«Мечтатели»

Побег — это не разрешение проблемы, если вы очень сильно ранены: куда бы вы ни убежали, сердце и голова всюду последуют за вами. Стивен Кинг «Долорес Клейборн»

      Хельга Патаки изо всех сил старалась не стучать зубами, но все было тщетно. На улице не было холодно, так холодно, но у нее зуб на зуб не попадал. Она бродила по городу вот уже два часа, мучаясь от нерешительности, в которой нипочем не хотела себе признаваться. Хельга шла так медленно, как только могла, уверяя себя, что у нее не было сил, она выбрала самый длинный маршрут, говоря себе, что так безопаснее, однако правда была в том, что она просто тянула резину.       Хельга выскользнула из дома в половине десятого — в самое оптимальное время. Боб, несмотря на то, что было воскресенье, уже свалил в свой «Империум», а Мириам в последние годы никогда не поднималась раньше одиннадцати. Хельге казалось, стоит ей столкнуться с кем-то из них, и она передумает. Снова. Или того хуже, они все поймут. Конечно, мысль, что ее мамочка сможет увидеть что-то дальше бутылочки ее любимой текилы, была уморительна сама по себе, и будь Хельга в ином положении, она бы посмеялась, но паранойя не отпускала ее с того момента, когда она прижала треклятую медаль к своей груди.       А вот наблюдательность Боба уж точно не была порождением ее стремительно развившегося невроза, он и правда мог заметить. Хельга уже пару раз ловила на себе его пристальный и хмурый взгляд, и ей удавалось успокоить себя лишь тем, что такой темпераментный тип, как ее отец, вряд ли стал бы держать свои подозрения при себе. И все же Хельга старательно избегала родителей. Возможно, эта маленькая глупая игра и помогла ей продержаться еще почти двое суток.       Вчера ее начало рвать. Потом прибавилась температура, и временами ломота становилась просто нестерпимой. Хельге удалось сбить жар, проглотив по две таблетки Аспирина и Тайленола, которые не вышли обратно точно чудом. Жаропонижающие ослабили ломку, и, закутавшись в три одеяла, она смогла уснуть. Сон был паршивым, поверхностным и прерывистым. Проснулась Хельга еще более разбитой с ужасной сухостью во рту. Она выпила полтора литра воды за пару минут, для того, чтобы почти сразу выблевать ее обратно. Это была одна из самых мучительных ночей в ее жизни — никаких сомнений. Когда забрезжил рассвет, Хельга приняла окончательное, как ей казалось, решение.       Наконец она добрела до Городского парка. Осталось пересечь его и, чуть пройдя, она окажется на пороге лавки, мимо которой Хельга проходила не меньше сотни раз, и куда даже разок или два заскакивала, когда подумывала сделать гравировку на медальоне. Она точно знала, что там можно заложить золото, и была почти уверена, что ее хозяин, пожилой немец, не станет задавать лишних вопросов. По крайней мере, таков был план: пересечь парк, зайти в лавку, получить денежки и отправиться прямиком к Торвальду. Сегодня Хельга даже не станет закатывать глаза на его мерзкие ухмылочки, а может, и улыбнется ему сама, если он вручит ей стафф сразу же.       Чуть воодушевившись, Хельга прибавила шагу, но очень скоро на нее нашла дурнота, и, дойдя только до пруда, она была вынуждена опуститься на скамейку. Выдохнув сквозь зубы, Хельга надвинула шапку по самые брови так, что она чуть не наползла на ее темные очки. Ей все еще было трудно мириться с этой слабостью, что досаждала ей едва не сильнее тошноты и судорог. Хельга обхватила себя руками и, сидя так, позволила себе ненадолго прикрыть глаза, и именно тогда до нее донесся звук приближающихся шагов, а затем голос. Приглушенный, словно шорох палой листвы, и такой знакомый.       — Х-Хельга.       Хельга дернулась, что наверняка не осталось незамеченным, но не спешила открывать глаза. Неужто она уже бредила? Стоящий совсем рядом человек коротко откашлялся, что вряд ли могло ей померещиться, а потом, выждав, несколько мгновений, присел рядом с ней на скамейку.       — Это правда ты?       Хельга вздохнула. Знакомая волна раздражения захлестнула ее, но тут же схлынула, когда она разлепила веки и обратила взгляд на сидящего справа от нее юношу. Светлые, успевшие отрасти и топорщащиеся во все стороны волосы трепал легкий ветерок, из-под пальто виднелись ворот белой рубашки и черный галстук, привычно сутулые плечи покрывал клетчатый шарф. Все такое знакомое и в то же время другое.       Хельга нахмурилась и сдвинулась на пару дюймов.       — Как всегда печешься о сохранности моего личного пространства, Брейни?       Брейни тихонько засмеялся, но его смех быстро перешел в сухой кашель. Кашель быстро прервался, но улыбка осталась на его лице.       — Это точно ты. Боже правый, как же давно мы не виделись.       Это было чистой правдой. Хельга не брала на себя труд подсчитывать точно, но прошли годы. Ей было даже немного стыдно, что она так легко смирилась с исчезновением верного сталкера из своей жизни, хотя умом понимала, что это было глупостью. Зато она хорошо помнила, что перед тем, как уехать, Брейни был совсем плох. Что-то очень паршивое случилось с его легкими.       — А ты выглядишь получше, — разглядывать людей из-под темных очков всегда проще, впрочем, Брейни никогда не удавалось смутить ее. По крайней мере, раньше. — Даже разговаривать научился.       Он продолжал улыбаться, не сводя с нее глаз, и Хельга ощутила ранее неведомое в его присутствии волнение. Как будто он мог знать больше, чем показывал. Что, если этот новый, повзрослевший и улыбчивый Брейни сможет заставить ее смешаться? Может, этот Брейни захочет спросить ее: «Что это у тебя там в кармане, Хельга, случайно не Ольгина медаль?»?       Хельга тряхнула головой так, что очки съехали на нос. Когда взор Брейни стал обеспокоенным, она заметила, что он сам очков уже не носит.       — Ты в порядке?       «Нет, я в полной жопе, откуда мне не светит выбраться, но на вид, может, сойду за кутилу, возвращающуюся с субботней вечеринки Ронды Ллойд».       — Простудилась немного, — Хельга вернула очки на место. — Тебе-то что за дело?       Брейни нахмурился. Краем глаза она заметила, что его рука двинулась в ее сторону, но тут же опять безвольно опала. Он все еще думал, что она его ударит, решила Хельга, он все еще думал, что она прежняя. Но на самом деле за крепким с виду фасадом скрывались руины.       — Думаю, мне всегда будет дело.       У Хельги невольно вырвался смешок.       — Как мило. Не знала, что ты такой мелодраматичный. Почему тебе есть дело до меня?       Брейни пожал плечами и грустно улыбнулся.       — Я всегда думал, что ты хорошая.       У Хельги было иное мнение на этот счет. Хорошие люди не отталкивают тех, кто к ним добр, не высмеивают этих попыток, не вычеркивают с такой легкостью из жизни верных сталкеров, не принимают наркотиков и уж точно не воруют награды своих сестер, чтобы эту дрянь купить.       — Я же избивала тебя, придурок, неужто забыл? Оптика, где ты заказывал очки, небось, сколотила благодаря мне состояние. И я даже не спросила, где ты был все это время.       — И все же.       Хельга покачала головой. Наивный глупец. Наивный и неисправимый. Но эту реплику она оставила при себе. Хельга перевела взгляд на пруд. Погода была почти безветренной, и на его поверхности лишь колыхалась легкая рябь, которую золотило солнце. Неподалеку маленькая девочка в синем пальтишке с размаху швыряла хлеб уткам, которые все не решались подплыть поближе. Что за глупые птицы? Девочка, однако, не собиралась сдаваться и бросала все больше, топая ножкой от нетерпения. На вид ей было лет семь-восемь. На мгновение она повернулась к Хельге, и ее поразило ее сосредоточенное и умное личико. Она готова была поклясться, что когда-нибудь эта девочка наживет себе много неприятностей. Странная мысль, но когда-то и Хельга тоже была маленькой и невинной, и самой большой ее проблемой была безответная любовь к мальчишке, который замечал вокруг кого угодно, только не ее.       — Я сейчас в Аризоне живу с теткой, — как бы между прочим заметил Брейни, прервав их недолгое молчание. — Климат подходящий.       — Все еще переписываешься со своей подружкой-ирландкой*?       Хельга и сама не знала, зачем это спросила. Брейни нисколько не смутился, только стал чуть серьезнее.       — Как раз приехал повидаться с Шивон. На недельку.       Она смутно помнила Шивон Эндрюс, лучше ей запомнилась та идиотская комедия ошибок, возникшая после открытия нового компьютерного класса. Хельга в очередной раз приняла желаемое за действительное, но судьба была милостива к ней, и тогда она выставила себя полной дурой только перед Фиби. Хорошо хоть Брейни в результате этой дурацкой ситуации обрел друга и, как видно, ныне кого-то большего. Теперь в мире стало на одного несчастного влюбленного меньше.       — А Арнольд… — робко начал Брейни, но тут же умолк, стоило Хельге наградить его своим фирменным взглядом, чему не помешали даже очки. Вопрос Брейни был логичным, но ей с трудом верилось, что он вообще осмелился его задать.       — Вернулся в Хиллвуд, — ответила Хельга резче, чем ей бы хотелось. Да и спрашивалось не об этом.       — Значит, все по-прежнему?       «О нет, дружок, все гораздо хуже».       — Вроде как.       По виду Брейни Хельга поняла, что он хотел сказать что-то еще. Возможно, даже подбодрить ее. Или снова сказать что-то хорошее о ней. Она бы этого не вынесла. Она бы не выдержала и точно ударила бы его. На это ее оставшихся силенок хватило бы. Однако это было глупо и недостойно, потому Хельга просто поднялась. Брейни тут же встал вслед за ней.       — Куда ты идешь? Тебя проводить?       Хельга рванула вперед и зашагала по аллее вдоль пруда, но так медленно, что Брейни без труда ее нагнал.       — Куда же мне идти, как не домой, Брейни? Проводи, если хочешь.       И они пошли вместе по дорожке, впервые в жизни бок о бок.

***

      Пробуждение Лайлы было медленным, она будто поднималась на поверхность из глубокой воды. Первым, что бросилось ей в глаза, была пронзенная навылет солнечными лучами занавеска, и только потом она столкнулась с окрашенными в розовое стенами. Разрумяненные поверхности стен и потолка на миг создали иллюзию, что она находилась не в своей спальне, но и она быстро прошла. В доме было так тихо — ни единого шороха. Она была в своей комнате в старом домике, в закутке вдали от крупных трасс, чем и объяснялась тишина, в комнате с осточертевшими желтыми обоями и кованной кроватью, и дурацким плакатом с пони, закрывавшим трещину в двери, и была в безопасности. Или почти в безопасности.       Лайла оторвала тяжелую голову от подушки и села. Последнюю пару ночей ей было особенно тяжело уснуть. Вчера, лежа с открытыми глазами, она уже начала подумывать о том, чтобы спуститься вниз и завладеть небольшой порцией отцовских запасов бурбона, чего он, наверное, и не заметил бы. Возможно, это помогло бы ей наконец перестать тревожиться и уснуть, но Лайла так и не смогла заставить себя даже просто слезть с кровати. Она продолжала лежать, прокручивая в мыслях диалог с Джин, который запомнился ей лишь урывками, из-за стресса, несомненно, и чувствовала себя ужасным человеком. Однако, призвав на помощь всю свою рассудочность, Лайла так и не сумела придумать альтернативного сценария этой встречи. Все вышло безобразно, неловко и глупо, но не могло пройти по-другому. Повторяя себе это уже далеко за полночь, она в конце концов закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.       Тихо в доме было не только из-за удаленности от дорог, но и из-за отсутствия второго жильца, что Лайла и выяснила, спустившись на первый этаж, набросив халат на свою пижаму с коалами. Она прошла на кухню, ожидая по обыкновению встретиться там с горой немытой посуды, но раковина оказалась пуста. Заглянув под раковину, Лайла удивилась еще больше — там не нашлось ни единой бутылки, не то что привычной шеренги. В области груди что-то кольнуло, но в кои-то веки это было что-то приятное, хоть Лайла тут же поспешила затоптать этот росток надежды. Для надежды не было никаких оснований, один шаг вперед не отменяет возможности сделать несколько шагов назад, уж она это знала. Потому, когда Лайла подошла к плите, выражение ее лица было уже прежним — хмурым и все еще сонным.       Лайла поставила чайник на огонь, чтобы заварить зеленого чая, и включила радиоприемник на холодильнике. Кухня тут же наполнилась звуками кул-джаза: переливами духовых и мелодикой клавишных. Она села за стол, залитый солнечными лучами, что беспрепятственно падали на его поверхность через неприкрытое роллетами окно. Лайла сложила руки перед собой, опустила на них голову и так замерла, прислушиваясь к посвистыванию чайника и музыке. Как же хорошо, что сегодня воскресенье, и ей не нужно было идти в школу. Лайла могла неспешно позавтракать, принять душ, а потом… Что? Чем же ей себя занять, чтобы перестать обдумывать неразрешенную проблему, которая маячила на горизонте, куда ни брось взор?       Как ни старайся, игнорировать Джин нельзя. Она уже беспардонно вошла и в ее жизнь, и в мысли, и так просто ее не прогнать. И все же прошло два дня, но она так и не дала о себе знать, не пришла и не позвонила, хотя Лайла была почти уверена, что Джин знает их адрес. Может, эта их встреча была для нее просто небольшой забавой? Таким маленьким приключением между сеансом массажа и маникюром, чтобы было о чем вспомнить и от души посмеяться? Лайла тут же вообразила Джин в том самом ресторане, где состоялось их ужасное воссоединение, в том же безупречном наряде, за тем же столиком, только в окружении своих столь же безукоризненно красивых подружек. Она представила, как подарившая ей жизнь женщина взмахивает своей изящной рукой, чтобы привлечь всеобщее внимание и говорит: «Представляете, на днях встретилась со своей дочуркой, » — раздается смешок, который подхватывают остальные, — «так, от безделья, не подумайте, что я чересчур сентиментальна». Улыбка Джин становится слегка извиняющейся, но от того еще более очаровательной, и она, выждав несколько секунд смеется уже по-настоящему. «Думала, таких деревенщин уже днем с огнем не сыщешь, а вот она — моя дочурка, сама ко мне пришла».       Чайник пронзительно засвистел, и Лайла резко выпрямилась. Нет, никогда она не сможет называть ее матерью — это вопрос решенный. Да и не похоже, что Джин это хоть капельку расстроит, однако… Перекрывая газ, Лайла вспомнила, как та глядела на нее перед тем, как она ушла. Ей понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить этот взгляд, и вышло у Лайлы это, только когда первоначальная злость перестала бурлить в ней. То, что было в ее глазах, было похоже на сожаление. Настоящее, не из того сорта, которым награждают загостившихся приятелей, которые объявляют, что уходят, так провожают людей, которых уже не надеются увидеть.       Лайла тряхнула головой, прогоняя неприятные мысли. Ей нужно перестать об этом думать. Все равно она ничего не сможет с этим поделать. Что было, то прошло, и короткий разлад с собой не должен мешать ей вести нормальную жизнь. Лайла и не с таким справлялась, и сейчас она положит все силы на то, чтобы игнорировать существование Джин. Та пропустила большую часть ее жизни, с чем она смирилась, а значит, сможет продолжать жить, будто ничего не произошло. По крайней мере, сегодня Лайла попробует.       Отставив кружку на стол, Лайла подошла к окну. Еще по-утреннему голубое небо радовало глаз, и даже неопрятный вид заваленного листвой внутреннего дворика не портил впечатления. Этот день казался жемчужиной поздней осени и начинался весьма неплохо. Лайла искренне улыбнулась, нежась в теплых косых лучах, и ее взгляд упал на лежащую на подоконнике книгу в потрепанной обложке. «Маленький фермерский домик» ей вручил Арнольд, когда они виделись в последний раз в «Убежище». Лайла приняла книгу, но, придя домой, оставила ее на кухне, и больше к ней не возвращалась. Тогда она была слишком подавлена и задумчива, чтобы читать и даже помнить о ее существовании, но сегодняшнее утро казалось подходящим, чтобы начать чтение.       Неспешно завтракая, Лайла пролистала книгу. Издание было давним, и сама книга кое-где была затерта до дыр, но при этом хранила следы любовного обращения. Пожелтевшие форзацы были испещрены пометками, номерами страниц и какими-то цитатами, видимо, имеющими особую важность. Лайла с легкостью смогла вообразить, как тонкие пальцы Арнольда порхали над этими страницами и делали эти метки. Сюжет был прост и незамысловат и скорее казался сказочным, нежели реалистичным, и именно это подкупало. Повесть захватывала с первых строк, и Лайла не заметила, как проглотила первые пару глав. Подобные книги частенько задавали им для внеклассного чтения в младшей и средней школе, и они очень нравились ей тем, что умели перенести ее в самые светлые воспоминания о ее прошлой деревенской жизни. Любопытно, мог ли Арнольд догадаться об этом?       Сделав последний глоток из чашки с чаем, Лайла перелистнула тридцатую страницу «Маленького фермерского домика». Прекрасные образы вставали у нее перед глазами, и она самозабвенно отдалась им. Перед нею вновь предстало мягкое, напоенное запахами трав лето, ласковое солнце, ароматы варенья и джемов, вкус парного молока — простая и счастливая жизнь… но и тут на небо набежали тучи, затеняя и лишая яркости все вокруг. Лайла снова видела синеглазую женщину с легкой улыбкой и нежными руками, но она уже не казалась столь уж идеальной. Потому что не была мертвой. И теперь Лайла не знала, из-за чего именно ей стоит горевать. Похоже, эту дыру так просто не заткнуть.       Лайла вздохнула и закрыла книгу. Она подошла к окну, чтобы оставить ее на подоконнике, где она лежала до этого, но задержалась, выглянув на улицу. Далеко на горизонте клубились темные облака, неотвратимо наступая на синеву неба, напоминая, что зима близко. Все хорошее быстро кончается — это верно и в ее случае. Лайла уже давно не была наивной маленькой девочкой, и знала, что с прошлым так просто не покончить. Когда что-то болит, нужно время для излечения, и поначалу облегчение будет кратковременным. Но когда-нибудь все закончится, ведь у всего есть логический конец. А пока она может занять себя чем-нибудь.       Наскоро прибравшись за собою и вымыв посуду, Лайла решила сходить за покупками. Из всего, что имелось в холодильнике, она приготовила завтрак, и на обед и ужин практически ничего не осталось. А потом можно будет сходить проведать Арнольда, может, ей даже удастся вытащить его погулять в парк, в котором они не были с той безобразной стычки с шайкой Игги, пока погода не испортилась окончательно, или заскочить в «Sub King». Лайла почти неделю не вспоминала о своем друге, и теперь ей было стыдно за это. Если Арнольд и обиделся на нее, то вида он не подаст, в этом она не сомневалась, а значит, они смогут нормально поговорить, и у Лайлы появится возможность как-то искупить свою вину перед ним. Ей правда этого хотелось. План казался хорошим — до вечера она точно не будет думать о неприятном.       После душа Лайла непривычно долго рассматривала себя в зеркале. Сегодня она выглядела отдохнувшей, щеки разрумянились, глаза не были красными, и в них даже вернулся намек на их обычный блеск. Теперь она не казалась себе уродливой. Конечно, Лайла никогда не была уродиной, и она прекрасно это понимала, как и понимала, что отнюдь не является королевой красоты. Когда-то она была самой красивой девочкой в классе, но подростковый возраст никого не щадит. Лайла не переживала этого особенно остро. Ничего ведь ужасного не случилось, так? Да, ее кожа стала лосниться, а на округлом лице появились прыщики, которые в рекламе косметики заменяют удобоваримым словом «недостатки», да, ее формы с натяжкой могли счесть хорошими разве что в женственные пятидесятые, что с того? Лайла никогда не была особенно тщеславной, но солгала бы, сказав, что на свою внешность ей было совершенно наплевать, потому бывали дни, когда она предпочитала не смотреться в зеркало вовсе.       Лайла порою с долей зависти разглядывала остальных девчонок, которых знала с детства. Ронда превратилась в настоящую красавицу — у нее были природные данные, а деньги ее родителей, за которые можно было купить уход за собой, докончили дело. Фиби обладала прекрасной кожей, тонким сложением и густыми, но мягкими волосами. Надин мало уступала красотой своей лучшей подруге, тонкокостная и рослая Шина тоже заметно похорошела. Даже Хельга Патаки казалась Лайле симпатичной. Если бы она меньше гримасничала, хмурилась и не двигалась с грацией слона в посудной лавке, это могли бы рассмотреть и все остальные. Порой Лайла ловила себя на том, что невольно любуется ее тонкими запястьями или длинными ресницами, что смягчали ее острое личико, но это никогда не заходило так далеко, чтобы начинать ее беспокоить. Пубертат не щадит никого, но, когда пришло время превращаться в бабочек, в отличие от остальных девчонок, Лайла будто бы застряла в своих метаморфозах.       Одевшись, Лайла вернулась в ванную как раз к тому времени, когда пар полностью развеялся. С собой она прихватила свою крошечную косметичку. Щеточка удлиняющей туши, разумеется, не могла сравниться с волшебной палочкой феи-крестной, но сделать ее глаза выразительней была способна точно. Несколько взмахов сделали ее светлые ресницы видимыми, придали им изгиб, и взгляд сделался выразительным и живым. Легкое прикосновение коралловой помады подчеркнуло пухлые губы. Лайла слегка улыбнулась. Вышло очень даже неплохо. В одежде она отдала предпочтение любимым синим джинсам и серому худи, который купила на последней распродаже.       Спускаясь по лестнице и позвякивая ключами на ходу, Лайла чувствовала себя почти веселой, от чего ее шаг стал энергичнее. Она быстро оделась и натянула ботинки, закинула на плечо свою повседневную сумочку и отодвинула засов на двери, готовая шагнуть во все еще солнечный денек. Но, открыв дверь… она нос в нос столкнулась с источником своих еще свежих душевных терзаний. Лайле показалось, что кто-то в один миг вышиб из нее воздух, а новый вдох она сделать никак не могла. Джин стояла со все еще поднятой для стука рукой и казалась не менее удивленной, чем она сама. И только когда это все уже стало казаться нелепым, она, наконец, разжала ладонь и сложила руки на груди.       — Привет, милая, — произнесла Джин со слабой улыбкой на устах.

***

      Хельгу разбудил громкий стук в дверь ее спальни, такой громкий, что она подскочила и чуть не грохнулась с кровати. Резко сев, от чего сразу же закружилась голова, Хельга уставилась на дверь, но не спешила ее открывать.       — Хельга! Ты здесь? Немедленно открывай! — послышался голос Боба. Похоже, он был в ярости.       Не получив ответа, отец дернул ручку двери, но она, конечно, не поддалась — на ней висел довольно прочный замок, который она уже давно установила с карманных денег, чтобы чувствовать себя безопаснее. Конечно, у ее предков не было привычки врываться к ней в комнату и рыться в ее вещах, но все-таки замок ей пригодился.       Боб снова стукнул в дверь со всего маху, и Хельга смогла расслышать невнятное бормотание Мириам. Ого! Кто-то разбушевался не на шутку, раз ее мать проснулась и даже встала с постели. Она как будто пыталась уговорить отца, и на несколько мгновений стало тихо, затем Боб что-то бросил ей, чего Хельга не расслышала, и стук возобновился.       — Ты слышишь, черт тебя подери?! Выходи сейчас же, или я вынесу эту проклятую дверь!       Ага, пускай попробует, промелькнуло у нее в голове, но ритмичный стук и визги начали действовать ей на нервы, а сердце уже заходилось частыми ударами. Хельга встала и поплелась к двери, только щелкнув замком, она вспомнила про чертову медаль.       Увидев ее, Боб, будто на секунду не поверил своим глазам, но быстро пришел в себя, больно схватил ее за плечо и швырнул на ее развороченную и еще теплую постель, с которой она только что поднялась. Падение всколыхнуло содержимое ее желудка, но она до странности удачно приземлилась.       — Полегче! Какие твои проблемы, Боб? — Хельга сложила руки на груди, и наградила его тяжелым взглядом, но отец вернул его с процентами. Мириам замаячила за его спиной, и ее рука легла на широкое плечо мужа.       — Би, пожалуйста… — начала было она, но это как будто запустило спусковой механизм, и Боб нахмурился еще сильнее.       — Ты! — прорычал он, вложив в это всю мощь своего басовитого голоса, и ткнул пальцем в ее сторону. — Со стенда исчезла Ольгина золотая медаль по Декатлону. Тебе об этом что-то известно, девчонка?       Все-таки надо было не терять времени, а удрать по пожарной лестнице. Хельга поймала себя на том, что ее куда больше возмущало вторжение отца в ее комнату, а не те обвинения, что он ей бросал.       — Что тебя навело на эту мысль, Боб? — Хельга выдавила из себя наглую ухмылку и попыталась встать, но он, опустив свою ручищу на ее плечо, усадил ее обратно.       — Отвечай! — в этот раз получилось визгливо, и у нее чуть не заложило уши.       — Мне нужно выпить воды, — у нее в горле и правда пересохло. — Понятия не имею, куда подевалась эта безделушка, мне никогда не было до них дела. Отпусти!       Но рука Боба сжалась еще крепче. Он приблизил к ней свое перекошенное от злости лицо, и Хельга ощутила, что от него разит спиртным. Несмотря на обстоятельства, мысль, что отец приложился к бутылке перед разговором с ней, ее развеселила. Неужто он начал перенимать привычки ее мамочки? Видимо, какое-то веселье отразилось на ее лице, и это разъярило Боба пуще прежнего.       — Ах ты дрянь! Тебе смешно? Мириам, ей смешно до колик, взгляни на нее!       — Я думаю, что мы могли бы… — попыталась вставить привычно спокойным голосом мама, но тут же была прервана.       — Ты думаешь, я слепой и ничего не замечаю? Считаешь, я олух последний? Да одного взгляда на тебя достаточно, чтобы понять, что ты… На чем ты сидишь? Это героин, да?       — В таком случае, ты удивительно спокоен, — ровно произнесла Хельга, сбрасывая с плеча его руку. — Ой, подожди, это же не спокойствие, это безразличие.       — Я потащу тебя в больницу, там мы сделаем анализ, — тем временем продолжал Боб, — если результат будет положительным, ты не выйдешь из этой комнаты до конца своей жизни, потаскуха малолетняя!       — О, так я еще и потаскуха! — всплеснула руками Хельга, вставая. — Поразительная осведомленность о моей жизни, Боб.       Она прошествовала мимо отца к двери.       — Куда ты идешь? А ну стой, я с тобой еще не закончил!       Боб ринулся за ней, протягивая руки, но у самого выхода Хельга остановилась и развернулась к нему лицом, что вынудило остановиться и его. Она вложила в свой взор столько ненависти, что это, как будто бы, немного отрезвило отца.       — Тронешь меня хоть пальцем, и я позвоню в социальные службы.       Воспользовавшись его замешательством, Хельга вышла в коридор, а затем сбежала по лестнице в прихожую, где на вешалке висела ее куртка. Дрожащей рукой она залезла во внутренний карман и быстро нащупала там холодную металлическую вещицу. Золото призывно блеснуло, но Хельга не позволила себе задерживать на нем взгляд слишком долго. Она слышала, что наверху ее родители продолжают препираться, точнее, Боб что-то орал, а Мириам вяло отвечала. Хельга осталась внизу только на минуту, что была потрачена на несколько жадных глотков воды, а затем так же быстро, как спустилась, поднялась наверх.       — Вот, — она швырнула медаль в грудь Боба, и тот неловко ее поймал. — В целости и сохранности. Доволен?       Отец взял ее в руки так бережно, словно она была величайшей драгоценностью, при этом он выглядел озадаченным — и то, и другое пробудило в Хельге еще большую злость. Она могла бы сказать, что нашла медаль на полу за диваном, могла бы прикинуться дурехой, и, возможно, ей бы это сошло с рук. По сути, Бобу нечего было ей предъявить, сколько бы он ни пыжился, у него были только подозрения. Не беспочвенные — что верно, то верно, но Хельга ведь пошла на попятную. Возможно, из-за Брейни, а возможно, потому что в ней действительно оставалось что-то хорошее, как он и говорил, во что верил; но она была ужасно зла, и не смогла удержать свой рот на замке.       — Малолетним потаскухам на героине тоже порой хочется прикоснуться к прекрасному, например, к славе великой Ольги Патаки. Это ведь не запрещено?       Глаза Боба вновь метнулись к ней. В его чертах теперь проступило еще и отвращение. Хельга была почти уверена, что на ее лице было написано то же самое.       — Лжешь! Не делай из меня идиота. Если бы я так быстро не хватился, эта медаль уже была бы в лапах какого-нибудь мерзкого…       — Как же я могла забыть, что для моего папочки нет ничего ценнее безделушек его любимой старшенькой. Сильно же мне пришлось постараться, чтобы ты вспомнил о моем существовании.       — Лучше тебе сейчас заткнуться, девочка, — чуть ли не утробно рыча, пригрозил Боб, но проще было остановить локомотив на полном ходу, чем Хельгу Патаки тогда.       — Посмотри на себя, устроил грандиозные разборки! Нетрудно же было расшевелить тебя, ты, животное! Тупое и бесчувственное…       Звон оплеухи заглушил остаток ее слов. Мириам, схватившись за голову и широко раскрыв глаза, громко охнула.       — Боб…       Хельга очутилась на полу, куда она шлепнулась задом. Ее рука щупала ставшую вдруг горячей щеку и губы. На ее пальцах осталось немного крови, но челюсть как будто была цела, для верности Хельга подвигала ею, но не ощутила ничего, кроме слабой боли. Боб навис над ней, сжимая руки в кулаки, и на миг она поверила, что он отходит ее этими кулаками. Как ни странно, мать уловила ее настроение, и изо всех сил уцепилась за его локоть. Но ее отец остался неподвижным.       — Убирайся, — процедил он сквозь зубы. — Убирайся к черту! Пошла вон!       Хельга зло сверкнула глазами и, цепляясь за дверной косяк, неловко поднялась. Она окинула комнату последним взглядом, не сказав ни слова, развернулась и бросилась на первый этаж, оставляя позади таких же безмолвных родителей. Просунуть руки в рукава удалось только с третьей попытки, а застегнуть молнию так и не получилось, но то было не так уж страшно. Выйдя на улицу, Хельга поняла, что впервые за несколько недель ее не знобило — она вся пылала, точно ее с ног до головы обдали кипятком.

***

      Лайла не оборачивалась, но чувствовала спиной чужой взгляд. От этого ее щеки горели, и все валилось из рук. Засыпая кофе в фильтр, она несколько раз промахивалась, потом по ошибке вытащила из ящика десертные ложки вместо чайных и, наконец, чуть было не разбила чашки из тонкого фарфора, чудом пережившие их переезд из деревни. С каждым неуклюжим движением руки Лайлы тряслись все сильнее, и она кляла себя за то, что просто не захлопнула дверь перед носом этой женщины, которая сидела на стуле за ее спиной и не издавала ни единого звука.       Щелкнув кнопку на кофеварке, Лайла, не оборачиваясь, принялась выбивать пальцами дробь по поверхности стола. Ею овладело точно такое же волнение, какое она испытывала перед тем, как зайти в роскошное кафе, где должна была состояться их «встреча десятилетия», но теперь ей было не сбежать. Когда огонек на корпусе кофеварки загорелся зеленым, Лайла также молча достала поднос, поставила на него чашки с блюдцами и наполнила их кофе. Глубоко, но тихо вздохнув, она развернулась и столкнулась лицом к лицу с предметом своих волнений. Джин, поняв намек, сразу же поднялась и пошла за ней следом в гостиную, где устроилась в предложенном ей кресле.       Лайла молча опустила поднос на журнальный столик и села на диван. Джин сидела в кресле прямо, изящно закинув ногу на ногу, и с интересом оглядывала их убогую гостиную. Лайле показалось, что ее взгляд чуть дольше задержался на листе отклеившихся от потолка обоев, и мысленно приготовилась обороняться, если вдруг той взбредет в голову начать критиковать ее жилище точно так же, как ее внешность несколькими днями ранее. Но Джин не выказывала подобных намерений, на ее устах играла легкая загадочная улыбка, которая могла сулить что угодно. Лайла откашлялась.       — Извини, не могу предложить ничего к кофе, в холодильнике шаром покати.       Синие глаза Джин остановились на ней, и улыбка стала чуть шире.       — О, пустяки, я бы все равно ни к чему не притронулась.       Она сдвинулась к краю кресла, аккуратно взяла в руки чашку, что стояла к ней поближе, и сделала большой глоток.       — Очень даже неплохо.       Лайла ничего не ответила, ей было любопытно и в то же время страшно узнать, что будет дальше. Джин же казалась совершенно спокойной, точно пить кофе в доме брошенной ею дочери было для нее чем-то будничным. Она закончила сканировать глазами гостиную, и ее взор остановился на стене за спиной Лайлы.       — Балерины? Очаровательно, давненько мне не попадались подобные репродукции Дега, и уж точно я не чаяла увидеть что-то подобное здесь. Не знала, что Джей любит балет.       — Это я ее повесила сюда. Когда-то я занималась балетом. Очень давно.       — О, и что же случилось? Ты не против, если я закурю?       Не дождавшись ответа, Джин полезла в сумочку. Первым она вытащила мобильный телефон и положила его на стол дисплеем вверх, и Лайла увидела, что он выключен, затем она достала сигареты и закурила.       — Поняла, что это не мое. У нас нет пепельниц.       Джин только махнула рукой и, глотнув еще кофе, поставила себе на колени блюдце.       — Что ж, мне балет тоже не очень по душе, куда приятнее быть зрителем.       Она выдохнула, и облако дыма окутало ее всю, но даже серая пелена не сделала ее васильковые глаза тусклее. Лайла поспешно отвела взгляд.       — Ты же не для этого пришла, верно? — спокойно проговорила она, сцепив пальцы в замок. — Не для того, чтобы обсуждать балет.       Джин медленно кивнула и затянулась.       — Мы не очень-то хорошо поладили в прошлый раз. Почему бы не попробовать снова?       После небольшой паузы Лайла кивнула тоже, но ее пальцы сильнее, почти судорожно впились в плоть тыльных сторон ладоней. Она надеялась, что ее лицо остается непроницаемым, и больше ничто не заставит ее снова залиться краской.       — О чем же мы будем говорить?       Сегодня Джин не казалась ей похожей на Ольгу Патаки и больше напоминала ей киношную женщину-вамп. Она была скромно, но с изыском одета в черное, на лице почти не было косметики, но при этом она умудрялась выглядеть фатально. Толстая сигарета меж тонких пальцев казалась особенно массивной, взгляд из-под истонченных век выглядел острым, но «острота» была не совсем подходящим словом. Ее взгляд был подобен кинжалу, который направили в сердце, но отдернули в последний момент. То, как у таких светлых бровей мог быть такой отчаянный излом, являлось такой же загадкой, как ножевой взор, что обходился Лайле малой кровью. Когда-то Лайла мысленно сравнила Арнольда с потерянным героем немого кино, но это сравнение теряло свою силу, стоило только глянуть на эту женщину. Курящая, неизбежная Джин с васильковыми глазами из-под тусклых ресниц была похожа на саму смерть. Тем более странно, что кто-то с таким смертоносным взглядом умел так заискивающе улыбаться.       — О чем захочешь, милая. Для меня важна только откровенность, со временем учишься ее особенно ценить.       Джин вдавила окурок в блюдце и потянулась за чашкой. Губы спрятались за узорчатым фарфором, но та часть лица, что была доступна взору, как будто… смеялась? Над кем она смеялась? Выражение сменилось так быстро, что оставалось только гадать, не привиделось ли это все Лайле из-за того, что ее нервы были на пределе, но, как бы там ни было, она успела рассердиться. Она хочет откровенности? Будет ей откровенность.       — Хорошо, как скажешь.       — У тебя припасены темы заранее?       Лайла постаралась выдавить из себя улыбку, но была уверена, что у нее не получилось, как надо.       — Конечно. Можем поговорить о моих отметках в школе или о том, чем я увлекаюсь. Или о том, почему ты меня бросила.       Лицо Джин осталось неподвижным и спокойным. Ни одной морщинки на лбу или у рта, губы не скривились, глаза не расширились и не опустились вниз. Она только отставила чашку и подожгла новую сигарету.       — Джей… Твой отец рассказывал тебе обо мне? Что-нибудь?       — Рассказывал, — Лайла кивнула и склонилась чуть вперед. — Но только о том, что было до того, как ты… ну знаешь, «умерла». И только недавно рассказал все остальное.       Он лгал ей, этого Лайла до сих пор не могла ему простить, но она знала, что когда папа говорил о своей боли утраты, то не кривил душой. Она продолжала злиться на отца, но была близка к тому, чтобы прийти к пониманию его поступка.       — Как мило с его стороны, — сказала Джин, и в ее голосе не было иронии. — Думаю, он был тебе хорошим родителем, — она немного помолчала, задумчивая и окутанная дымком. — Не чета тому, каким была бы тебе я.       Лайла не могла в это поверить, даже помня об их последней встрече, о том, что была брошена, о том, что вынесла после этого. Ее детские воспоминания были святыней, с которой она сдувала пылинки и к которым возвращалась в минуты тоски и дезориентации, и пока ничто было не в силах осквернить ее. Даже живое воплощение ее неправоты.       — Так ты поэтому… Ты думала, что не справишься?       Джин покачала головой, рассеянно стряхнула пепел, и половина его осталась на ковре и ее колготках.       — Меня звала сцена, — торжественно произнесла она.       Когда до Лайлы дошло, что она только что услышала, она дернулась, как от удара.       — И это все?! — сорвалось с ее губ. Собственный хриплый, но высокий голос удивил Лайлу.       — А что еще? — удивилась Джин. — Я пошла за своей мечтой. Я ни о чем не жалею.       — Как ты…       — Мы договорились быть откровенными, поэтому вот она — правда, дорогая. Да я и не в том положении, чтобы лгать.       Лайлу сводил с ума ее безмятежный тон, скандал с криками и битьем посуды она и то перенесла бы легче. Ей хотелось только, чтобы это прекратилось, или хотя бы чтобы Джин ощутила десятую долю ее страданий.       — Что-то я не видела тебя мелькающей тут и там на экране, не видела афиш с твоим именем. Не похоже, что ты сделала головокружительную карьеру.       Джин слегка приподняла уголок рта.       — И все равно я не жалею.       Лайла вздохнула и запустила руки в волосы. Это было просто невыносимо. Боже правый, за что ей это все?!       — Только послушай себя… Что ты говоришь. У тебя совсем нет сердца, — тихо проговорила она.       Джин только рассмеялась. Невесело и коротко, но это был смех.       — Не представляешь, дорогая, как ты близка к истине. Раньше меня считали покорительницей мужских сердец, в узких кругах, как ты подметила, но все же, — она заправила за ухо выбившийся из прически локон. — Теперь же ума не приложу, где бы мне раздобыть хотя бы одно.       Лайла решила пропустить это мимо ушей. С каждым словом Джин становилась все хуже в ее глазах. Она ощущала, что в груди у нее холодеет, а пальцы сводит судорогой.       — Зачем ты ломаешь эту комедию? — голоса Лайла не повышала, но ее слова были пропитаны таким непривычным для нее ядом. — Скажи еще, что ты приехала умирать, и решила сорвать перед смертью последние овации.       Но и тут лицо Джин не переменилось. Она лишь затянулась напоследок и вдавила потухшую сигарету в блюдце.       — Хм, а это довольно жестоко, — заключила она, комкая окурок пальцами.       — Неужели? Я разбила тебе сердце? — презрительно бросила Лайла, и это стоило ей большего, чем она могла предположить.       — О, дорогая, тебя давным-давно опередили. Все эти безжалостные продюсеры, режиссеры и прочие баловни судьбы раскололи мне его на мелкие кусочки. В буквальном смысле.       — Да сколько можно… — вымученно прошептала Лайла, откидываясь на спинку дивана, точно силы покинули ее. — Зачем ты вернулась? Зачем?! Я… я почти научилась жить нормально… Мы научились. Если бы ты только знала, чего нам это стоило. И теперь спустя столько лет ты решила, что можно явиться и рассчитывать на… На что ты рассчитываешь?       — Не на прощение, нет, — едва слышно произнесла Джин.       Лайле показалось, что в ее глазах блеснули слезы, и новая волна гнева захлестнула ее. Неужели она думала, что, распустив нюни, она ее растрогает? Такие дешевые манипуляции были чересчур даже для эгоистичной стареющей актрисы. Что ж, видимо, настало время сказать, все как есть, и покончить с этим ужасным разговором.       — Моя мать умерла двенадцать лет назад, — теперь в глазах щипало уже у Лайлы, но голос ее оставался тверд. — И она — это не ты. Я вообще не знаю, кто ты такая, и было бы лучше, если бы мы больше никогда не виделись. Спасибо, что помогла мне убедиться в этом окончательно.       Джин глубоко вдохнула, точно ей не хватало воздуха, и, прикрыв глаза, закусила губу. Лайла ощутила странное болезненное удовлетворение, что наконец-то смогла ее задеть. Когда черты ее лица разгладились, уста вспыхнули красным, настолько ярко, что Лайле почудилось, будто она прикусила их до крови.       — Попрощаться.       — Что?       — Я пришла попрощаться с тобой. Вот зачем я пришла.       Теперь Лайла отчетливо видела слезы и пальцы, что впивались в старую обивку кресла, и мелкую дрожь ее плеч. Но она не позволила жалости захлестнуть себя. О нет. Разве ее жалели, когда оставляли на попечение пьяницы-отца с верой в свою смерть? Разве за все годы, что она прожила с этой верой, Джин предприняла попытку переубедить ее в обратном? Лайла сомневалась, что она хоть задумалась об этом, проживая свою богемную жизнь.       — Ты уезжаешь? Вот и славно, — решительно сказала она, поднимаясь. — Надеюсь, что мы больше не увидимся.       Перед тем, как выйти из гостиной, чтобы подняться на второй этаж, Лайла краем глаза заметила, как побледнела Джин, попыталась встать, и что ее правая рука как-то чересчур сильно вжалась в левую часть груди, но не придала этому значения. Она боялась, что разрыдается, боялась, что даст слабину, и от ее решительности ничего не останется. Стремительно поднимаясь по лестнице, она закрыла уши руками, чтобы ни единый звук из гостиной не сбил ее с верного пути.       Лайла вошла в свою спальню, ринулась к столу и резко выдвинула ящик. Нужная вещь нашлась почти мгновенно, будто ждала своего часа. Она вытащила не успевшую запылиться музыкальную шкатулку и крепко сжала ее в руках, точно подспудно желая раскрошить ту в ладонях. Лайла собралась уже покинуть комнату, когда ее взгляд упал на окно. Тяжелые серые тучи оккупировали небо, последние лучи солнца и клочки голубизны уже готовы были пасть под их натиском. Пройдет еще немного времени, и от солнечного воскресенья не останется следа — оно уступит место мрачному воскресенью.       Когда Лайла спустилась вниз, ни единый звук не выдавал присутствие в доме чужака. Она прошла в гостиную и… не увидела там никого. Удивленно распахнув глаза, Лайла осмотрелась. Неужели Джин ушла, не дождавшись ее? Она одновременно и страшилась, и желала этого, потому что это все упрощало, но поверить в это было не так-то просто. Лайла прошла в прихожую, чтобы проверить, заперта ли входная дверь, и с изумлением обнаружила, что пальто Джин висит на прежнем месте на вешалке. В этот самый миг она расслышала какое-то невнятное мычание в гостиной, едва уловимое, но на такое нельзя было не обратить внимания. Не помня себя, Лайла бросилась обратно.       Джин распростерлась на их пыльном видавшем виды ковре в странной позе. Ее глаза были закрыты, а рука по-прежнему прижималась к груди. К сердцу.       — Боже мой, — протянула Лайла не своим голосом. — Боже…       Джин часто и хрипло дышала и, казалось, что вся посерела. Последний луч скользнул по затхлому воздуху гостиной и скрылся. Лайла услышала свой крик, а затем звон битой керамики и звяканье пружин. То шкатулка вывалилась из ослабевших рук и, упав, раскололась на несколько крупных частей. Если бы не слабые судорожные волны, проходящие по конечностям, Лайла не смогла бы отличить Джин от трупа.       — Боже мой.       Опустившись на колени рядом, она попыталась вспомнить хоть что-то из навыков оказания первой помощи. Лайла попробовала прощупать пульс, но не нашла его. Только поверхностное дыхание со страшными хрипами говорило о том, что лежащий перед ней человек еще не мертв. Даже наощупь Джин была холодна как лед. Лайла постаралась заставить себя соображать.       — Сейчас… Сейчас.       Она бросилась в кухню к висящему на стене стационарному телефону, набрала 9-1-1 и, заикаясь, попыталась объяснить, что в ее гостиной умирает человек. Как только Лайла убедилась, что верно назвала адрес, она сразу бросила трубку, вернулась в гостиной, и вновь склонилась над Джин.       — Все будет хорошо, — пролепетала она, складывая руки для непрямого массажа сердца. — Все будет нормально, мама…

***

      Хельга, что было сил, колотила в деревянную дверь в том самом, ставшем ей ненавистным переулке, дорогу к которому могла бы найти и с завязанными глазами. Было еще рано и светло, но реакция соседей, если кто-то вообще добровольно решился поселиться в таком местечке, мало волновала ее. Хельга собрала всю свою решимость в кулак, хотя десять минут тому назад верила, что идет на поводу у своей зависимости, и не была намерена отступать сейчас. Она исступленно стучала в дверь, обрушивая на нее всю свою злость, и было странно, что она еще не слетела с петель. Наконец дверь распахнулась, и на пороге нарисовался хмурый Кирк. Хельга пихнула его кулаком в плечо так, что он отлетел к стене.       — Какого хера? Ты спятила, Патаки?!       — Отъебись!       Вслед ей понеслась какая-то неразборчивая брань, но Хельге не было дела до этого вечно обдолбанного сморчка с его недовольством — близко подходить к ней он не собирался, что-то от его мозгов еще осталось. Она поочередно заглянула в каждую комнату, сталкиваясь с удивленными, а порой и враждебными взглядами, пока не добрела до кухни, где и нашла того, кого искала. Торвальд, развалившись, сидел на стуле с кружкой кофе, как почтенный представитель среднего класса. Для полноты образа не хватало лишь клетчатого халата и свежего выпуска «Wall Street Journal».       — Что там за шум, Кирк?       Когда Хельга вошла, он хмурился точно так же, как Кирк, но как только узнал ее, на лице Торвальда растянулась усмешка.       — О, Патаки! Давненько тебя видно не было.       Хельга сжала кулаки и изо всех сил постаралась держать себя в руках.       — Помолчи хоть раз и выслушай меня.       Торвальд окинул ее взглядом с ног до головы, и его усмешка превратилась в настоящую ухмылку.       — Вид у тебя не очень. Простуда?       Хельга выдохнула сквозь зубы и сделала шаг вперед.       — Мне нужна доза. Очень нужна.       — Какие проблемы, детка? Закрываешь старый должок, платишь сверху, и мой лучший товар в твоем распоряжении. Полагаю, правила тебе известны, иначе ты бы не пришла.       — У меня ни цента в кармане, — призналась Хельга.       Торвальд покачал головой и поднялся на ноги. Когда он встал рядом с ней, она будто впервые осознала, какой он на самом деле здоровый. Обеими ручищами он смог бы обхватить ее талию.       — Что ж, тогда плохи твои делишки, — Хельга не заметила, когда его пальцы успели метнуться к ее лицу, обхватить подбородок и задрать ее голову. Все это было проделано молниеносно, но как-то осторожно. — Кто это тебя так отделал? Неужели парень?       Если бы она не была так сбита с толку, то непременно бы покраснела, но сейчас Хельгу волновали совсем другие вещи, и она намеренно игнорировала игривый тон Торвальда и его бессовестную ухмыляющуюся рожу. Чтобы не думать о своей разбитой губе, с которой она даже не успела стереть засохшую кровь, Хельга начала раздумывать о других способах добиться своего. Может, если она прикинется девой в беде…       — Пожалуйста, Торвальд, мне очень нужна доза.       Брови Торвальда поползли вверх. Он отпустил ее лицо и отступил назад.       — «Пожалуйста»? Я не ослышался? Не знал, что ты знаешь такие слова. Похоже, ты действительно в отчаянии, милая моя.       Хельга снова выдохнула сквозь зубы. Отступив, Торвальд слегка ослабил свою опасную ауру, и она опять становилась собой. Чтобы не сорваться и не наговорить лишнего, Хельга вцепилась в края своей куртки.       — Да, все отвратительно! Только посмотри на меня.       — Сочувствую, — Торвальд рассеяно кивнул, нашаривая сигареты в кармане, и повернулся к ней своей широкой спиной. Он подошел к плите, включил газ, склонился, чтобы поджечь торчащую изо рта сигарету, а затем поставил кипятиться чайник.       — Кофейку?       Хельга не ответила, но Торвальд будто этого и не заметил. Он вытащил из шкафчика кружку, засыпал туда растворимого кофе, взял в руки банку, очевидно, используемую в качестве сахарницы, немного подумал и поставил ее на место. Он упорно молчал, и Хельга начинала закипать. Ей казалось, что ее голова напоминает этот хренов чайник — еще немного, и крышка под натиском пара сорвется и подскочит. Пауза затягивалась, и Хельга решилась заговорить снова.       — Ну, так что же? — она подошла к столу, за который вернулся Торвальд, и, поборов брезгливость, оперлась о его край.       — Что же? — удивился Торвальд. — Разве я дал понять, что готов идти на уступки? Не в моих правилах давать в долг больше одного раза. Это бизнес, крошка.       Он выдохнул дым в ее сторону, и он окутал Хельгу полностью. Она сцепила зубы и угрожающе сощурилась. Как же ей хотелось вцепиться ногтями в эту наглую морду, вдавить глаза в глазницы, а потом угостить его своим кулаком, чтобы он заорал. Хельга не знала, как кричит Торвальд, но ей хотелось верить, что он визжит, как девчонка. Именно так заголосил Гарольд Берман, когда она однажды ему наподдала. Но лучше было поберечь руки, и Хельга начала сканировать помещение в поисках чего потяжелее или поострее. Сковорода? Набор ножей? Лыжная палка? Прекрасно, но умом она понимала, что физически они и близко не равны, потому убедила себя попробовать еще разок по-хорошему.       — Пожалуйста, помоги мне. В последний раз прошу, — Хельга никогда не умела просить о чем-то, потому последние слова она скорее процедила сквозь зубы.       Торвальда это развеселило еще больше. Откинувшись на стуле, он расхохотался, да так звонко, что Хельге почудилось, что стекла задребезжали в рамах, и даже горячий воздух кухни задрожал точно полузастывший студень. Все это уже было чересчур. Она была дочерью Боба до мозга костей, даже несмотря на то, что чуралась этого, а Патаки не терпят насмешек. Хельга стиснула правую руку в кулак и, забыв обо всем, пошла в атаку. Вот только одного характера было мало, чтобы совладать с таким громилой. Молниеносно отреагировав, Торвальд перехватил ее руку и, больно вывернув ее, отшвырнул Хельгу к ближайшей стене. Раздался грохот, и, изумленно распахнув глаза, она обнаружила, что Торвальд стоит совсем рядом с ней, а за его спиной валяется перевернутый ножками кверху кухонный стол. Чудом уцелевшая кружка вертелась вокруг своей оси в луже остывшего кофе, непотушенная сигарета дымилась в раковине. И тут его ладонь сжалась на Хельгином горле.       — Скотина! Сучий потрох! Паскуда! — трепыхаясь, выплевывала она Торвальду прямо в лицо. — Чтоб ты сдох…       Хельга была вынуждена прервать поток ругани, когда пальцы впились в ее шею, перекрывая воздух. Всего на несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы запаниковать. Она дернулась изо всех сил, но тщетно. Бороться с Торвальдом было так же бесполезно, как рваться из пут смирительной рубашки.       — Советую больше так не делать, — спокойно произнес он, давая ей глотнуть воздуха, но не убирая руку с горла. — Ты ведешь себя очень-очень плохо.       — И что же ты сделаешь, папочка? Лишишь меня карманных денег? Запретишь смотреть телек? Выпорешь?       — Посмотрим, что по случаю больше подойдет, — чуть вкрадчиво ответил Торвальд, криво усмехаясь, и Хельгу накрыло новой волной ярости, такой сильной, что ее опять замутило. — На твоем месте, Патаки, я бы умерил свой пыл.       Вдруг его пальцы аккуратно огладили ее шею вдоль выступающих жил, словно призывая ее расслабиться. Это было такое же уверенное, но странно осторожное движение, как когда он поддел пальцами Хельгин подбородок.       — Все же мне бы не хотелось причинять тебе настоящий вред.       Хельгино сердце отчаянно заколотилось. Ерзая по поверхности стены в безуспешной попытке освободиться, она задрала край одежды, и теперь спине было ужасно неприятно ощущать на себе шершавое касание голой штукатурки. Хельга буравила его глазами, но сталкивалась лишь с насмешливым спокойствием и все той же ухмылкой, и тогда до нее дошло.       — Только попробуй, чертов ублюдок, — прошипела Хельга, — Да я тебя… Да я тебе…       — Что? — теперь что-то обжигающее холодное коснулось ее кожи. — Что ты сделаешь, Патаки?       Тяжелая пряжка ремня прижалась к ее обнаженному животу, и теперь у Хельги точно не было шанса освободиться — Торвальд прижал ее к стене всем своим корпусом. Его пальцы продолжали бродить по ее горлу, и это все больше напоминало ласку. Такую себе очень пассивно-агрессивную ласку. Хельга задрожала и отвела глаза, стараясь сосредоточиться на чем-то другом, чтобы не заголосить и не смешать себя с грязью окончательно. В комнате царил настоящий бардак: тут и там была разбросана кухонная утварь, предназначенная явно не для приготовления суфле по рецепту из журнала для домохозяек, по пыльному подоконнику резво пробежал таракан, дувший из щелей в рамах сквозняк развевал клочки паутины. Хельге подумалось, что в таком клоповнике живет кое-кто похуже тараканов и пауков. Например, крысы, и одна из них сейчас изводила ее. Здоровенная такая крыса.       — Нравишься ты мне, Патаки, — наконец нарушил молчание Торвальд, — ты, конечно, законченная сука, но что-то в тебе есть, и я не могу долго на тебя злиться.       Он замолчал, когда в коридоре послышались неуверенные шаркающие шаги, и Хельга чуть было не позвала на помощь, но вовремя опомнилась. Кто бы из обитателей этого бедлама ни заявился сюда, он скорее добьет ее, чем поможет. Хельга насколько могла повернула голову, и в поле ее зрения попал Кирк — крыса поменьше, но, само собой, крыса. Глаза у него были совершенно безумные, и его прерывистая, но глухая речь как-то странно диссонировала с ними.       — Эй, Торвальд, Торвальд… чувак… может, ты не будешь горячиться… а? — мямлил Кирк, но его босс, или кем он ему был, даже не взглянул в его сторону. — Нам же не нужны неприятности… а?       — Нахуй пошел, — коротко рыкнул Торвальд.       Кирк вздрогнул и, попялив свои чокнутые глаза на Хельгу еще секунду-другую, поджал губы и удалился. Ее взгляд вернулся к Торвальду, и она обнаружила, что он о чем-то задумался.       — Вернемся к нашему милому разговору? Тебе ведь по-прежнему нужна доза?       Хельга лишь уставилась на него с молчаливой неприязнью, что нисколько его не смутило.       — Думаю, я могу предложить сделку, которая удовлетворит обе стороны, — Торвальд чуть прищурил глаза, и его вторая рука, до этого не позволявшая ей двинуться к двери, коснулась Хельги сбоку, скользнула к ребрам, не дойдя всего лишь дюйма до ее груди. Догадка пронзила ее словно молния.       — Только через мой труп, выродок! Ни за что на свете! — рявкнула она. — Ни за что!       Собрав остаток сил, Хельга попыталась отпихнуть Торвальда, разумеется, безрезультатно, она лишь ощутимо приложилась затылком о стену, когда ее отшвырнуло назад, и зажмурилась. Ее болезненное воображение тут же нарисовало с полдюжины сценариев, по которым могли развиваться дальнейшие события, и ни один не сулил ей ничего хорошего. Далеко не сразу Хельга поняла, что больше ее не держали.       Она открыла глаза, и обнаружила, что Торвальд стоит по-прежнему неподалёку, но его лицо растеряло ехидство и приняло нечитаемое выражение.       — Похоже, эта идея тебе не по нраву, крошка, — он вздохнул. — Ну что ж, может, я приторговываю наркотой, но я не насильник.       Торвальд выудил из кармана небольшой пакетик с тремя или четырьмя белесыми таблетками и достал одну из них. Хельгино сердце упало, когда она узнала, что это были за таблетки. Ее лекарства. Когда он поднес пилюльку к ее губам, она послушно приоткрыла рот и приняла ее на язык.       — Аванс, — коротко бросил Торвальд.       Пока она жадно разжевывала таблетку, чтобы пропихнуть ее по своему пересохшему горлу, точно алкаш таблетку Аспирина с перепоя, Торвальд направился к окну, перевернул стол, приставил к нему стулья и, сняв с огня вовсю свистящий чайник, залил до краев приготовленную ранее кружку. Хельга так и продолжала стоять, прижавшись к стене, и не спускала с него глаз.       Наконец Торвальд уселся, и указал на место напротив.       — Раз я так тебе неприятен, то у меня есть для тебя еще один вариант. Сядь и выпей кофе, — его тон был столь требовательным, что Хельга не посмела ослушаться.       Она аккуратно села на краешек табурета и зажала чашку между холодных ладоней. Похоже, ее смирение несколько смягчило Торвальда, и он снова позволил себе усмехнуться.       — Как насчет работы, детка? Работа тебя заинтересует?