«Мечтатели»

Cet amour me tue et si ca continue Je creverai seul avec moi Pres de ma radio comme un gosse idiot Ecoutant ma propre voix qui chantera Эта любовь меня убивает, и если это будет продолжаться, Я сдохну в одиночестве Возле радио, как глупый ребенок, Слушая свой собственный голос, который будет петь*

Мы оба лежали, глядя в потолок, и думали, что же Господь наделал, когда сотворил жизнь такой печальной. Джек Керуак «На дороге»

      Арнольд Шотмэн собирался это сделать. Все подталкивало его к этому. Ветер за окном шептал, чтобы он сделал это, сумерки взывали к этому, пронизывающий холод его спальни требовал этого. Умирание стало достижимой целью, нужно было только дотянуться, и он был готов попробовать. В ушах шумела кровь, и его потряхивало, но самоубийственная отрешенность была сильнее всего этого. Арнольд должен был только спрыгнуть и немного потерпеть, и тогда бы все закончилось. Подняв ногу, он уже балансировал на шатком табурете, но вдруг раздались стуки.       Арнольд качнулся, но удержал равновесие. Скользкая петля чуть сильнее впилась в шею, но он все еще мог свободно дышать. Быть может, это был просто гром? Арнольд не без труда задрал голову и поглядел туда, куда вел конец веревки. Тяжелые серые тучи заволакивали небо, обещая снегопад, но не грозу. Откуда же взяться грому? Стук повторился, на этот раз с такой силой, будто кто-то всем телом бросался… на дверь. А потом еще раз. Оцепенение начало сползать с Арнольда, точно капюшон, обнажая раздражение.       — Убирайся к черту. Кто бы ты ни был, убирайся. Убирайся к черту! Убирайся… — то, что начиналось с шепота, переросло в крик, заглушивший финальные аккорды «Gloomy Sunday».       И снова пауза. Почти тишина, разбавляемая лишь радиопомехами и его частым дыханием, но и это показалось благодатью, когда спустя несколько мгновений стучать начали громче и чаще. Последние сомнения отпали: кто бы ни стоял за дверью, ему позарез нужно было оказаться в «Sunset Arms». Ну почему именно сейчас?!       Снова качнувшись на табурете, Арнольд стянул с шеи удавку. Это было неожиданное, но решительное действие, будто кто-то вел его руку против его воли. Однако, более не ощущая шершавой веревки на своей коже, он ощутил себя странно свободным и мог вдохнуть полной грудью, что и сделал, спустившись с табурета. Апатичная отрешенность стала медленно уступать усиливающейся злости. Шагая по коридору до лестницы вниз, Арнольд думал о том, как много всего он хочет сделать возмутителю своего (ну не смешно ли?) спокойствия. К парадной двери он уже бежал, хотя Арнольду казалось, что это она надвигается на него — один в один голодный хищник.       Когда до двери осталось не больше фута, удары вновь прервались, и Арнольд застыл с глупой надеждой, что пришелец сдался, но…       — Репоголовый, мать твою так, я знаю, что ты там, открой эту поганую дверь! Сейчас же!       — Хельга? — изумленно прошептал Арнольд и невольно попятился назад.       Но уже через пару вздохов ноги понесли его вперед. Дверь расторгла свою хищную пасть, но не поглотила Арнольда, а швырнула Хельгу Патаки прямиком в его руки. Холодный ветер обдал их обоих неистовым порывом, однако не успел он опомниться, как она отпрянула от него и, поспешно закрыв дверь, припала к ней спиной.       — Хельга? — повторил Арнольд громче, но не менее изумленно.       Незваная гостья молчала, тяжело дышала и медленно сползала на пол, будто ноги ее не держали. И еще пялилась на него своими огромными глазищами, полными тревоги и лихорадочного огня. Она казалась ужасно растерянной, словно не понимала, как сюда попала, но как только Арнольд попытался открыть рот, Хельга зашикала и приложила палец к губам, призывая его к молчанию. Он повиновался, и они так и застыли — каждый на своем месте. Арнольд не мог сказать, сколько длилась эта немая сцена, лишь знал, что все кончилось, когда Хельга глубоко вздохнула и, осев прямо на коврик у двери, стянула с головы шапку. Прикрыв глаза, она пыталась успокоить дыхание, пока он внимательно рассматривал ее.       Арнольд почти не сталкивался с Хельгой с тех пор, как вернулся в Хиллвуд, и только сейчас понял, насколько это было странно. Теперь он едва помнил ее прошлый облик. Ее лицо было совсем другим: оно утратило детскую округлость, стало вострым — под стать ее пронзительным глазам, как-то удлинилось, и только широкие густые брови были все теми же. Арнольд заметил, что ее приоткрытые губы припухли, а в уголке запеклась кровь, это заставило его невольно нахмуриться. Что же с ней произошло? На нее напали?       Но Арнольд недолго размышлял об этом. Ошеломление от присутствия Хельги быстро настигло его. Хельга Патаки с растрепанными светлыми волосами и розовым лицом, длинными ногами и крупно дрожащими руками сидела в коридоре его дома и, похоже, не собиралась никак объяснять свое присутствие. Она свалилась на него как снег на голову, и тут же внесла сумбур в его мысли и чувства. Быть может, Арнольд бредил? Отказ от лекарств мог это повлечь, но…       — Эй, чего уставился? — Хельга смотрела на него в упор с упрямым и сердитым выражением. От ее растерянности ни осталось и следа: — Помоги же.       Если она и была галлюцинацией, то очень, просто чертовски правдоподобной зрительно-слуховой галлюцинацией. Или на самом деле сейчас тело Арнольда трепыхалось в петле, а это все — предсмертное видение? Или, возможно, он умер, а она — посланник из ада, пришедший по его душу и принявший облик его персональной задиры? Потому что вилы и рога, и хвост с заостренным кончиком — ничто против этого хмурого лица.       — Руку дай! — потребовала Хельга и нетерпеливо протянула Арнольду свою.       Галлюцинация была еще и тактильной. Несмотря на слабость, поднять ее Арнольду не составило труда — девчонка была громоздкой лишь с виду из-за нескольких слоев одежды на ней.       — Какого хрена так долго? — фыркала Хельга, поднявшись на ноги. Она скинула куртку, зябко повела плечами, но все же повесила ее на крючок у лестницы, и осмотрелась. В ее взгляде Арнольд заметил что-то вроде гадливости. Ему вдруг стало неловко и захотелось сказать, что он не ждал гостей уже несколько недель или пару лет, если уж быть честным, но в итоге промолчал и продолжил следить за Хельгой. Однако она быстро перехватила его взор и тут же нахмурилась еще больше.       — Ну и чего это ты пялишься? — спросила она, скрестив руки на груди. Арнольд снова промолчал, и Хельга, подступив ближе, щелкнула пальцами у него перед носом. — Земля вызывает Арнольдо, на твоем астероиде не осталось ни вулканов, ни овец, ни роз под колпаками, так что тащи свой зад обратно.       Ее голос был таким звонким, что Арнольду захотелось зажать уши. Он помнил его совсем не таким. Отвернувшись от своей галлюцинации, он шагнул в сумрачную кухню, которую освещал только тусклый отблеск вечернего неба из окна с распахнутыми ставнями. Арнольду не нужно было видеть, чтобы знать, что все тут осталось таким же: холодным, негостеприимным, с запахом пепла, плесени и пустоты.       Оперевшись спиной о раковину, Арнольд смело взглянул в дверной проем, где маячил Хельгин силуэт.       — Что ты здесь делаешь? — тихо спросил он, не надеясь, впрочем, услышать адекватный ответ.       — Прячусь, — без запинки ответила Хельга, хоть и несколько затравленно. Так и полагается произносить это, если речь идет не об игре в прятки, что и так было ясно.       Его маленький дьявол сгорбился и шагнул вперед. Почему же она не предпринимала попыток утащить его в преисподнюю? Почему так осторожничала? Возможно, отправиться сразу в ад было бы слишком милосердно по отношению к малодушному висельнику, который не может связать и пары слов, и его следует помучить всласть перед тем, как оказать последнюю милость.       Хельга вошла, щелкнула выключатель и, пока он жмурил глаза, как-то слишком по-хозяйски осмотрелась, при этом по холодному кафелю она ступала осторожно, будто тот в любой миг мог уплыть из-под ног. Она надвигалась прямо на него, и Арнольд подумал, что Хельга, должно быть, норовит вспорхнуть ему на плечо и стать одним из тех двух существ, что находятся по разные стороны добра и зла со времен сотворения мира. Она подошла к нему, но, к счастью, не настолько близко, чтобы пробудить тревогу.       — Не угостишь ли? — вдруг спросила Хельга почти игриво и покосилась на плиту, где уже давно не зажигался газ. Но Арнольд смотрел на нее, и от его внимания не укрылось, как странно дернулась ее челюсть на последнем слове, и что дрожат у нее не только руки, а она вся целиком. «Что с ней случилось?» — вновь всплыло в его мозгу, но он ничем не выдал своего любопытства. Вместо этого Арнольд прошагал мимо и, открыв холодильник, продемонстрировал его пустое нутро. Оттуда пахнуло гнилью. Он не знал, ощутила ли это Хельга, но, закатив глаза, она пошла прочь из кухни прямиком к лестнице.       Арнольд молча последовал за ней. Он сильно отстал, потому, когда она застыла у входа в его комнату, был только на полпути туда. Конечно, Хельге Патаки не требовалось приглашение, чтобы попасть в его спальню. Арнольд подозревал, что она не раз бывала там, хотя никогда не понимал ее мотивов. Однажды она вообще вывалилась черт знает откуда прямо в центр его комнаты, вывалянная в пыли и паутине с каким-то предметом, зажатым в руках, когда они с парнями играли в карты. Потом, не сказав ни слова, Хельга убралась, Арнольд с друзьями тоже сделал вид, что ничего не было. Странно, что он так редко вспоминал об этом. Но ясно было одно: Хельге Патаки не нужно было разрешение, чтобы попасть в его спальню, потому он не сразу сообразил, что заставило ее остановиться.       Когда Арнольд настиг ее, Хельга стояла у входа, точно вампир, что не может переступить порог, пока не позовут. Ее взгляд был прикован к петле, слегка раскачивающейся из-за сквозняка, дующего из фрамуги.       — Это… это что такое, блядь?.. — еле слышно произнесла она.       Арнольд лишь безразлично скользнул глазами по петле и, чуть задев занимающую почти весь дверной проем Хельгу, боком прошел вовнутрь. Обойдя табурет, он уселся на кровать, едва слышно вздохнул и опустил подбородок в раскрытые ладони. С расстояния лицо Хельги расплывалось, как и полагалось миражу, но зато голос был явственен и резок. Поначалу.       — Что происходит? Репоголовый, да ты спятил… Спятил?       Это было крайне неуместно, но Арнольд усмехнулся. Спятил ли он? За последние недели он влип в две драки, и оба раза первый удар был за ним, прятался в полуразрушенном и холодном доме, где различал по ночам странные шорохи, почти не ел, стал одержим бесполезными поисками, переживал болезненные воспоминания снова и снова и, наконец, сдался и покорился черноте внутри него, призывающей убить себя. Спятил ли он? Она еще спрашивала?       — Как бы так ответить, чтобы мне больше не задавали этого дурацкого вопроса? — губы Арнольда шевелились, но голос его сочился таким ядом, словно кто-то другой вкладывал слова в его уста. — Ответ «Да, определенно» тебя устроит? Или тебе справку показать?       Хельга Патаки уставилась на него. Вся растерянность вернулась к ней с лихвой. Арнольд на это мог лишь пожать плечами. Он нашарил валяющуюся на покрывале полупустую пачку сигарет, которую не подумал прихватить с собой на тот свет. Поджигая сигарету и делая первый глоток дыма, Арнольд прикрыл глаза, а когда открыл, Хельга была уже совсем рядом.       — Ты собирался покончить с собой, — оторопело проговорила она. — Как ты мог…       Она прервалась. Арнольд заметил, что теперь она смотрела на левое предплечье, выглядывающее из-под закатанного рукава рубашки, а точнее на протянутый через него шрам. Хельга поджала губы.       — Ты и раньше пытался? Пытался… Отвечай! — голос ее слегка охрип, но все равно был пронзительным. Она могла бы сойти за мифическую сирену со своей демонической озлобленностью. Арнольду даже почти стало не по себе. Почти.       — Ах, ты об этом? — он вытянул руку вперед, чтобы Хельга могла рассмотреть ее получше. Она чуть отшатнулась назад, но сразу взяла себя в руки. — Нет. Режут пониже и не так глубоко. Или ты и так знаешь?       Молчание с переглядками затянулось не меньше чем на полминуты.       — Ну уж нет. Это не про меня, — наконец сказала она почти оскорбленно. Арнольд поймал себя на том, что ему начинает это нравиться — ввергать Хельгу Патаки в смущение. Было в этом какое-то извращенное удовольствие, но она не была бы собой, если бы не попыталась поскорее свести счеты. — Я не какая-то трусиха.       — По-твоему это трусость, значит?       — Или глупость.       Арнольд не стал спорить дальше. Какой смысл? Может, он не питал к Хельге большой симпатии (не считать же это будоражащее нутро безотчетное волнение от ее присутствия симпатией), но не хотел бы, чтобы она испытала хоть десятую долю того отчаяния, что толкнуло его в петлю. Конечно, он также не мог утверждать наверняка, что она его не испытывала. Спустя все эти годы Хельга так и осталась для него загадкой.       Спохватившись, Арнольд протянул ей пачку сигарет в попытке хоть частично компенсировать свое негостеприимство, раз уж они оказались в одном доме. Но Хельга только поморщилась и отрицательно замотала головой.       — Не курю. И тебе не советую.       — Почему же?       — Потому что это вредно.       Арнольд окинул ее взглядом еще раз и внимательнее. Кусочки пазла, наконец, сложились у него в голове в цельную картинку, и у него невольно вырвался смешок. Затем еще один, а когда Хельга оскорбленно насупилась, неудержимый смех уже рвался из его глотки, сотрясая внутренности. Давно ему не приходилось так смеяться.       — Чего ты ржешь? — прорычала она.       — Не знал, что ты склонна к самоиронии, Хельга, — заметил Арнольд, вдавливая сигарету в пепельницу.       — Что ты несешь, Репоголовый? — произнесла она уже менее дерзко.       Арнольд откашлялся и потянулся за бутылкой воды, стоящей в изножье кровати.       — Что ты употребляешь? Это спиды? Или что-то похуже? Сходу не могу сказать.       Ему показалась, что у нее сейчас подкосятся ноги, потому похлопал по кровати рядом с собой. Тяжело дыша, точно перед приступом паники, Хельга опустилась возле него, но все же достаточно далеко. Кровь отхлынула от ее лица, и Арнольду даже стало не по себе. Ну то есть больше, чем до этого.       — Откуда ты? Как ты?...       Подавив внезапное желание опустить руку ей на плечо, как иногда делал с Лайлой, Арнольд ответил:       — Это довольно очевидно. По крайней мере, для того, кто побывал в реабилитации. Я всякое видел.       Ему вдруг захотелось извиниться перед ней как в старые добрые времена, когда он просил прощения у Хельги даже тогда, когда не был виноват, но решил, что сейчас будет лучше помолчать. Арнольд поднялся по лесенке, чтобы приподнять фрамугу повыше и заодно вынести пепельницу. Когда он вернулся, выражение лица Хельги снова переменилось. В нем по-прежнему не было ни кровинки, но к бледности примешалась едва уловимая зелень, и еще ее нижняя губа дрожала, точно она вот-вот заплачет. Когда она подняла глаза на Арнольда, он понял, что не так далек от истины.       — Спиды — да, кокаин, фен… Я разное пробовала. Но это ерунда, это все ерунда. Окси — вот, кто взял меня за жабры, — Хельга вымучено улыбнулась и обхватила плечи руками. Арнольд вздохнул.       — Оксикодон? — уточнил он. Хельга кивнула. — Как давно?       — Не… не помню точно. Недолго, не думала, что это все так быстро…       Арнольд постарался припомнить все, что ему известно об этой дряни. Насколько он знал, эта вещь действительно вызывала быструю и сильную зависимость. Плохи дела.       — Это опиаты, Хельга, о чем ты только думала?       Она сверкнула глазами в его сторону, и Арнольду показалось, что она сейчас испепелит его своим взглядом.       — Не твое собачье дело, Арнольдо, — огрызнулась Хельга. — Я же не спрашиваю тебя, зачем ты в петлю полез! И как ты вообще мог подумать, что эта штука тебя выдержит?!       Взгляд Арнольда в очередной раз скользнул по веревке. Он поднялся и взобрался на табурет и, сняв петлю, швырнул ее в дальний угол.       — Выдержала бы, уж поверь.       В памяти Арнольда вспыхнул тот давний безобразный случай с Оскаром Кокошкой, что произошел незадолго до той заварухи с Шеком. Он смутно помнил лицо постояльца, только знал, что тогда он был еще достаточно молодым, но уже лысеющим мужчиной с недоброй улыбкой и юркими жестами — пройдоха, одним словом. А еще он являлся воплощением ленивого неудачника, успевшего за пару лет брака уездить свою жену до состояния убийственной хронической усталости. Это знали все, но никто не мог подумать, что он склонен к суициду.       Однажды, придя со школы, Арнольд обнаружил, что все, кто был дома, столпились в его спальне или около нее. В воздухе витало смятение и беспокойство, и ему кое-как удалось протиснуться среди взрослых, загораживающих проход. Увиденное заставило Арнольда замереть на полпути. Оскар всегда был краснолицым, но тогда его лицо по цвету больше напоминало баклажаны, которые его бабушка иногда запекала с тофу и острым перцем. И, конечно, он не мог не заметить багровый рифленый след от веревки, конец которой все еще свисал с металлической трубки под потолком. Арнольд глядел на это зрелище несколько долгих мгновений, пока его не заметили, и Эрни Поттс, реанимирующий неудачливого самоубийцу не заорал, чтобы его вывели прочь, что и было выполнено. Лана Вейл, по какому-то странному стечению обстоятельств оказавшаяся дома, увела его на кухню, где и сидела с ним все время, пока Оскара госпитализировали и приводили в порядок его комнату.       Позже Арнольд узнал подробности. Оскар решил свести счеты с жизнью из-за проигрыша крупной суммы на тотализаторе. Ему еще тогда подумалось, что сумма должна была быть огромной, раз толкнула такого эгоиста на самоубийство. Кокошки не съехали тогда только потому, что Сьюзи слезно молила бабушку и дедушку не вышвыривать их на улицу, когда они и так по уши в долгах. Дедушка был настроен категорично, но бабушке удалось его уговорить, и они отстрочили выселение с условием, что Оскар не станет приближаться ни к Арнольду, ни к его комнате. Однако однажды им удалось перекинуться парой фраз.       — Прости меня, Арнольд, — сказал Оскар. Его взгляд был потухшим и каким-то боязливым — таким он был всегда после «случая-о-котором-мы-не-говорим». — Прости, просто я чуть с ума не сошел от мысли умереть в пыльной кладовой.       Арнольд просто молча кивнул. Тот эпизод отодвинулся в его памяти куда-то назад, и теперь он даже удивлялся, что не проявил к Оскару должного сострадания, хотя, возможно, дело было в том, что для девятилетнего мальчика это все было слишком, каким бы эмпатом он ни был. Да, видимо все так и было. Пока он не влез в его шкуру.       — Не стану спрашивать, откуда такая уверенность, — отозвалась Хельга. Судя по всему, она продолжала сердиться.       — Я раньше этого не делал, — прямо сказал Арнольд, — можешь не верить, как тебе угодно. Но это след от перелома.       — Как тебе угодно, Репоголовый, — ответила на это она, но в ее голосе не было должного безразличия, и это заставило его снова всмотреться в ее лицо, чтобы найти корни этого противоречия.       Глаза Хельги слезились, и тыльную сторону ладони она прижала ко рту, в то время как другая рука касалась того места под грудью, где согласно его скудным знаниям по анатомии должен был находиться желудок.       — Четвертая дверь справа, — бросил Арнольд и кивнул в сторону двери, к которой Хельга с удивительной прытью метнулась.       — Хотя ты и так, наверное, знаешь, — прибавил он, когда ее быстрые шаги раздавались уже в коридоре, за пределами слышимости.       В комнате повисло безмолвие, и Арнольд, наконец, расслышал тихое постукивание. Он задрал голову к потолку — стеклянный купол был усеян тысячами мокрых точек. С дождем пришло и небольшое облегчение. Арнольд был так сосредоточен на внутренних страданиях, что не обратил внимания на болящую руку. Довольно странно, что это прошло мимо его сознания, учитывая, что он только что поминал свой перелом. Он со вздохом откинулся на спину и продолжил глядеть в потолок. Не прошло и нескольких минут, как на стекле стали появляться белые точки. Налипшие листья формировали причудливые арабески на белом фоне, который с каждым мигом становился все плотнее.       Арнольд услышал, как вода побежала по трубам. Он успел отвыкнуть от этого гудения, ибо не слышал его с тех пор, как ванная перешла в его единоличное пользование. Затем раздался надрывный кашель, от чего он невольно дернулся, но не встал. Вряд ли кому-то понравится, что его дергают во время прочищения желудка, что уж говорить о Хельге Патаки. Вода продолжала течь по старым трубам, но кашель прекратился. А потом и вовсе стало тихо. Сколько она уже была там? Арнольд зажмурил глаза и сосчитал до десяти в обратно порядке, борясь с подступающей тревогой, которую не должен был ощущать, не по этому поводу, по крайней мере; но это не помогло, и он обнаружил себя уже стоящим на ногах.       Дверь в ванную комнату была немного приоткрыта, из узкого просвета лился желтоватый свет. Арнольд заглянул туда и вздохнул с облегчением, когда понял, что Хельга в сознании, хоть и выглядела еще более бледной и изможденной. Она сидела на бортике ванной, куда тонкой струйкой лилась вода, и что-то вертела в руках. Арнольд не понял что, пока в ее раскрытой ладони не оказалась пара желтоватых таблеток размером меньше пенни — его таблеток. Давно забытое негодование охватило его всего, и он, не теряя ни секунды, шагнул в ванную. Дверь с грохотом влетела в стену, и Хельга, вздрогнув, выронила таблетки еще до того, как он успел схватить ее за плечо. Флакон тоже отказался на полу и, покатившись, рассыпал свое содержимое по полу.       Хельга стала оказывать сопротивление, лишь когда Арнольд дотащил ее обратно до своей спальни, но и это ничего не дало. Теперь они были одного роста, но она была исхудавшей и ослабевшей и не могла дать ему достойный отпор. Арнольд без проблем швырнул ее на кровать, с которой она тут же попыталась встать, но под его взглядом замерла в сидячем положении. Он порадовался бы этому, не будь он так зол.       — Какого черта, Хельга? — крикнул Арнольд. Она с хмурым упрямством уставилась на него. — Ты хоть знаешь, что это было?       Ответа не последовало, и он, шумно выдохнув, стал прохаживаться по комнате.       — Одна такая вырубит тебя на раз-два. А две…       Арнольд знал, что ей понадобилось бы много таблеток, чтобы серьезно отравиться, но даже две создали бы ей кучу проблем, и ему тоже. Он не понимал до конца, из-за чего именно злится: из-за вторжения или из-за того, что Хельга бесцеремонно влезла в его личные вещи, или из-за того, что с ней могло случиться, не зайди он вовремя. Все это сплелось воедино, а Хельга так громко молчала, что звенело в ушах.       — Просто скажи мне, зачем? Зачем это все? В чем я провинился перед тобой? — спросил Арнольд, остановившись перед ней.       Она громко фыркнула и неуклюже поднялась, вынудив его машинально сделать шаг назад. Хельга мельком улыбнулась и сложила руки на груди. Ее налитые кровью глаза остановились на Арнольде, а на лице появилась странная решительность.       — Во всем, — сказала Хельга. — Абсолютно во всем. Все вот это, — она провела рукой вверх-вниз, демонстрируя себя целиком, — благодаря тебе.       Ее палец ткнулся в его грудь.       — Тебе. Только тебе!       Арнольд моргнул. Она издевалась над ним? Почему, даже будучи полумертвой от усталости и ломки, она находила силы, чтобы мучать его.       — Не понимаю. Объяснись, — огрызнулся он.       Хельга снова попыталась улыбнуться. Безуспешно, но Арнольд все равно почувствовал себя загнанным в угол.       — О, я объясню. Ты, проклятый засранец, портишь мне жизнь уже очень давно. Если бы не ты со своим безразличием, своими несчастьями, со своей Лайлой, — на этом имени ее голос поднялся до настоящего визга, — ничего бы этого не было. Мне бы не пришлось… выносить все это, если бы не ты. Так что это целиком твоя вина. Дело в твоем существовании, Репоголовый.       — Моем… существовании? Я не понимаю, при чем тут я, Хельга.       Хельга шагнула назад, не сводя с него глаз. Как же Арнольду хотелось, чтобы это на самом деле было бредом. Он кожей ощущал, что на него что-то вот-вот обрушится. Какие-то тяжелые, как камни, слова, что уже висели в воздухе над их головами.       Хельга села и обхватила себя руками. Она как будто смотрела сквозь него, но когда она произнесла фразу, что перевернула все его представление о собственной жизни до этого, ее глаза прожигали его точно раскаленные иглы.       — Дело в том, Арнольдо, что я люблю тебя.       

***

      В ушах у Джеральда Джоханссена звенело, и хоть это было ничем в сравнении с болью в правой кисти, он продолжал свое занятие. Он тяжело дышал, ощущая, что, несмотря на прохладу, по его спине струится пот, но не мог позволить себе остановиться. Времени было мало. Это заботило Джеральда даже больше, чем просранный вечер воскресенья. Сейчас он мог бы валяться на диване или в постели, листая начатую еще летом книжку или журнал, и будь это даже учебник, Джеральд бы тоже не возражал. Он мог бы сходить в кино или завалиться к кому-то из своих приятелей по команде пропустить банку-другую пива. Однако вместо этого он застрял здесь — в холодном и пустом спортзале наедине с баскетбольным мячом. Хорошая компания, ничего не скажешь.       Джеральд отрабатывал дриблинг, техника которого в последние несколько месяцев не слишком, но заметно для опытного глаза тренера ухудшилась. Самому Джеральду поначалу с трудом в это верилось, но как оказалось, мяч — это тебе не хренов велик, и недостаток практики ой как отражается на умениях. На вялые отговорки о том, что у него завал по учебе, тренер Крокетт только нахмурился. Он безжалостно прошелся по всем косякам Джеральда, и к концу этого монолога он уже и сам почувствовал себя полным ничтожеством, что на самом деле было далеко от истины, как твердил он себе после. Закончив, тренер немного смягчился и вручил ему запасные ключи от спортивного зала с наставлением тратить как можно больше часов на тренировки, чем Джеральд и занялся.       Воодушевление его прошло довольно быстро. Джеральд не желал подводить тренера и команду, но чувство постоянной усталости и нехватка свободного времени уже порядком действовали ему на нервы. Но все же пока он находил оптимальный способ выплеснуть свою раздражительность — Джеральд бил по мячу так, точно тот был его личным врагом, и это имело целых два положительных эффекта: во-первых, к концу тренировок он ощущал только блаженное опустошение, а, во-вторых, у него и правда стало получаться лучше. Вот только после того, как монотонность действий переставала требовать сосредоточенности и перед тем, как усталость одолевала его окончательно, в полном одиночестве к Джеральду приходили мысли. Часто — весьма нерадостные.       Он думал о Фиби, и том, как они опять стали отдаляться. Джеральду начало казаться, что они только наладили контакт, впервые с младших классов, и вдруг все пошло прахом. Ему не хотелось связывать это с Арнольдом, но он понимал, что так оно и было. Фиби была лучшим человеком, чем он — в этом Джеральд никогда не сомневался. Она ничего не говорила об Арнольде, но он ощущал ее осуждение, видел его в ее глазах, чуть сдвинутых бровях и легкой кривизне отвращения на ее красивых губах. Эх, знала бы Фиби, что Арнольд стоит на втором после нее месте в его списке причин для душевных терзаний.       После их последней прохладной беседы в кафетерии Джеральд счел, что лучшим решением будет отступиться. Он рассудил, что если однажды ему удалось перестать вспоминать об Арнольде, то получится снова. Ха-ха. Второй раз этот фокус не прошел. Значило ли это, что он не безнадежен, как считал? Как бы там ни было, Джеральду неплохо удавалось снова игнорировать существование Арнольда у всех на виду. Это и стало для них с Фиби камнем преткновения — она не желала принимать этой его стратегии условного выживания. Джеральд понимал, что раз она жалеет такую суку как Хельга Патаки, которая в последнее время совершенно слетела с катушек, то как же она смогла бы простить ему безразличие к Арнольду Шотмэну.       И все же Джеральд продолжал делать то, что делал. Он привык проявлять упорство и порой упорствовал там, где это и не было нужно, а тут еще было, чем себя утешить. Джеральд успокаивал себя, твердя себе, что Арнольд не один. Он часто видел его в обществе Лайлы Сойер — девчонки, которая никогда не казалась ему проблемной, а значит, волноваться было не из-за чего. Тут впору было порадоваться. Джеральд не забыл его юношеской влюбленности в нее, и если у них все складывалось, не нужно было мешать. Верно?       Мрачная улыбка озарила его лицо. Еще одна чудесная отговорка.       Беспокойство заворочалось в Джеральде только когда Арнольд стал все реже попадаться на глаза, а потом и вовсе пропал из виду. Тут, возможно, наметились сдвиги. Джеральд провел целых двадцать свободных минут между готовкой домашнего задания и ужином в кругу семьи, пялясь на стационарный телефонный аппарат в коридоре второго этажа, но когда решился поднять трубку и набрать номер «Sunset Arms», вспомнил, что телефон там отсоединили еще лет пять назад. Номера сотового Арнольда у Джеральда не было, может, он был у Фиби, но они к тому времени не разговаривали уже неделю, что само по себе было очередной проблемой.       А потом тренер Крокетт попросил его остаться после тренировки, чтобы кое-что обсудить, Джеральд получил запасные ключи и еще одну возможность оправдывать свое бездействие, чем и занимался, когда одна из створок двери тихонько скрипнула, впуская в зал еще одного человека. Он замедлил темп ударов, отправил мяч в корзину трехочковым броском и только тогда обернулся на приближающиеся шаги.       — Фиби? — задыхаясь, произнес Джеральд. Зашкаливающий пульс подскочил еще выше.       Фиби Хейердал остановилась в нескольких ярдах от него. Джеральд был почти уверен, что она выверила это расстояние, и ощутил укол досады. Темно-синее пальто сидело на ней как всегда хорошо, но непривычно небрежно наброшенный на шею голубой шарф свидетельствовал о том, что она собиралась впопыхах. Обеспокоенное выражение лица и съехавшие на нос очки также говорили о том, что она в спешке пришла сюда по какому-то важному делу.       — Привет, Джеральд. Твоя мама сказала, что я смогу найти тебя здесь, — тихо промолвила Фиби. Она неуверенно опустила глаза и сунула руки в карманы.       Повисло неловкое молчание. Джеральд вздохнул и стер пот со лба. Напряжение в нем росло с каждой минутой, и все же он был рад ее видеть. Но Джеральд постарался заглушить в эту мимолетную радость от ее присутствия и напустил на себя деловой вид, что всегда легко ему удавалось.       — Что-то случилось? Что-то серьезное?       Фиби прикусила губу, и ему вдруг очень захотелось поцеловать ее — такая вот неуместная и торопливая мысль, которую Джеральд поспешил с себя стряхнуть.       — Да. Мы можем поговорить?       Джеральд молча кивнул и указал в сторону пустых трибун, куда они и направились. Фиби аккуратно уселась на нижнюю скамью и сцепила руки в замок. Глаза ее по-прежнему были опущены вниз. Джеральд прочистил горло, чтобы задать новый вопрос, но она заговорила первой.       — Хельга… Все дело в Хельге. Мне кажется, она в беде, Джеральд. В очень большой.       Джеральд едва удержался от хмыканья. Хельга Патаки в беде? Подумаешь, новость. Фиби выжидающе посмотрела на него и продолжила.       — Она уже несколько дней трубку не берет, а сегодня сотовый вообще выключился. Я думаю, тут замешаны наркотики. Это все очень плохо.       Голос Фиби дрогнул, и Джеральд заметил, что ее короткие ноготки впились в тыльные стороны ладоней. В нем начала зарождаться злость на Патаки за эти ее выкрутасы. Если ей так нравилось губить себя всякой дрянью — это было только ее делом, но Фиби не должна была портить себе жизнь из-за этого, а он и подавно. Джеральд нахмурился.       — Ты слушаешь меня, Джеральд? — в голосе Фиби слышалась досада — в такие моменты он всегда становился немного глуше.       — Да, да, конечно, — он вымученно улыбнулся. — Фиби, ты уверена, что все так серьезно?       — Более чем. Все на это указывает.       — Может, она… ох, не знаю, зависает у какой-то подружки?       Джеральд понял, что это звучит смехотворно еще до того, как закончил. Подружки у Хельги Патаки? Фиби уж точно было не до смеха.       — Не городи чушь, Джеральд, — выпалила она. Джеральд вскинул брови — такая ее реакция уж точно не была обычной. — Нужно ее найти и… я не знаю. Я не знаю, к кому еще обратиться. Ты мне поможешь?       Помочь в поисках Хельги Патаки? От одной мысли об этом Джеральду стало неуютно. Что они могут сделать? И зачем? Вот, что было основным вопросом.       — Я понимаю тебя и твое беспокойство, Фиби, — мягко начал он, — но ты уверена, что это правильное решение? Я хочу сказать… Патаки… Мне кажется, она в состоянии позаботиться о себе. Тебя это не должно касаться, это все, — Джеральд замолчал на мгновение, но, недолго думая, все же добавил: — А меня уж тем более.        Его взгляд метнулся к Фиби и столкнулся с тем, чего он боялся больше всего — непонимание, непринятие. Ее глаза раскрылись так широко, что теперь, казалось, занимали половину лица. От всего этого по спине Джеральда пробежал холодок, и виной тому было не плохое отопление в спортзале.        — Джеральд, — Фиби говорила так тихо, точно ее горло сковало спазмами. — Что ты говоришь? Речь же идет о Хельге… Нашей Хельге.       Из-за этого ее тона ему захотелось собственноручно врезать себе, но то, что казалось Джеральду здравомыслием, пересилило этот порыв и заставило его раскрыть рот снова.       — Это в прошлом, Фиби, в прошлом. Как же ты не понимаешь? Хватит цепляться за это. У нее своя жизнь, у тебя и у меня — своя. Было бы глупо…       — Ах, вот как! — выкрикнула Фиби, вскакивая на ноги. — В прошлом? Как удобно, Джеральд. Все, что тебе не нравится, можно оставить в прошлом, не так ли?       Кажется, она топнула ногой, но Джеральд не мог сказать точно, уж слишком завораживающим и редким зрелищем была сердитая Фиби Хейердал. Однако не настолько, чтобы он утратил дар речи.       — С Хельгой Патаки у нас нет ничего общего, кроме кучки дурацких воспоминаний. Помогать ей — такая же дурацкая затея, потому не советую тебе ввязываться во все это.       — А Арнольду? — парировала Фиби.       Это было ударом ниже пояса, но Джеральд его полностью заслужил. Он не знал, что на это ответить, да и, возможно, молчание было сейчас единственным верным решением. Джеральд просто безмолвно смотрел на Фиби и видел, как ее глаза наполнились слезами. Наверняка у нее был очень трудный день, но…       — Что с тобой такое, Джеральд? — слезы покатились по ее бледным щекам, и его грудь сдавило точно тисками. — Она в беде и… Не думала я, что ты стал таким бессердечным.       Фиби нервным жестом стерла слезы с лица, резко развернулась и зашагала прочь еще до того, как Джеральд успел вскочить на ноги.       — Ладно уж, сама справлюсь, — ее дребезжащий голос эхом разносился по пустому залу. — Раз уж тебе плевать на всех, включая собственного лучшего друга.       Прежде чем выбежать из зала, Фиби со злостью пнула попавшийся на пути баскетбольный мяч. Тот отлетел к противоположной стене и, оттолкнувшись от нее, докатился до трибун, почти к ногам Джеральда. Немного выждав, он подхватил его и повертел в руках, а затем выпустил. Мяч, несколько раз подпрыгнув, покатился к центру поля. Джеральд проводил его безразличным взглядом. Сегодня ему уже не было дела до своей техники дриблинга.       «Раз уж тебе плевать на всех, включая собственного лучшего друга».       Эхо голоса Фиби давно стихло, но слова продолжали звучать его в голове.       «Раз уж тебе плевать на всех…»       Разве Джеральд был таким? Ему хотелось протестовать и ругаться и броситься за ней и переубедить в обратном. Но что Джеральд мог сказать против? Фиби попала в точку. Он поглядел на свое отражение в стекле высокого окна напротив и нерадостно и криво усмехнулся. Тусклый накал флуоресцентных ламп освещал настоящего негодяя.       — Какой же ты говнюк, чувак, — пробормотал Джеральд, и от усмешки на лице не осталось и следа. Он просто терял время, зная, как поступить правильно.       Через несколько мгновений он вскочил на ноги и, снимая на ходу майку, бегом бросился к раздевалкам.       К счастью, тачка завелась с первого раза. Его железная крошка была настолько же темпераментна, насколько стара, но этим она и нравилась Джеральду. Плотнее укутавшись в свою куртку из овчины, он дал по газам, но не спешил набирать скорость, раздумывая, куда же ему отправиться. Вдруг Джеральда осенило. Фиби могла сейчас направляться только в одно место. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы догадаться, по крайней мере, надеялся на это. Оставалось только выбрать правильный маршрут.       Немного подумав, Джеральд резко свернул влево, из-за чего на него обрушился шквал сердитых гудков клаксонов. Не обращая на это внимания, он стал набирать скорость. Возможно, это все было глупостью, но иных вариантов все равно не было. Уже почти стемнело, мелкий дождь начал постепенно переходить в снег и, когда Джеральд миновал указатель на углу тридцать четвертой улицы и Мейн-стрит, небо стало крошиться крупными хлопьями. Он включил дворники. Еще немного, и Джеральд при всем желании не сможет разглядеть Фиби сквозь эту белую пелену.       Скорость пришлось немного сбросить. Джеральд опустил стекло с водительской стороны, впустив в салон колючий влажный воздух, и высунул голову на улицу. Подслеповато щурясь, он старался одним глазом следить за тротуаром, а другим — за дорогой.       — Ну же, ну же, — бормотал Джеральд. — Где же ты, Фиби?       Снегопад усиливался с каждой минутой, и он снизил скорость до двадцати миль и поднял стекло. Теперь полагаться можно было только на лобовое стекло, по которому со скрипом елозили дворники, но Джеральд все равно вертел головой во все стороны. Он не был таким уж опытным водителем, но руль держал крепко и очень надеялся, что езда по такой скользкой дороге вознаградится успехом в поисках. И Джеральду повезло.       Он узнал Фиби сразу, хоть она и непривычно энергично вышагивала по заснеженному тротуару. Джеральд надавил на газ. Когда косые лучи фар осветили темный силуэт, последние сомнения отпали. Он подрулил к обочине и, не глуша двигатель, выскочил из машины.       — Фиби!       Она на миг замедлилась, но затем почти побежала, и Джеральду пришлось броситься за ней бегом тоже.       — Постой!       Он поймал ее холодную руку и дернул, из-за чего Фиби поскользнулась и упала бы, не подставь он вовремя руки. Она сделала несколько неловких рывков, стараясь освободиться, но Джеральд держал крепко и не намерен был отпускать. Фиби перестала дергаться, но глядеть ему в глаза по-прежнему не желала.       — Фиби…       Джеральд аккуратно вернул ее в вертикальное положение, но не убрал руки с ее запястья, боясь, что она снова бросится от него бегом.       — Выслушай меня, ладно? — он встал так, чтобы лицо Фиби оказалось напротив его лица, и немного склонился, чтобы они оказались примерно на одном уровне. — Я неправ! Нет, не так. Я круглый дурак и трус. Каждое твое слово обо мне справедливо, я это признаю.       Фиби наконец-то решилась заглянуть ему в лицо, но в ее чертах по-прежнему читалось недоверие. Это было последним, что Джеральд хотел видеть на лице девушки, которая была так дорога ему, потому продолжил.       — Меня не было рядом с Арнольдом, когда я должен был быть. Когда он попал в беду, я просто отступился, словно… Словно… Это было слишком страшно, чтобы я мог совладать с собой. Черт! — он потер переносицу, ощущая, как лицо начинает полыхать под ее взглядом. — Я не хотел оправдываться, но это до сих пор страшно. Пиздецки страшно… Прости, я не хотел… То есть, ох.       Джеральд нервно выдохнул. Он ощущал себя так, словно находился под пристальным взором суда присяжных, готовых вынести ему обвинительный приговор. Однако Фиби смотрела на него как будто бы уже не так сурово.       — Я постараюсь исправиться, я… Я, наверное, плохой человек, Фиби. Но ты позволишь мне помочь тебе? Помочь Патаки?       Фиби буравила его глазами несколько долгих мгновений, и все внутри него похолодело. Боже правый, когда же он так нервничал в последний раз. Стоя в свете косых лучей фар под крошащимся небом, под рокот мотора, Джеральд ощущал себя стоящим в безжалостном свете рампы. Даже дышать было трудно, и свободно вздохнуть он смог только когда чужие пальцы, ловко вывернувшись из ослабевшего захвата его руки, сжали его ладонь.       — Какой же ты придурок, Джеральд, — едва заметная улыбка тронула губы Фиби.       Джеральд с облегчением рассмеялся.       — Знаю, еще какой. Это значит «да»?       Фиби кивнула, и он оглянулся на свою машину.       — Куда едем?       Джеральд услужливо открыл для нее переднюю дверь с пассажирской стороны.       — Туда, куда я, как ты догадался, шла, — ответила Фиби, пристегивая ремень безопасности. — Домой к Хельге.       Первым, что удивило Джеральда, когда они подъехали к дому Патаки, были горящие все до единого окна. Если там не устраивался какой-то грандиозный праздник, то это скорее было плохим знаком, чем хорошим. Очутившись на крыльце, Фиби и Джеральд неловко помялись, но потом все же позвонили в дверь. Они выждали пару минут, прежде чем позвонить повторно, но и на этот раз дверь никто не открыл. Джеральд слышал гул работающего телевизора и пару голосов, которые его перекрикивали. Он вопросительно уставился на Фиби, но та только растерянно пожала плечами. Тогда он, что было сил, заколотил в дверь.       — Эй, есть кто?       Ответа не последовало, но когда Джеральд нанес особенно сильный удар, дверь отворилась под его напором. Они снова удивленно переглянулись, но все же рискнули войти в дом.       — Миссис Патаки? — позвала Фиби. — Есть кто дома?       Они прошли дальше по дому до гостиной, где грохотал телевизор — похоже, звук был включен на полную громкость.       — Вот те раз, — не сдержался Джеральд.       В кресле посреди гостиной сидел отец Хельги. Вначале ему показалось, будто тот спит, но задремать при таком шуме было вряд ли возможно. Так и оказалось. Не открывая глаз, Большой Боб поднес ко рту полупустую бутылку бренди, сделал огромный глоток и с грохотом опустил ее обратно на пол.       — Мистер Патаки? — решился окликнуть его Джеральд. Ему пришлось орать, чтобы перекричать телевизор. Боб Патаки вздрогнул, словно его выдернули из дремы, и приоткрыл мутноватые глаза. Он изо всех сил старался сфокусировать взгляд на паре незваных гостей, и у него едва получилось.       — Ты… ты кто такой, парень? — громогласно спросил он, еле ворочая языком. Джеральд присвистнул. Отец Хельги был почти мертвецки пьян, но каким-то чудом он нашел пульт и необходимую кнопку, чтобы убавить звук на телевизоре. — Мириа-а-ам, кто эти люди… черт возьми?       — Дверь была открыта, — сказала Фиби, став к Джеральду вплотную, точно ища его защиты. Это было приятным, но лишним — в таком состоянии мистер Патаки мог навредить только себе.       — Мне плевать, катитесь отсюда! — завопил он в ответ и швырнул в их сторону подвернувшуюся под руку стопку старых газет, которая, впрочем, не долетела до них, рассыпавшись по пути.       — Успокойся, Боб, — из кухни в гостиную вплыла мать Хельги. В руках у нее был почти полный бокал с какой-то цветной мутной жидкостью, и ее слегка шатало, но в сравнении со своим мужем она была трезва как стеклышко. Джеральд уже давно знал, что миссис Патаки прикладывается к бутылке, но вот, что так набраться мог Боб, он и подумать не смел. — Это просто друзья Хельги, не шуми.       — Хельги? — тупо переспросил Большой Боб и как будто попытался встать. Когда попытка провалилась, он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но Мириам его опередила.       — Да, — подтвердила она, с удивительной аккуратностью взбалтывая коктейль в бокале. Ее глаза нашли Фиби. — Филис?       — Фиби, мэм, — поправила она без единой нотки обиды в голосе. — Хельга ведь не дома?       — Нет, дорогуша, не дома, — ее апатичный взор остановился на развалившемся в кресле муже и приобрел укоризненный прищур, хотя, возможно, Джеральду просто показалось. — Выпьете чего-нибудь?       — Нет, спасибо, — торопливо ответила Фиби. — Так вы знаете, где Хельга?       Мириам глотнула из своего бокала и помотала головой.       — Она ушла несколько часов назад.       — А куда, не сказала?       — Нет, милая, Хельга не отчитывается перед нами, куда ходит.       Мириам выглядела как сонный ребенок, которого давно пора уложить спать — такая вот ассоциация возникла у Джеральда. Кроме того, его поражало ее буддистское спокойствие. Страшно было представить, что должна была выкинуть Хельга, чтобы оно треснуло по швам. Боб же наоборот становился все более возбужденным с каждой минутой, хоть и не отрывал задницы от кресла.       — Мириа-а-ам, где она? Молю, скажи мне, где она? — прошелестел он, пытаясь дотянуться свободной рукой до бутылки.       — Откуда мне знать, Боб, — прежним ровным тоном откликнулась миссис Патаки. — Нужно было думать до того, как прогонять ее прочь.       — Что? — вставила Фиби, хлопая глазами.       — Старый глупец, — с чувством произнес Боб, и его лицо странно исказилось. — Как я мог? Что если…       Не закончив, он спрятался за своими огромными ручищами, и Джеральд всерьез забеспокоился, что тот сейчас зарыдает. С каждой минутой дело принимало все более странный оборот, и ему хотелось поскорее убраться из этого дурдома. Джеральд повернулся к Фиби, но она продолжала смотреть в сторону Мириам.       — Прогнал? — переспросила она, обращаясь к матери Хельги, и ее ноздри затрепетали от гнева. Джеральд невольно поежился и подступил поближе к ней.       На лице Фиби не было шока или чего-то подобного, словно такой сценарий был известен ей наперед, но в глазах появилось то же выражение, что почти напугало его в спортзале. Поддавшись странному порыву, Джеральд ухватил ее предплечье, но она не обратила на это ровным счетом никакого внимания.       — Куда она могла пойти?! Если вам что-то известно, то лучше…       — Тише, Фиби, это лишнее, — если бы Джеральду когда-нибудь сказали, что это он будет пытаться успокоить Фиби Хейердал, он бы долго смеялся.       — Мне ничего не известно, — развела руками Мириам. — Совсем ничего. Я надеялась, что она сама вернется, но, наверное, нужно звонить в полицию.       — Нет! — в один голос крикнули Джеральд и Фиби.       Сонные глаза миссис Патаки широко раскрылись.       — Ох, — тихо произнесла она и сделала глоток коктейля. — Вот как. Значит, это правда? Тогда… тогда нужно искать…       — Этим мы и займемся, — прервал ее Джеральд, а затем обратился к Фиби: — Не будем терять время.       Поджав губы, Фиби кивнула.       — Я пойду с вами, — вдруг сказала Мириам и, отставив бокал, и слегка пошатываясь, направилась к лестнице.       — Не думаю, что это лучшая идея, миссис Патаки, — окрикнул ее Джеральд, когда она успела преодолеть уже несколько ступеней. — Извините, но не то чтобы вы… Да и ваш муж.       Он сделал неопределенный жест в сторону Боба, и Мириам нахмурилась, но он знал, что она признала его правоту сразу же. Мать Хельги глубоко вздохнула и опустилась на нижнюю ступень.       — Наверное, ты прав, дорогой.       — И к тому же, вдруг Хельга вернется сама, — добавила Фиби, очутившись у самой двери, но пока еще не проявляя явного нетерпения. — Может, она уже идет домой. Вам лучше остаться.       Джеральд с трудом в это верил, но кивнул в знак поддержки, и это, кажется, убедило Мириам.       Оставив номера сотовых, они вышли на улицу, где вовсю мела метель. Когда они добрались до машины, черные волосы Фиби уже наполовину покрылись снегом. Усевшись на переднее сидение, она на несколько секунд устало прикрыла глаза и откинула голову назад. С ее лица не сходило выражение озабоченности и тихого негодования. Отчего-то это делало Фиби даже симпатичнее — еще одна неуместная и торопливая мысль, от которой, впрочем, не хотелось избавляться.       — Господи, ну и бедлам, — наконец-то сказала она, поправляя съехавшие очки.       — Да уж, и можно сделаться пьяным, просто подышав там воздухом полчасика, — прибавил Джеральд, поворачивая ключ в створке зажигания. — Куда поедем дальше?       — Есть у меня несколько мест на примете, — Фиби вытащила из сумочки толстый блокнот и, раскрыв его на середине, показала ему список адресов, записанный в столбик ее аккуратным почерком.       — Даже спрашивать не буду, где ты все это откопала, — Джеральд слегка улыбнулся, хоть и понимал, что им придется здорово поколесить. — Что ж, поехали.       

***

      Хельгу вырвало дважды. Второй раз вывернуло так, что все закончилось сиплыми хрипами и горьким вкусом желчи во рту. Она едва могла дышать, едва удерживала себя в сознании, ощущая, что в любой миг может уплыть в забытье и разбить голову об унитаз.       — Ох, твою мать, — едва слышно простонала Хельга, с трудом поднимая голову, когда желудок, наконец, перестал сокращаться.       Ее лицо было мокрым от слез и по цвету должно было напоминать спелый томат, но, по крайней мере, приступ дурноты, накрывший ее в середине, стал потихоньку отступать. Но вставать она не спешила. Выждав, пока дыхание немного выровняется, Хельга нажала на слив и на четвереньках поползла к ванне. Со второй попытки она смогла усадить себя на ее край.       Кран провернулся с противным скрипом. Похрипев, он выплюнул струю ржавой воды, которая очень долго не сменялась прозрачной. Хельга подставила руку под воду — она оказалась не горячей и не холодной, но по телу все равно побежали мурашки. Она набрала пригоршню воды в руки и плеснула в лицо, растерла щеки, затем несколько раз прополоскала рот и вымыла руки с мылом. Чувствовала себя Хельга максимально омерзительно, да еще и голова разламывалась на куски от пульсирующей боли. По крайне мере, ее уже почти не тошнило — тошнить было нечем. От слабости ее тянуло вниз, и Хельге хотелось лечь на пол и просто тихо умереть, чтобы больше не ощущать ни одного сигнала, что посылало ей ее измученное тело.       Веки скатились вниз багровой лавиной, под ними поплыли яркие цветные пятна, словно охваченные огнем цирковые кольца и сполохи фейерверков. Вода продолжала течь в ванную тихо. Гипнотично. Хельга съехала по бортику и шлепнулась на коврик, спрятав лицо на коленях. Как же хреново.       Наверное, она отключилась на пару минут, потому что Хельгу как будто выкинуло откуда-то, и она неловко вскочила на ноги, вспомнив, что находится дома у Арнольда. Дома у Арнольда. О чем она только думала? Несколько панических секунд Хельге хотелось все бросить и убежать. Тяжело дыша, она оперлась о раковину и взглянула на себя в зеркало, и от того, что она там увидела, ей стало не по себе еще больше. Из зеркала на нее смотрело пугало с взлохмаченными волосами и совершенно сумасшедшим взглядом. Глаза были красными, словно Хельга не спала неделю. Куда она пойдет в таком виде? Если ее не поймают дружки Торвальда, так сцапают бдительные копы. Дом Арнольда был меньшим из зол.       Когда тревога начала отступать, головная боль вспыхнула с новой силой, заставив Хельгу поморщиться и зашипеть. По крайней мере, с этим она могла совладать. За зеркалом, как почти и в каждом американском доме, пряталась аптечка, и Хельга, не раздумывая, полезла в шкафчик.       Склянка из темного стекла попалась ей сразу, как только она отодвинула почти пустые баночки с Мотрином и Тайленолом, показавшимися ей слишком слабыми, чтобы утолить ее головную боль. Чтобы прочесть этикетку пришлось напрячь глаза, но как только Хельга разглядела название, она поняла, что держит в руках не какое-нибудь безрецептурное, которое можно найти на полках в любой аптеке. Кроме замысловатого названия на баночке была дозировка, фамилия врача и больного — Арнольда Шотмэна — а срок годности говорил о том, что приобретено лекарство было совсем недавно. Хельга снова опустилась на бортик ванны.       Она не знала, что это был за препарат, но раз он был прописан Арнольду… это должно было быть что-то сильнодействующее. Возможно, оно поможет ей повеселеть или вырубиться? Любой из этих вариантов устраивал Хельгу больше дурноты, боли и беспокойства, и она, не раздумывая откупорила склянку. Две маленькие желтые таблетки очутились на ее ладони, но прежде, чем она успела забросить их в рот, раздался грохот, заставивший ее вздрогнуть. Таблетки выпали из руки на пол, куда следом отправился и флакон, но теперь Хельгу занимало другое — ее схватили и почти понесли прочь из ванной.       Лишь поняв, что она снова очутилась в спальне Арнольда, Хельга начала сопротивляться. Довольно вяло, сил у нее почти не было. Арнольд почти грубо швырнул ее на свою кровать, и она машинально попыталась встать, но увидев, как он на нее смотрит, предпочла не двигаться с места. Лицо Арнольда было близко к тому, чтобы его перекосило от злости.       — Какого черта, Хельга? — крикнул он. — Ты хоть знаешь, что это было?       Хельга не ответила, и он принялся мерить комнату шагами.       — Одна такая вырубит тебя на раз-два. А две…       Он замолчал и нахмурился. Она тоже упорно молчала. Хельге не было стыдно, но она испытывала глухую досаду и еще что-то похожее на легкий восторг от того, что ей удалось довести Арнольда до такого состояния. Теперь-то он не станет делать вид, что ее нет, не так ли?       — Просто скажи мне, зачем? Зачем это все? — Арнольд остановился прямо перед ней. — В чем я провинился перед тобой?       Хельга фыркнула и выпрямилась во весь рост, от чего он слегка попятился назад. Это заставило ее улыбнуться. У нее не было готового ответа на этот вопрос, но Хельга, не задумываясь, сказала:       — Во всем. Абсолютно во всем. Все вот это благодаря тебе, — она ткнула пальцем в его грудь. — Тебе. Только тебе!       Несколько секунд Арнольд молчал, неприязненно глядя на нее.       — Не понимаю. Объяснись.       Уголки губ вновь невольно дернулись, а пульсация в висках стала просто нестерпимой. Он хочет объяснений? Он получит их сполна.       — О, я объясню. Ты, проклятый засранец, портишь мне жизнь уже очень давно. Если бы не ты со своим безразличием, своими несчастьями, со своей Лайлой, ничего бы этого не было. Мне бы не пришлось… выносить все это, если бы не ты. Так что это целиком твоя вина. Дело в твоем существовании, Репоголовый.       Теперь Арнольд выглядел растерянным. От былой злости ничего не осталось.       — Моем… существовании? — тупо переспросил он. — Я не понимаю, при чем тут я, Хельга.       Хельга сделала шаг назад и, не сводя глаз с Арнольда, опустилась на кровать. Она много раз представляла, как сделает это, она много раз собиралась это сделать. Последний такой раз был на крыше «Future Tech Industries», но тогда помешал Джеральд Джоханссен, однако сейчас они были действительно одни, и никто вмешаться не мог. Никто не мог отвратить. Наверное, потому сказать следующее было так легко:       — Дело в том, Арнольдо, что я люблю тебя.       Ка-бум! Их обоих накрыло беззвучной ударной волной, но Арнольду явно досталось сильнее. Он отступил назад, его руки странно дернулись, точно он искал, за что бы ухватиться. Все это время он не отводил взгляда от Хельги, будто ждал, что она сейчас громко засмеется и объявит это все розыгрышем. Ага, держи карман шире, Арнольдо.       — Что? — переспросил он, едва шевеля губами. — Что ты сейчас сказала?       Хельга шумно выдохнула через нос и налетела на него словно ураган.       — Что слышал, черт тебя дери! Я люблю тебя, люблю тебя, люблю, идиот. Или ты оглох?        Арнольд побледнел, а его глаза, напротив, потемнели и стали цвета берлинской лазури, который она так обожала. За несколько секунд он превратился обратно в того мальчишку, которого она боготворила и изводила по полной программе, и ее сердце щемило от нежности и колотило о ребра от гнева одновременно.       — Нет, — еле слышно произнес Арнольд. — Быть не может.       Хельга вздохнула и схватилась за голову. Он был просто невыносим.       — Повторить? — нахально предложила она. От прежнего страха не осталось и следа. — Да запросто! Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это просто уму непостижимо, что мне делается от этого больно. Я люблю тебя так давно, что это в голове не укладывается, что эта любовь стала частью меня, неотъемлемой частью, как дыхание, как сердцебиение, как ВСЕ! Я думаю о тебе каждый день, ты — первое, что придало моей жизни смысл, ты — то, благодаря чему я жива до сих пор. Это все просто какая-то гребаная катастрофа, осознать масштабы которой невозможно. Ты — моя персональная катастрофа, Арнольд, и я не променяю ее ни на что другое, уж поверь. Уж поверь…       Хельга тяжело хватала воздух. Арнольд как будто побледнел еще больше.       — Но как же… Как же это возможно? — пробормотал он. — Ты же всегда ненавидела меня.       — О, ну разумеется, — всплеснула руками Хельга. — Я забыла, что говорю с идиотом. Попробуй-ка сложить два и два. Зачем мне было помогать тебе и твоему дружку в ту проклятую ночь? Из ебучего альтруизма? Из-за помутнения рассудка я побежала на помощь твоим друзьям и соседям? Причина была в тебе, всегда только в тебе.       На большее объема ее легких не хватило, но похоже и этого было достаточно. Хватит на сегодня потрясений. И для Арнольда, и для нее. Хельга чувствовала себя пропущенной через мясорубку. Сердце заполошно металось в груди и голова по-прежнему раскалывалась, но кроме того она испытывала неведомую доселе легкость, будто кто-то снял груз с ее плеч. Груз, висевший на ней почти полтора десятилетия.       — Не волнуйся, целоваться лезть не буду, — сказала Хельга, вскинув брови. — Все равно получилось бы отстойно.       Наконец Арнольд опустил глаза. Он приложил пальцы к вискам и слегка их помассировал.       — Кажется, мне нужно присесть.       Хельга хмыкнула.       — Можешь даже прилечь. Это твоя комната и твоя кровать, не забыл?       Арнольд качнул головой, но она так и не поняла, к чему, и опустился на кровать. Хельга тоже села, но достаточно далеко, чтобы не причинять ему дискомфорта. Она видела только его профиль, но без труда угадывала выражение лица. Гладкий лоб не обманывал Хельгу, и она знала, что Арнольд хмурился. Он глядел куда-то вниз. Веки были полуопущены, рот — плотно сжат, вместе они создавали странный контраст между расслабленностью и сосредоточенностью, и на ум приходило только одно слово — мечтатель. Возможно, это было только иллюзией, но Хельга с радостью предалась ей.       — И как давно? — вдруг озвучил вопрос Арнольд.       Ей совсем не нужно было задумываться, чтобы ответить, но Хельга все равно немного выждала.       — Боюсь, что если я скажу, ты мне не поверишь. Ты ведь до сих пор не веришь в то, что я сказала?       Арнольд лишь вздохнул и прикрыл глаза. Хельга его понимала. Вечерок мог считаться безумным, с какой стороны ни глянь, под стать сумасшедшему деньку, который выпал им обоим. Хотя уже трудно было представить, что за пределами этих стен что-то существует. Для Хельги реальность сузилась до этой сумрачной пыльной комнаты, и лишь валявшаяся где-то на полу петля напоминала о несчастьях, что свели их тут.       — Боже правый, надеюсь, это не очередная твоя шуточка.       Хельга не смогла сдержать усмешки. Скептицизм Арнольда свершено не трогал ее, даже немного раззадоривал.       — Уверяю тебя, мне сейчас не до шуток, Репоголовый. Я даже не знаю, доживу ли я до завтра.       — Не преувеличивай, — возразил он. — Я такое сто раз видел, и это не смертельно, хоть тебе и придется несладко.       Ох, знал бы Арнольд, как давно она испытывала это «несладко».       — А в этой сотне случаев тоже был замешан здоровенный и стремный дилер, заставлявший толкать за долги наркоту, которая почти сразу оказалась в мусорном баке? По-моему, это похоже на серьезную передрягу.       Арнольд, не скрывая изумления, уставился на нее. В его лицо вернулось немного краски.       — Во что ты вляпалась, Хельга? Как тебя только угораздило. Уж это никак не могло выйти случайно, — он почти злился.       — Без тебя знаю, гений, — вяло отозвалась Хельга. У нее уже почти не было сил злиться. — Я что-нибудь придумаю.       — Например?       — Это ж ты у нас вроде всегда подсказывал, где искать выход. Не знаю. Может, перееду на другое побережье, сменю фамилию, выкрашу волосы в другой цвет, открою видеопрокат.       — Ты слишком много смотришь телевизор, — констатировал Арнольд без улыбки.       — Неужели? Не в петлю же лезть…       Начинающие светлеть глаза опять потемнели. Арнольд отвернулся. Ох, черт, ей стоить подрезать свой длинный язык.       — Прости, прости, — неуклюже произнесла Хельга и так же неуклюже взяла его за руку. Она была до странности теплой и твердой. — Это было очень грубо.       — Сказал бы, что привык, но не могу, — беззлобно ответил Арнольд и руку не отдернул. — Ладно уж. Мне нужно собраться с мыслями.       Ладонь Хельги переместилась выше по предплечью, и она слегка потянула его за рукав рубашки, чтобы привлечь внимание.       — В любом случае то, что я проболталась, ни к чему тебя не обязывает, ты понял? Я переживу это.       Арнольд вдохнул и потянулся за сигаретами и пепельницей.       — С тобой невозможно разговаривать, Хельга Патаки. Где ты научилась так легко сводить людей с ума? Ты чрезвычайно в этом хороша.       — Годы практики, малыш.       — Мне не плевать, что с тобой станется, — заметил он после первой затяжки. Хельгу не оставляло ощущение, что он вот-вот непременно добавит «почему-то».— Что-нибудь придумаем, как только ко мне вернется способность думать, конечно.       Не будь ей так плохо и окажись она вскоре после этого наедине, Хельга, наверное, пустилась бы в безудержный пляс, но ей тут же удалось саму себя осадить. Она не была единственной, к кому он был так добр.       — А что на это скажет твоя рыжеволосая куколка?       — Лайла? — Арнольд приподнял одну бровь. — Причем здесь она?       — Ну как же? Ты же не будешь держать от нее в секрете то, что прячешь тут меня?       Хельга вдруг снова рассердилась, подумав о Лайле Сойер. Будь на месте этой дурочки она, то ни за что бы не допустила, чтобы Арнольд оказался в такой беде. Никогда. Сам Арнольд, похоже, все еще не понимал, к чему она клонит.       — При случае скажу, наверное, — он пожал плечами, — если этот случай представится.       — Что значит «если представится»? Ты не собираешься видеться со своей де… — это слово чуть не заставило Хельгу поперхнуться. — Подругой?       — Не знаю. Погоди, ты хотела сказать…       — Ну, вы же ходили всюду вместе. Разве она… разве вы не… встречаетесь?       — Нет.       — Но она тут ночевала, я видела однажды. Случайно, — поспешила прибавить Хельга. Со слежкой за Арнольдом действительно было давно покончено.       — Это должно что-то значить, Хельга? — уточнил он спокойно. Безразлично. — Однажды она ночевала здесь по определенным причинам, и она хороший друг. На этом все.       Безразлично. Почти. Безразлично с легким налетом горечи. Отчего-то Хельга не хотела останавливаться на этом.       — Она нравилась тебе в четвертом классе.       Арнольд кашлянул, но ей показалось, что это он так ловко замаскировал не очень уместный смешок.       — Господи, прошло восемь лет. Восемь. Я был ребенком, и она, и ты. Тогда вообще все было по-другому, ты согласна?       Несмотря на облегчение из-за того, что одна из ее проблем оказалась просто домыслом, Хельга не смогла проигнорировать этот знакомый ей репоголово-горестный тон, которым он произнес последнее предложение.       — Ну вот, ты снова за свое.       — О чем это ты?       Она немного помолчала, глядя на вьющиеся под потолком кольца синеватого дыма.       — Знаешь, Арнольд, тебе это покажется очередной дикостью, но…       Арнольд потушил сигарету и, отложив пепельницу, обернулся к ней. По мере того, как Хельге становилось хуже физически, уверенность ее странным образом крепла. Потому она говорила все, что приходило ей на ум, больше не таясь.       — Ты всегда был для меня идеалом. Знаю, в это трудно поверить, если вспомнить, как я себя всегда вела, как веду до сих пор, но… Я еще в детстве поняла, как непросто быть тобой. Может быть, поэтому я и не старалась толком. Но у тебя это выходило всегда так хорошо, что я…       — Не могла удержаться от лишнего пинка для меня?       — И это тоже, — невесело усмехнулась Хельга. — Наверное, ты слишком хороший для этого мира. И в свете того, что я… тебе сказала, твое уныние для меня хуже собственного. В тот день, когда случилось все это дерьмо, во мне тоже что-то надломилось. Хочешь — верь, хочешь — нет.       Арнольд вздохнул. Он откинулся назад и заложил руки за голову. Хельга легла на бок, подложив под щеку сложенные ладони. Она видела, как в полумраке трепетали его ресницы и мерно вздымалась грудь.       — Пожалуй, поверю. Но, знаешь, трудновато оставаться оптимистом при том, что творится с моей жизнью в последнее время. Долгое время, если быть точным. Наверное, раньше я был чертовски удачливым малым, и мне везло со всеми этими рыцарскими затеями, но потом… Возможно, это расплата. Мне жаль тебя разочаровать…       — Какая чушь, Репоголовый, — прищурив глаза, сказала Хельга. — Только не говори, что ты напросился на это. Ты же так не думаешь?       — Если честно, я не знаю, что вообще думать, Хельга.       Она внимательно смотрела на него, и он знал, что она смотрит, но нисколько не протестовал. Все Хельгино нутро разрывалось от боли и любви к нему. Как она вообще могла подумать, что ей удастся разлюбить Арнольда? Скорее уж океаны пересохнут, а небесные светила погаснут и посыплются на землю, как желтая листва. Хельга ни капли не лгала, когда говорила, что любовь к Арнольду была частью ее — она в каждом ее вдохе, в каждом ударе сердца, в каждой стихотворной строчке, когда-либо написанной ею, в каждой, даже самой смелой мечте. И так будет всегда, пока они живы.       — Наверное, мы родились под несчастливой звездой.       Арнольд повернулся к ней и протянул руку. Несмело, но как-то отчаянно. Хельга сжала ее в своей, холодной и дрожащей. На его лице промелькнуло облегчение, глаза посветлели до цвета предрассветного неба, и ей безумно захотелось, чтобы каким-то образом все разрешилось и кончилось хорошо. Хотя бы для него.       Тепло от ладони Арнольда дивным образом согрело ее. И дрожь почти перестала беспокоить Хельгу.              Утро подкралось незаметно. Хельга проснулась от того, что ее трясло, но на этот раз от холода — она уснула под тонким пледом. На то, чтобы осознать, что она лежит не на своей кровати, потребовалось несколько минут. Хельга резко вскочила, на что голова тут же разразилась сварливой болью, и подслеповато осмотрелась. Укрытая толщей снега крыша пропускала совсем мало света, но было очевидно, что пасмурное небо над ней уже отвоевало с ночью. Ее окружали потрепанные голубые обои с геометрическим рисунком, заставленные книгами и разными безделушками полки, ковер из семидесятых, вдавленные в стену ступени на крышу, спящий Арнольд…       — Ох, черт… — прошептала Хельга, возвращаясь в лежачее положение и обхватывая голову руками. Во рту было сухо, как в пустыне, потому казалось, что два коротких произнесенных ею слова оцарапали ей горло.       То, что поначалу казалось Хельге фантастическим сном, проступало наяву яркими образами. И все же трудно было поверить, что это реальность. Хельга потянулась за стоявшей в изголовье бутылкой воды, которую принес Арнольд, когда они оба уже стали клевать носом, и жадно выпила все, что там осталось, но это лишь немного утолило ее жажду. Бросив бутылку на пол, Хельга поджала ноги и плотнее укуталась в плед.       — Ты как?       Арнольд уже тоже не спал и с беспокойством смотрел на нее с дивана, куда устроился на ночлег, уступив ей кровать.       — Нормально. Вполне сойдет, — буркнула Хельга, стуча зубами.       Но он уже скинул покрывало на пол и сонно взъерошил волосы.       — Ты замерзла, — констатировал Арнольд. — Сейчас найду одеяло.       Он встал, и Хельга не без труда поднялась вслед за ним.       — Я и сама справлюсь. Я прекрасно знаю, что тут к чему, не забыл?       Она смутно помнила, что рассказала Арнольду о том, что проникала в пансион, лишь опустив некоторые подробности. Он изумился меньше, чем Хельга ожидала, и с этого начался их почти непринужденный разговор, который, как ни странно, здорово помог им отвлечься, и, что удивительно, обойти все острые углы было не так уж и трудно. Ее же нынешний ответ не смутил Арнольда вовсе. Сложно, должно быть, чем-то смутить человека после истеричного признания в любви.       Хельга направилась к стенному шкафу. Как она и ожидала, на дне лежало несколько сложенных стопкой пыльных одеял. Хельга потянула нижнее, показавшееся ей самым чистым, но столкнулась с препятствием. Было похоже, что край одеяла за что-то зацепился. Собрав остатки сил, Хельга рванула его на себя, но вместо звука рвущейся ткани раздался характерный треск ломающейся древесины. Она выронила одеяло и повернулась к Арнольду, успевшему вернуться на диван.       — Репоголовый, кажется, тут что-то сломалось.       Не дожидаясь, пока к ней подойдут, Хельга раздвинула вешалки с одеждой. Заднюю стенку шкафа выстилал старый лист фанеры, что показалось ей довольно необычным. Лист сместился примерно на дюйм вперед, и внизу, ближе к середине пошла трещина.       — У тебя там что, тайник? Сокровища прячешь? — неуклюже пошутила Хельга, когда Арнольд встал на колени, чтобы попытаться решить проблему. Он осторожно приподнял фанеру и вытащил застрявший под ней край одеяла, но когда попытался вернуть все на место, лист не пожелал возвращаться туда. Арнольд попробовал еще несколько раз и в конце концов сунул пальцы за перегородку, чтобы найти то, что мешало. И вдруг резко одернул руку.       — Что такое? — растерянно спросила Хельга.       — Там что-то есть. Что-то металлическое.       Последние следы сонливости испарились, и Арнольд поддев фанеру обеими руками, резко дернул ее на себя. С третьей попытки лист с ужасным треском сорвался, осыпав их обоих древесной стружкой. Хельга подивилась его остервенению, но ей стало по-настоящему страшно, когда его лицо в один миг стало белым.       — Что такое? — повторила она, тронув его плечо. — Эй!       Арнольд неотрывно смотрел на металлическую дверцу размером не больше слухового окна. Шкаф в шкафу? Или шутка про тайник оказалась не такой уж и глупой? Что могло так сильно его ошеломить? Вдруг Арнольд встал, покачнувшись от резкого подъема, и принялся хлопать себя по карманам, точно искал сигареты. Но вместо сигарет в его руках оказался маленький, подвешенный на шнурок ключик.       Арнольд опустился обратно и осторожно сунул его в замочную скважину. Он был таким напряженным, точно от того, подойдет ли ключ, зависела его жизнь. Хельга следила за ним завороженно, едва дыша. Ключ без труда вошел, замок щелкнул пару раз и дверца приоткрылась. Она склонилась вперед, и они соприкоснулись плечами. Теперь Арнольд дрожал не меньше ее самой.       Из сейфа на них глядел небольшой конверт из крафтовой бумаги.