетом ничего, но Арнольд уже смирился с тем фактом, что его мысли частенько бывали непоследовательными.       Ох уж эта Хельга Патаки — вечная загадка, которая врежет тебе промеж глаз, только попробуй начать ее разгадывать. Арнольд всегда считал, что Хельга ему немного безразлична. Только недавно он понял, что безразличие — это чувство абсолютное, и оно не имеет градаций. Относительность не чужда тоске, горю, злости и даже любви, но уж точно не безразличию. Арнольд думал о Хельге гораздо реже и меньше, чем о Лайле, Джеральде, даже о Сиде и Гарольде, или паршивце Игги, но когда уж приходилось размышлять об этой девчонке, это бывало довольно увлекательно.       Было в ней что-то едва уловимо привлекательное, что-то антигероическое и антагонистическое, что-то такое, что сделает любую историю интереснее. Как-то очень давно Арнольда посетила странная мысль о том, что Хельга — притворщица. Было нечто в ее поведении, что можно было описать одним лишь словом — «чересчур». Он и сам притворялся в последнее время, но, разумеется, до ее мастерства ему было ой как далеко. Что же именно было не так? Она его ненавидела — в это легко было поверить, потому что Хельга постаралась на славу, чтобы убедить Арнольда в этом. Но порой, очень и очень редко, он ловил на себе ее весьма странные взгляды, которые сразу же обращались в злобные, но с налетом неловкости, как будто он застал ее за каким-то интимным делом.       И потом, Арнольд так и не узнал истиной причины того, почему Хельга помогала им с Джеральдом. Все можно было бы объяснить ее нежеланием отказываться от прежней жизни, которой неминуемо пришел бы конец, если бы Шек добился своего, однако… Он ей не поверил. Для злодейки Хельга Патаки была уж очень плохой лгуньей. Так что вопрос «Какого черта?» все еще был актуален.       Холодок пробежал по спине Арнольда, а потом захватил все его тело. Сигарета в руке истлела до фильтра, и он, размахнувшись, зашвырнул ее подальше. Окурок приземлился на пустую ржавую канистру. Арнольд скользнул взглядом от нее до сваленных в кучу прогнивших балок и досок, которые когда-то были домашней сауной. Там ядовитым аспидом вился кусок толстой веревки. Его как раз хватило бы, чтобы сделать петлю и… Арнольд с треском затворил окно и, тяжело дыша, отвернулся. Неужели просто жить с каждой минутой становилось все более преступным?       «Именно так, милый мой,» — вкрадчивым голосом вторила чернота в его голове. — «Как ты вообще себя выносишь, а? Сделай уже всем одолжение и освободи мир от своего присутствия».       Арнольд сжал кулаки. Из-за подступающего ужаса его ноги стали ватными, но он успел опереться о раковину. Внезапно у него во рту стало так сухо, что он не смог бы выдавить из себя ни слова, даже если бы пришлось звать на помощь. Разум старательно пытался противостоять и кричать «нет», но черноте было все равно.       «Посмотри на себя, стоишь тут и трясешься, жалкий слабак. Не проще ли совсем покончить? Считаешь, кто-то станет горевать по тебе? О нет, солнышко, все вздохнут с облегчением. Думаешь, мистеру Грину нужна эта обуза в виде свихнувшегося подростка? А Лайла ходила всюду с тобой, потому что ты ей дорог? Ей просто было тебя жалко. А что Джеральд, твой лучший друг с пеленок? У него-то и жалости для тебя не нашлось, как прискорбно. А что до загадочной Хельги Патаки, так она с большим удовольствием станцует на твой могиле. Можешь сказать ей спасибо заранее, потому что больше никто не придет на твои похороны, так что сделай уже всем одолжение. Сделай всем одолжение, сделай одолжение, сделай, сделай, сделай…»       Арнольд ощутил жжение в правой руке. Он глянул вниз и увидел кровь. Он так сильно сжал кулак, что порез открылся и пластырь почти отстал. Нужно было еще раз промыть рану и наложить новый, но от мысли подняться в ванную его накрыло еще одной волной ужаса. Его мозг до странности быстро все просчитал: в зеркальном шкафчике в ванной есть просроченное, но мощное лекарство от давления, и ему понадобится его совсем немного. Десяток, не больше, тогда его не стошнит, он потеряет сознание, а потом наступит смерть, быстрая и безболезненная, и его даже можно будет хоронить в открытом гробу.       Его чернота улыбнулась ему, она разрасталась, углублялась и превращалась в настоящую бездну.       Арнольд закрыл лицо руками, застонал и соскользнул на холодный плиточный пол кухни. Ему нужно было в свою спальню, комнату со стеклянной крышей, где всегда много света и играет радио, туда, где можно представить себя прежним. Арнольд поднялся и поковылял прочь из кухни. Когда он достиг лестницы, у него получилось идти быстрее, а поднявшись на второй этаж, он смог перейти на бег. Может, еще раз проверить замки?

***

      Лайла не могла вспомнить, когда в последний раз так волновалась, когда в последний раз пребывала в таком смятении. Колени подгибались от ужаса, сердце грозилось выпрыгнуть из груди, ее тело попеременно обливало волнами жара и холода и, казалось, даже волосы на голове шевелились. Теперь Лайла отлично понимала значение выражения «трясутся поджилки», и ей хотелось лишь одного — убраться поскорее, неважно куда: домой, в «Убежище», в пансион или в парк. Или на другой континент, почему и нет? Место, которое Джин выбрала для их встречи, выглядело довольно роскошным, по крайней мере, таким оно казалось снаружи. Лайла не привыкла бывать в таких, и заранее знала, что будет чувствовать себя не в своей тарелке, а она уже измаялась за те полтора часа, что потратила на дорогу в Даунтаун.       Люди, которых ты считаешь умершими, не каждый день появляются в твоей жизни снова, и по такому случаю Лайла даже принарядилась. Платья навсегда ушли из ее гардероба, когда ей было лет четырнадцать и она решила отказаться от образа девочки-припевочки, потому носить одно из них снова было непривычно. Руки то и дело тянулись к подолу, чтобы натянуть его на округлые коленки. И как раньше она с этим справлялась? Платье цвета темного мха было тесновато в талии, которую сейчас уже никто не осмелился бы назвать тонкой, и это было одной из причин, по которой Лайла чувствовала себя полным ничтожеством. Что скажет Джин, когда увидит ее? Скривится ли от отвращения или вовсе не узнает ее. Она была готова к любому исходу.       Лайла подняла глаза от своих ботинок к тяжелым дубовым дверям. Что ее ждало за ними? Могла она еще месяц назад подумать, что в ее жизни будет такой остросюжетный поворот? Возможно, это должно было быть захватывающим, но это было страшно. Гораздо хуже, чем первое свидание, итоговая контрольная и поход к дантисту вместе взятые. Это было даже тревожнее, чем первая найденная ею пустая бутылка под раковиной. Лайла пыталась расспросить отца о Джин, но он не был особенно словоохотлив. Из того, что он ей все-таки рассказал, следовало, что ее мать, отправившись в Европу, стала то ли актрисой, то ли танцовщицей, и теперь Лайла не могла выбросить из головы образ худосочной девицы в балетной пачке. Не будь ей так страшно, она бы даже посмеялась над стереотипностью своего мышления.       Хоть ее сердце по-прежнему и билось, как у пугливого кролика, кое-как совладав с собой, Лайла шагнула вперед и отворила дверь. Войдя, она ахнула. Внутренняя обстановка превзошла все ее ожидания. Если снаружи заведение скорее напоминало очень дорогое кафе, внутри это был настоящий ресторан, небольшой, но шикарный. Один из таких, где названия в меню сплошь на французском, к нему подается карта вин, а разместиться в зале помогает вышколенный метрдотель. Лайла огляделась вокруг, чувствуя себя приговоренным у подножия эшафота, ей вдруг стало стыдно за свой убогий вид. Роскошно убранный зал не был наводнен людьми, только кое-где тихо переговаривались парочки — как раз было время между поздним завтраком и обедом. В этот момент въедливый облик тощей балерины вспыхнул в голове с новой силой — ей это место идеально подходило, а вот Лайла тут точно была лишней. Она постаралась перекрыть его образом той одетой в черное женщины, что подкараулила ее недавно возле школы, но ее разум отказывался идти ей навстречу. Лайла осмотрелась снова, и на этот раз ее глаза наткнулись на вскинутую тонкую руку.       Рыжеволосая элегантная дама кокетливо и призывно перебирала пальчиками в воздухе, другая ее рука была занята прижатым к уху сотовым телефоном. Пути назад уже не было, сбежать во второй раз было бы просто позорно. Вздохнув, Лайла стянула куртку, отдала ее гардеробщику и пошла к столику в глубине зала. Подойдя ближе, она осознала, что Джин говорила с кем-то на французском, и почему-то от этого ей стало еще более неловко. Она замерла в футе от стола, гадая, что будет уместным сделать дальше.       Не глядя на Лайлу, Джин подняла ладонь, как бы призывая ее подождать пару минут и вдруг перешла на английский:       — Ну, до свидания, дорогуша, у меня важная встреча. О нет, нет, это не то, о чем ты подумала, негодница, — она задорно хохотнула. — Чао, увидимся.       Забросив телефон в элегантный черный ридикюль, Джин подняла на нее глаза. Васильковый взгляд прожег Лайлу, а чужие губы скривила улыбка.       — Здравствуй, детка, — Джин встала из-за стола и потянулась к ней. — Как поживаешь, милая?       — Здравствуй, — хрипло выдохнула Лайла, не в силах больше ничего добавить.       Джин обвила ее своими костлявыми руками, и ей стоило больших усилий обнять ее в ответ, хотя бы ради соблюдения правил приличия. Черный бархат под руками показался очень скользким и холодным. Наконец Джин отпустила ее и, отступив на шаг, сжала пальцы Лайлы в своих ладонях, тоже холодных и гладких.       — Ну-ка, покажись. Как же выросла! Хорошенькой стала, — ее голос журчал так знакомо, но совершенно не вязался с тем, что было у нее перед глазами, словно ее память решила насмеяться над ней, породив такое несоответствие.       Лайла вымучено улыбалась, пока взгляд Джин скользил по ее неидеальным формам под старым платьем, и ждала, когда же этот поток милостей иссякнет.       — Однако я бы внесла кое-какие коррективы, — наконец сказала женщина с голосом ее матери. — Твои волосы — они прекрасны, но не стоит ходить такой лохматой.       Лайла моргнула. Неужели после того, как они не виделись без малого двенадцать лет, она говорит о ее волосах? Ужасно захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это происходит на самом деле, а не является одним из кошмарных снов, что снились ей с всю неделю до их встречи. Но, конечно, Лайла этого делать не стала. Она выдавила из себя улыбку и села на отодвинутый для нее стул. Позже она говорила себе, что нужно было уйти в тот же миг, но тогда считала, что то ей подсказывал страх, а не благоразумие.       Джин села напротив и, сложив руки замочком под подбородком, вновь впилась в нее взглядом с той же таинственной улыбочкой на устах.       — Может, давай лучше поговорим о… — Лайла запнулась. — Расскажи о себе, как ты поживаешь?       — О, весьма-весьма неплохо, — Джин сверкнула глазами, чем в этот момент до ужаса напомнила ей Ольгу Патаки — красивую и утонченную сестру Хельги. На секунду у Лайлы даже мелькнула мысль, не является ли все это хорошо спланированным злым розыгрышем от бывшей одноклассницы, но одернула себя.       Джин собралась было добавить что-то еще, но тут послышался рингтон мобильника.       — Секундочку, милая! Да, у аппарата, — она жестом остановила Лайлу, которая, впрочем, и так ничего не собиралась говорить, но все равно разозлилась из-за такого явного пренебрежения. У нас тут вроде как встреча десятилетия, разве нет?       Спрятав руки под стол, она сжала их между колен и уставилась на изящную вазочку с настурциями.       — … Нет-нет, конечно, смогу, mon cher, я не имею права упустить такую возможность…       Лайла подняла на Джин глаза, но взгляд той блуждал где-то у потолка над аркой у входа в зал. Ее губы шевелились, однако она перестала вслушиваться в слова и воспользовалась возможностью как следует рассмотреть эту женщину.       Это ведь ее мать, не так ли? Та самая женщина, благодаря которой она появилась на свет, с которой они вместе консервировали варенье, учились вязать, смотрели телепередачи, убирали елку к Рождеству, собирали шишки и мастерили из них поделки, наряжались и танцевали, ловили солнечных зайчиков? Мама, которую она более десяти лет считала мертвой, которую она по-детски горько оплакивала, из-за которой была ввергнута в то самое персональное чистилище уже дважды? У женщины, что беззаботно болтала по телефону, вставляя тут и там французские словечки, были глаза и голос ее матери, но больше ничего.       Наконец сотовый вернулся в сумочку. Джин зябко повела плечами, чему-то (мечтательно?) улыбнувшись, и подхватила экземпляр меню и передала второй Лайле. Оно оказалось англоязычным, что было почти удивительно. Лайла пробежала глазами по первой странице, но смогла понять смысл только пары-тройки слов. Она постаралась сконцентрироваться, однако буквы и цифры упорно не желали прекращать скакать по странице. Оторвав взгляд от кофейной карты, Лайла заметила, что у их стола уже стоял прямой как палка официант и принимал заказ у Джин.       — Ты определилась, дорогая?       Лайла вздрогнула, чуть не выронив меню из рук. Ей показалось, что официант поглядел на нее неодобрительно. Она надеялась, что только показалось.       — Ну что?       — Пожалуй, я… положусь на твой выбор.       — Что ж, хорошо, в таком случае порцию лимонного суфле, тарт татен с персиками и две порции кофе с молоком. Ваши меренги чудесны, — Джин улыбнулась юноше, чем явно тому польстила, — но, увы, мои гастрономические возможности ограничены, так что остановлюсь на суфле. Ты же любишь пироги?       На этот раз обращались уже к Лайле, и она сдержанно кивнула.       — Очень мило, но я бы на твоем месте особо не налегала на сладкое, дорогая.       Джин испустила прелестный смешок, который должен был очаровывать, но Лайле от этого захотелось скривиться. Как и от этих «дорогих» и «милых» в конце каждой второй фразы, что звучали фамильярно и фальшиво. Так отдают распоряжение горничным или говорят с друзьями, особенно приятелями лет на десять моложе, с которыми менторство еще уместно. Лайла ощутила, что начинает заливаться краской, и тут же принялась проклинать себя за эту слабость.       — Я ведь тебя не обидела? Надеюсь, что нет, — на лице Джин изобразилось сожаление.       Лайла покачала головой и уставилась на свои руки, лежащие на краю стола. Они казались ей просто отвратительными: пухлые красноватые пальцы, что становились пунцовыми в морозные дни без перчаток, с кругловатыми ногтевыми пластинами, аккуратно подстриженные, что было единственным их достоинством. Ее руки словно были созданы для грубой работы, в детстве это еще не было таким заметным, но теперь было абсолютно ясным, что изящества Джин Лайла не унаследовала. Ее кисти были хрупкими, словно тонкие ветви, а пальцы — длинными и узкими, и одна странность обращала на себя внимание: васильково-синими были теперь не только ее глаза, но и кайма ногтей. Это словно дало ей невидимый толчок, пришпорило ее внимательность, и Лайла стала присматриваться к ней получше.       Лицо в обрамлении огненных, собранных в нарочито небрежно-элегантный пучок волос было белым, словно бумага, и даже искрящиеся лихорадочным задором глаза и ярко накрашенные губы не могли избавить от впечатления, что такой цвет кожи больше подходил покойнице. И вот еще, как Лайла сразу-то не заметила, что со лба, носа и щек исчезли веснушки? Она гордилась своими лишь потому, что ее мама ласково называла эти пятнышки следами солнечных зайчиков, и вот теперь еще одно светлое воспоминание умерло. Ее мать была соткана из тепла и нежного смеха, Джин же походила на фарфоровую статуэтку, красивую, но мертвецки холодную. Она словно прочитала мысли Лайлы, и приклеенная к лицу улыбка, гордость любой дурочки, стала походить на оправдывающуюся. Ее пальцы забарабанили по столу — спокойствие не было для Джин бесконечным ресурсом.       — У меня есть предложение! — она заговорила снова, как только официант, принеся заказ, отошел от их столика. — Как ты смотришь на то, чтобы отправиться в магазинчик одной моей хорошей знакомой и прикупить тебе парочку нарядов?       Джин поднесла чашку к губам, и поглядела на Лайлу, как ей показалось, с надеждой, будто и не подозревая, какая реакция должна последовать.       — Тебе не нравится мое платье? — Лайла прикусила губу.       — Ну что ты, дорогая, оно славное, но слишком уж… винтажное.       — Это вообще-то твое платье, — прохладно подметила она.       Джин не казалась удивленной. Улыбка осталась на месте, и она только кивнула. Как наивно было думать, что старое платье из пыльного сундука может заставить кого-то расчувствоваться.       — Тем более. С некоторыми вещами лучше расстаться.       — Как с веснушками, например? — выдохнула Лайла. — Что ты с ними сделала?       — Это всего лишь дефект, и я его исправила.       Лайле хотелось спросить, была ли и она сама для нее таким же дефектом, ошибкой прошлого, которую можно оставить позади, бросившись в погоню за собственными желаниями. В ней начинала просыпаться такая чуждая ей злость, и она непременно спросила бы Джин об этом, но вдруг она кое-что осознала.       — У тебя есть приятели в Хиллвуде, которым принадлежат магазины. Ты так быстро заводишь знакомства? — собственный бесстрастный тон в иной ситуации заставил бы Лайлу съежиться, но она нашла в себе достаточно твердости, чтобы казаться невозмутимой хотя бы внешне.       Пальцы Джин забарабанили по столу еще быстрее. Она смутилась, самую малость, но смутилась.       — Вообще-то, милая…       — Прошу, не называй меня так.       И наконец-то эта чертова улыбка сникла.       — Как скажешь, — театральная пауза и еще один глоток кофе, а потом: — Вообще-то я уже почти два года здесь.       — Что?!       — Да, я как раз хотела тебе все объяснить…       Лайла перестала ее слушать. В ее голове фейерверками разрывались мысли. Два года, значит. Два года, два года — словно гулкое эхо. Нет, Лайла не была ничтожеством, а вот та, кто сидела напротив нее была самым настоящим. Так и не притронувшись к угощениям, она встала. Ноги слегка подгибались, но она все равно стояла на них твердо.       — Мне лучше уйти, — Лайла полезла в сумку, ища бумажник. К счастью, он подвернулся под руку очень быстро. — Надеюсь, этого будет достаточно.       Две смятые купюры по десять долларов с тихим недовольным шорохом опустились на застланную скатертью поверхность. Лайла подхватила сумку и направилась к гардеробной.       — Погоди, дорог… Стой! — голос Джин утратил прежнюю сладость и теперь казался по-настоящему встревоженным. — Мы же так и не поговорили.       — О чем? О том, как я плохо выгляжу, а ты великолепна? Или у тебя заготовлено отличное объяснение для того, что ты делала два года прежде, чем вспомнила о моем существовании, — вероятно, завтра или даже сегодня Лайла пожалеет о сказанном, но в тот момент ею руководил только слепой гнев, безошибочно указывающий, куда нужно ткнуть, чтобы причинить больше страданий. — Это все была ошибка, большая ошибка.       — Лайла! — Джин поднялась и протянула к ней руку, точно это смогло бы ее удержать.       — Ну наконец-то мое имя.       Лайла отвернулась и зашагала к гардеробной. Приняв куртку, она быстро и неуклюже натянула ее и поспешила прочь. Слезы пришли, лишь когда она дошла до ближайшей станции метро, так ни разу и не обернувшись. Лайла села на открытую пронизывающему ветру скамейку и, сморгнув их, взглянула на наручные часы. Двадцать две минуты — вот сколько ей понадобилось, чтобы старые иллюзии сгинули окончательно. Наверное, это было к лучшему. Тогда почему каждая частичка ее души разрывалась от боли?

***

      Хельга шмыгнула носом, ощущая, как по ее телу пробежала новая судорожная волна дрожи. Судорога прошла быстро, но по ее мышцам тут же разлилась боль. Хельга стиснула зубы. У нее уже не было сил злиться. Сейчас она казалась самой себе загнанным мелким зверьком, обессиленным, едва живым, который забился в первый попавшийся угол в поисках временного укрытия. Когда речь шла не о физических ощущениях, укрытие можно было создать, накинув на голову капюшон и опустив лицо на сложенные перед собою руки, но сейчас, чтобы спастись, Хельге пришлось бы вырваться из своего предательского тела.       Большая перемена подходила к концу, и классная комната постепенно заполнялась возвращающимися с ланча учениками, но Хельга ничего вокруг не замечала. Сложно сконцентрироваться, когда тебя колотит, будто ты сидишь не в теплом помещении в трех слоях одежды, а на морозе, и эта ломота… Боже правый, ее тело не болело так даже после самых изнуряющих занятий спортом. Как же ей было холодно, и как же странно, что при этом она вся была мокрой от пота, точно в самый знойный день лета. Хуже же всего было то, что Хельга никак не могла взять над собой контроль. Как она ни старалась, зубы не переставали стучать, а руки — ходить ходуном. Неужели ее так легко одолеть?       Сейчас Хельга с горечью понимала, что было глупо и самонадеянно полагаться на свою силу воли, но ведь раньше это всегда срабатывало. Какой бы сломленной она ни была, благодаря своему внутреннему стержню она могла преодолеть что угодно, но, похоже, что сейчас на ее пути попалось непреодолимое препятствие. Горько и смешно, что этим препятствием оказались крошечные, но безумно дорогие обезболивающие таблетки. Малышка Окси оказалась очень вероломной подружкой.       Хельга облизала пересохшие, пекущие губы, и стала размышлять, что давалось ей с большим трудом. Зачем она вообще пришла в школу, если даже не в состоянии выстроить непрерывный, линейный поток мыслей, что почти всегда давалось ей легко? Хельга думала о деньгах, о хрустящих зеленых купюрах, которые могли ее выручить. Вчера она обшарила каждый угол в своей комнате, но, как и ожидалось, не нашла ни единого пенни. Неделю назад она стащила из бумажника Мириам двадцатку, пока та дрыхла, опустив голову на кухонный островок, а три дня назад еще две у Боба, но когда решила сделать то же самое позавчера, обнаружила, что кошельки ее родителей больше не лежат на привычных местах. Они начинали догадываться, поняла Хельга, и ее сердце оборвалось и ухнуло вниз. Она была в полной жопе.

«Ты грузишь шестнадцать тонн, и что имеешь ты взамен?»

      Губы беззвучно вывели строчку из песни, а пальцы попытались выбить мотив, но движения выходили рваными и неаккуратными. Даже такая ерунда у нее не выходила. Ответом на это было раздражение, впрочем, в последнее время раздражение было Хельгиным ответом на все.

«Ты грузишь шестнадцать тонн…».

      Как же там дальше?       Дверь распахнулась, и в класс впорхнула Ронда Ллойд, за ней следом сразу же подтянулась стайка из девушек. Они все были разными, но все равно так походили друг на дружку, что иногда Хельге казалось, будто у местной королевы красоты где-то имелся конвейер по выпуску прихлебателей, таких же разукрашенных, наманикюренных и, конечно, чирлидерш, как она сама. Ронда, манерно растягивая слова, закончила пересказывать какую-то чрезвычайно забавную историю и звонко рассмеялась. К ней как по команде присоединились остальные. Хельга стиснула зубы. Она могла это вынести, конечно, могла. Они с принцессой даже не конфликтовали в открытую, просто предпочитали делать вид, что их друг для друга не существует, кроме тех редких случаев, когда одна из них пускала о другой слушок просто ради мрачного веселья, но сегодня… Черт!       — Может, окажешь уже всем услугу и умолкнешь, наконец? — процедила Хельга, глядя на бывшую одноклассницу исподлобья.       Смех тут же оборвался. Ронда, не привыкшая к такому обращению, на миг растерялась. Растерянность виднелась на ее лице и когда та обернулась к Хельге, но тут же от нее не осталось и следа, и ее пухлые, ярко накрашенные губки растянулись в сладчайшую улыбку, которая, впрочем, не достигла ее глаз.       — Патаки, — протянула она нараспев, складывая руки на груди, — какие люди! Не думала встретить тебя в школе, раз ты теперь живешь под мостом.       Ронда сдержанно хохотнула, компашка у нее за спиной отозвалась эхом. Даже Хельга усмехнулась, и это вышло у нее невероятно легко. Секрет был в том, что она ярко визуализировала себе, как поднимается с места, подходит к местной королеве красоты и с размаху влепляет ей пощечину. Затем, с секунду насладившись результатом этого неожиданного удара, она заряжает Ронде кулаком прямо в нос, так сильно, что валит ее с ног. Хельга могла услышать ее визг, который, конечно же, сразу скопируют ее подружки, и на этом она не остановится, а пустит в ход ноги в очень тяжелых ботинках, и тогда… Руки наверняка пришлось бы отмывать от крови и помады, но она и так бы вымыла руки с мылом трижды, если бы ей пришлось прикоснуться к Ронде.       — Увы, ты ошиблась, принцесса, — спокойно отозвалась Хельга. — Будь я троллем, живущим под мостом, от тебя бы уже мокрого места не осталось, но ты все еще цела. К сожалению.       Если бы она вложила в эту фразу хоть каплю той ненависти, что испытывала сейчас к Ронде Ллойд, тут стало бы так жарко, что даже воздух поплыл бы волнами. Однако у нее ничего не вышло, и улыбка Ронды стала только шире.       — Кем бы ты ни возомнила себя, дорогуша, — последнее слово сочилось сладким ядом, — это не дает тебе права так разговаривать со мной, так что лучше тебе замолчать.       К горлу Хельги начала подкатывать тошнота, и ей пришлось ненадолго прикрыть глаза, от чего пауза затянулась и следующее, что она произнесла, звучало уже не так едко, как задумывалось.       — Распоряжения отдавать изволь своим дорогушам-фрейлинам, а сейчас захлопнись или найди своему рту более полезное применение.

«С каждым новым днем ты старше и глубже увязаешь в долгах».

      Следующая строка песни, наконец, всплыла в ее мозгу, когда невозмутимость Ронды дрогнула. Это можно было счесть за небольшую победу — Хельге было почти все равно. Она чувствовала себя такой уставшей и подавленной, она охотно оказалась бы за тысячи миль отсюда, где уснула бы долгим и беспробудным сном, но об этом нечего было и думать. Пока она не достанет дозу. О да, Хельга уже называла вещи своими именами. Ей нужна доза, чертовски нужна доза, а в ее карманах гуляет ветер. Вот же, блядь, незадача.       Эти мысли не мешали Хельге продолжать сверлить Ронду Ллойд глазами, впитывать ее досаду, как живительный бальзам, но сердитый взгляд ее оппонентки вдруг сменился оценивающим. Она знала, что это значит — Рондалоид-сканер ищет, за что бы уцепиться. Воскресающая ухмылка говорила о том, что поиск успешно завершен.       — Поучать меня вздумала, — Ронда, тряхнув волосами, немного выждала для эффекта. — Ты давно в зеркало смотрелась, Патаки?       Хах, и это все?       Средний палец Хельги взметнулся в воздух еще до того, как она успела что-либо сообразить, точно это было безусловным рефлексом-ответом на стервозность. Ронда лишь закатила глаза.       — Что с твоими манерами, Патаки? Впрочем, чего еще ждать от той, кто выглядит как торчок на измене.       На этот раз никто не смеялся, зато девицы позади сучки Ллойд то ли заохали, то ли заулюлюкали, но Хельга почти не обратила на это внимания. Торчок на измене. Хотелось бы ей, чтобы это хоть на какую-то долю было неправдой, однако Ронда попала прямо в цель, даже если сама этого не поняла. Она была гребанным торчком, чьи мысли роились только вокруг способов достать дозу, вот до чего она дошла. Ну что ж, если Хельга искала забвения, то это сработало, пусть и не так, как она полагала, это должно было быть.

«Ты грузишь шестнадцать тонн…»

      Воздух вокруг нее как будто сгустился, превратился в прозрачный липкий покров, через который плохо проходили звуки. Она слышала голос Ронды, но не понимала, что она говорит. Внезапно вся эта ситуация потеряла для Хельги остроту, ей просто хотелось, чтобы ее оставили в покое прямо сейчас.       — Эй!       Ага, раскатала губу.       Хельга мотнула головой и обнаружила, что Ронда щелкает пальцами левой рукой почти перед самым ее носом, чтобы привлечь внимание. Если бы она сразу догадалась, что безразличие для ее бывшей одноклассницы хуже самых грязных оскорблений, то прибегла бы к этой тактике сразу. Вот только поздно, Ронда ее уже порядочно раздразнила. Хельга перехватила ее руку, и то, как та дрогнула в ее захвате, почти вынудило ее снова улыбнуться.       Как ни странно, Ронда не попыталась выдернуть запястье, но заговорила с ней притворно мягким голосом.       — Нравится? — она лукаво приподняла уголок рта. — Подарок одного безнадежно влюбленного поклонника. Хорош, не правда ли?       Только тогда Хельга заметила то, о чем говорила Ронда. На ее руке красовался блестящий браслет, и он и правда показался ей недурным, хоть она никогда и не была фанаткой побрякушек. Вещица была утонченной работы и при этом казалась достаточно тяжелой, но главное — она была из чистого золота, а золото стоило денег. И вот тогда мозг торчка на измене заработал в полную силу. По самым скромным подсчетам, сбыв эту штучку, можно было купить десять-пятнадцать доз Окси, то есть одну-две недели покоя, равнодушия и светлого кайфа, может, даже останется на что-нибудь более легкое для усиления, ее страданиям придет конец, и тогда…

«Святой Петр, не призывай меня. Я не могу прийти, ведь душа моя заложена в лавке».

      — Еще немного, и я буду вынуждена брать с тебя деньги за просмотр, Патаки. Это тебе не музейный экспонат.       Новая судорожная волна прошлась по телу Хельги сверху вниз. Она сжала руку Ронды чуть сильнее, а потом с неописуемым отвращением отшвырнула ее.       — Катись!       — Ну что же, ладно, наша беседа и так слишком затянулась, — Ронда манерно взбила свои густые волосы и развернулась, чтобы удалиться. — Передавай от меня привет троллям.       Хельга проводила ее тяжелым взглядом, жалея, что не способна им воспламенять. Смазанная горечь поражения могла бы быть последним, что свидетельствовало о том, что этот разговор вообще состоялся, но вдруг…       — Жаль только, на физкультуру придется снять, — произнесла Ронда, откровенно любуясь браслетиком. — Мисс Хендерсон — чертова сука, разве она в курсе, что правила…       Ничего не значащая, случайно брошенная фраза вынудила Хельгу напрячься снова. Если она поняла все верно, Рондино сокровище останется без присмотра минимум на час. Оно будет лежать совсем одно, пока Ронда будет отрабатывать прыжки, кувырки и шпагаты перед будущим футбольным матчем, будет лежать в шкафчике, который так легко взломать… Стоп! Что за бред…       Хельга потерла виски, ощущая горьковатый привкус на языке. Она что, обдумывала кражу? Обдумывала всерьез? Не могла же она всерьез?.. Ее руки снова зачесались от желания влепить пощечину, но на этот раз уже себе. Будь проклят этот мозг торчка на измене. Будь проклята та ночь, когда ответила кивком на предложение Торвальда и позволила втянуть себя в это. Будь проклят день, когда она вообще появилась на свет, если ей было суждено стать той, кем она сейчас является.       Сердце бешено заколотилось, и Хельге едва удавалось усидеть на месте от подступающей паники. На глазах выступили злые слезы, и ей едва удавалось их сдержать. Это все уже слишком. Абсолютно все. Она не опустится до кражи. Ни за что.       Или?..       Как она и думала, шкафчик поддался слишком легко, единственным убытком была до крови содранная кожа на пальцах. Несомненно, Хельга пребывала в состоянии аффекта, того самого, о котором читала, как ей казалось теперь, много лет назад. Можно запросто перемахнуть через трехметровую стену или поднять полуторатонный автомобиль, или разжать челюсть кровожадному горному льву, если ты действительно в смертельной опасности. Той частью ума, что не была подвержена панике, Хельга понимала, что она не умрет, но ее тело вопило об обратном. Дрожь не унималась ни на секунду, зубы выбивали дробь, и дышалось с трудом, точно смерть уже дышала ей в затылок, положив на ее плечо свою холодную длань.       Хельга выдохнула воздух сквозь зубы и попыталась сосредоточиться на том, что было перед ней. Шкафчик Ронды Ллойд напоминал храм моды. Он был забит глянцевыми журналами, запасными парами колготок и бессчетным количеством тюбиков помады и флаконов с парфюмом, а на дверцу было прикреплено большое зеркало. Хельге тут же захотелось вывалить это все на пол и растоптать, и она едва смогла удержать себя в узде. Это было лишним, импульсивность — ее враг, к тому же она уже справилась с самой сложной частью. Теперь нужно было просто раскрыть глаза пошире и все хорошенько осмотреть.       Темная бархатная коробочка подвернулась под ее пальцы довольно быстро. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, сколько стоит лежащая в ней вещь. Хельга огляделась вокруг еще разок и открыла коробку. Под слабым светом люминесцентных ламп золото не сияло так интенсивно, как в солнечных лучах в классе, но так же невольно приковывало к себе внимание. Хельга коснулась браслета — на ощупь он был холодным, однако не холоднее ее пальцев.

«Ты грузишь шестнадцать тонн…»

      Теперь дело было за малым: взять браслет, потихоньку свинтить из школы, заложить его в ломбарде, отправиться к Торвальду, и тогда этот кошмар закончится, и уже потом, когда трезвоумье вернется к Хельге, она подумает над тем, как начать решать свою гигантскую проблему. План был таким простым… Так чего же она ждала? Почему медлила?

«Ты грузишь шестнадцать тонн, и что имеешь ты взамен?»

      Страх никуда не ушел, но Хельге ужасно захотелось смеяться. Когда же в последний раз перед ней представала такая моральная дилемма? Память возвращала ее в лето 199* года, которое изменило все и стало косвенной причиной всех ее нынешних неприятностей, раздувшихся до размеров цепеллина. То лето было полно кульминационных моментов, однако даже тогда это не было так ужасно. Хельге всего-то нужно было не выпускать браслет из сомкнутых пальцев, а опустить его в карман, но она не могла пошевелиться от напряжения. Казалось, еще немного, и вокруг заискрится электричеством, казалось, еще чуть-чуть, и зазвучит тревожная, ездящая по ушам музыка из фильмов Хичкока, однако Хельге хотелось рассмеяться, чтобы ее трясло от смеха, а не от ломки. Смеяться, хохотать…       Пальцы разжались, и браслет упал обратно на свое бархатное ложе. К дьяволу все это. И Ронду Ллойд, и золото, и саспенс.

«Ты грузишь шестнадцать тонн…»

      Хельга с грохотом захлопнула шкафчик, по пустой раздевалке разнесся отголосок, но его заглушили чирлидерши со своими речевками и пронзительное завывание рожков болельщиков. Хельга развернулась и побежала.

«… И что имеешь ты взамен?»

      Только оказавшись дома и защелкнув замок, Хельга дала волю рвущемуся наружу смеху. Она сползла по запертой изнутри двери, едва дыша от рвущегося наружу неконтролируемого хохота. Когда он начинал утихать, она подначивала себя снова, и так до тех пор, пока из глаз не полились слезы, и ей не пришлось зажать ладонями рот.       — Кто… — произнесла Хельга на выдохе, — кто-нибудь есть дома? Кто-то есть в этом блядском… доме?       Тотальную тишину родного дома рушил лишь ее фальшивый смех, но ведь было над чем посмеяться, правда? Она чуть не стала воровкой, бежала из школы, точно за ней гнались, даже рюкзак забыла, а теперь и вовсе завалилась на бок прямо в прихожей. Лицом к гостиной. Смех оборвался.       Хельгин взгляд пал на три ряда деревянных полок над диваном. Все они были заполненными Ольгиными наградами. Там были кубки и грамоты, и медали — она никогда не утруждала себя изучением материального воплощения успехов своей безупречной сестры — это было пунктиком Боба, но она кое-что запомнила. Награды были бесчисленны — чистая правда, — целая коллекция, и была в этой коллекции жемчужина. Медаль за победу в Супер-викторине по Декатлону была из золота, и его там было гораздо больше, чем в паршивом браслетике.       Хельга медленно выпрямилась. Как быстро обнаружится пропажа? Вряд ли сразу. Обокрасть родную сестру — не то же самое, что обчистить богатую сучку, вот только она не могла сказать, что из этого хуже. Когда Хельга поднялась на ноги и сделала первый шаг, ее лицо еще конвульсивно поддергивалось. Больше золота — больше Окси — больше покоя и трезвоумья. Только эта цепочка имела значение. Когда Хельга взяла в руки отполированную медаль и прижала ее к груди, лицо ее было по-прежнему бледным, но уже сухим и беспристрастным.