Сохрани свое сердце

Ливень быстро утих, сменившись шелестящим ситнеком, грозившимся проморосить до самого утра. Томаш вслушивался в него с непонятной тоской и вздрагивал, когда из-за леса доносились отголоски уходящей к югу грозы. По полу тянуло сыростью. Не холодно, конечно, но неуютно. Хотя все еще лучше, чем в острожке, где вода щедро лилась сквозь давно размытую кладку, иногда подтапливая подвалы на целую пядь. На крыльце кто-то негромко выругался, видимо попав под стекающий с крыши водопад, а затем еще раз, когда дверь легко, даже не скрипнув, распахнулась, – Вальжана снова забыла закрыть ее. Маг, вымокший до нитки, устало привалился к косяку, то ли наблюдая за царящей в доме идиллией, то ли решая, на ком первом сорвать злость. Томаш предпочел притвориться спящим. На всякий случай. Впрочем, маг не обратил на него никакого внимания: распустил мокрые волосы, стянул перевязь с мечом, сразу лишаясь половины надменности. Томаш из-под приоткрытых век внимательно следил, как он, оставляя на полу мокрые отпечатки босых ног, развесил плащ поближе к печи, воровато отломил от оставленной на столе краюхи кусок (Вальжана утром обязательно будет ворчать), бесцельно прошелся вдоль окна, заставляя огонек светильника вздрагивать еще сильнее и отбрасывать длинные извивающиеся тени. – Ну вот что мне с тобой делать? – беззлобно проворчал Вражик, доставая из-за печи свернутый шерстяной отрез. Вальжана поморщила вздернутый носик, потревоженная пляшущим пламенем. Маг усмехнулся и получше подоткнул одеяло. Сестра не первый раз засыпала прямо на лавке, так и не дождавшись его с дежурств, но уходить в свою комнату отказывалась наотрез. – Горе луковое. Огонек светильника дрогнул и под пальцами Вражика разлетелся на десяток крошечных голубых светлячков. Глаза не сразу привыкли к темноте. На какое-то время Томаш совсем закрыл веки, сосредоточившись на шорохах. Маг тоже не торопился: наощупь обошел стол, одернул занавеску и почему-то остановился, точно вспомнив о чем-то. – Дожили, – едва различимо бросил он, возвращаясь к печи, – Жалеть вампира, совсем выжил из ума. Томаш напрягся, с трудом выравнивая сбившееся дыхание, и зачем-то принялся отсчитывать пульсирующие в ушах удары сердца, заглушавшие и без того тихие шаги мага. Десять. Одиннадцать. Двенадцать… Тяжелое шерстяное одеяло упало на спину. Вампир вздрогнул от неожиданности, но лишь сильнее сжал веки. Четырнадцать. Пятнадцать. Маг носком поправил край, чтобы тот не залезал за черту. Заклинание недовольно осыпалось ворохом искр, на мгновение осветив комнату, но Вражик вовремя подхватил расплетающиеся нити, возвращая их на прежнее место. – Расскажи кому – засмеют. Томаш дождался, пока маг неспешно обойдет круг, проверяя все ли в порядке, и, оставшись доволен, уйдет спать. Лишь после того, как все шорохи окончательно затихли, он позволил себе бесшумно расправить отрез и до носа завернуться в колючую, нагретую печью ткань. Жалеть вампира, действительно, какая глупость. Он привык спать и на прогнивших досках, и уж тем более не боялся ни холода, ни поднимающееся из подпола сырости – в доме все равно было достаточно тепло, куда теплее, чем в острожке, но лежать под еще хранящим тепло одеялом все равно было приятнее. И спокойнее.