Уроки французского

Андрэ после первого такого «занятия» отправился в опочевальню, которую ему выделили в конце длинного, но несмотря на это, широкого коридора. На первом этаже. Барская семья почевала на втором. Комната была маленькая, но в ней было все что нужно для жизни: стол, кровать с белыми, как снег, простынями, пару кресел и стул. Андрэ радовало даже это. А еще радовало окно, а не глухая стена. За несколько месяцев плена он забыл о личном и что такое отдельные апартаменты. Он стащил с себя рубашку с рукавом в крови и завалился спать, едва ли не в сапогах. Кровотечение давно прошло, но рубашка выглядела, как образец кровавой бойни. Когда голова коснулась мягкой перины, француз уснул. И крепко спал, пока в широкое приоткрытое окно не закричал петух. Сон разом сошел на нет. Андрэ поднялся и выглянул на улицу, а птицы уже и не было. На горизонте взошло солнце оранжевым кругом, с другой стороны двора слышалась возня крепостных. Делать снова было нечего. Ни барин, ни его сын в таком часу не встают, а сидеть в комнатушке было нудно. Поэтому, надев рубашку в крови и закатав рукава, Андрэ вышел по знакомому пути во двор. Отдельный от барина и его семьи. Двор для крепостных и там, где они жили вообще был отдельным миром. И Серафим своим приказом сразу же почти отрезал Андрэ от этого мира, но ему было не к кому идти. Кроме стременного и кухарки Любавы. К первому он и поплелся. Конюшню он нашел не сразу, да и спросить было никак. Все и без того пялились на красный, хоть и закатанный до локтя, рукав. Некоторые даже крестились, а Андрэ хотелось поскорее испариться. Его не напугал вчера случай с сыном барина, но удивил. Стыдно признаться: в каком-то смысле приятно удивил, но осознавалось это с трудом. – О, опять ты. Чего забыл тут? Я думал ты теперь как паны – встаешь пизно, – Федя давал прямо с руки черному коню в ставне красные яблоки с ведра. Тот с большим удовольствием их ел. Андрэ нелепо улыбнулся, опустил руки и рукав раскатался. Стременной бросил цепкий взгляд светлых глаз на окровавленный рукав, побелел от догадки да так, что яблоко из рук упало. Конь в ставне недовольно фыркнул. – Это паныч тебя так? В первый же день? Француз взглянул на рукав, указал на нос, но стременному и так было понятно, что никто бы кроме сына барина не ударил бы этого крепостного. Андрэ успокаивающе махнул рукой и вновь улыбнулся. Федя нахмурил темные брови, но кивнул. Он понимал, что сделать ничего не может, да и француз выглядел неплохо. И всё же раньше их господы руки не протягивали. Для этого существовали отдельные люди, но сам Федя под палку никогда не попадал. Да и мало кто вообще попадал. Он поставил пустое ведро и погладив коня по морде сказал, переводя тему: – Это конь нашего паныча Серафима. – Le cheval de Séraphim? – француз попытался изобразить скачки на коне. Федя усмехнулся, кивая. – Его зовут Бальтазар, – стараясь как можно проще говорить сказал парень, продолжая поглаживать коня. – Démon, – прошептал тихо Андрэ и перекрестился. Назвать своего коня демоном только этот сын барина и мог. Конь был черным, как ворон, а глаза сверкали умом гордого животного. – Ото так. Паныч с выдумкой наш. Как говорится, одной рукой хрестится, а другой зад чешет. В конюшню, прерывая их любование благородным животным, вошла рыжеволосая девушка. Она была высокая, с веснушками на лице, а лицо контрастировало с этой светлой внешностью: оно было хмурым. Карие глаза пытливо осмотрели Андрэ. Девушка хмыкнула, отвела взгляд и сказала Феде: – Идите на кухню. Там уже все собрались, а Любава вас двоих просила найти. Улыбка спала с лица Андрэ. Он непроизвольно скопировал выражение лица девушки. Та смотрела только на стременного. – Зараз, Настенька, – с сияющей улыбкой ответил он. – Хорошо, Феденька, – колко вторила ему девушка, повернулась на каблуке своего сапога и ушла, закинув длинные косы назад. – Пошли, – Федя жестом пригласил его выйти. А сам всё улыбался. Андрэ уловил эту искру между ними даже без знания того, что они сказали друг другу и опять проклял незнание русского языка. Ему хотелось поговорить с этим крепостным. Он как будто знал его много-много лет. И тогда Андрэ решил: обязательно выучит этот язык. В кухне было много народу. Все ели, что Бог послал. Федя сел на длинную лаву, а Андрэ пристроился рядом. Все разговоры разом стихли, а он неосознанно сгорбился. Гул разговоров вновь возобновился. Все тарахтели ложками, а Андрэ кусок в горло не лез. Наверняка, по этому поселению пошёл слух о «ручном французе». Федя подпихнул к нему кусок хлеба и сам принялся есть. За пол дня, свободные от обязанности учителя сына барина, он выучил несколько слов и пару легких фраз. Федя взялся за его обучение, хоть Андрэ понял, что сам был он неграмотным. – Непысемный я. Крепостной же обычный, не паныч, но на словах тебя выучу. – С улыбкой проговорил стременной. – Непышемнгый. – Постарался повторить Андрэ, проговаривая буквы. – Ну почти, почти. – Федя взял в руки вилы, потому что пока он учил француза русской грамоте, будучи неграмотным, одновременно приходилось работать. Показал Андрэ, сказал. – А это вилы. – Вила. Вил-л-л-гы. – В-и-л-ы. Потом они еще раз постарались повторить фразы, которые выучил Андрэ. А именно «да, барин», «нет, барин», «помилуйте, барин». Федя говорил, хоть француз и не понимал, что без этих фраз тут не выживешь. Андрэ повторял эти фразы, а тот, опять же на пальцах, объяснял, что они означают. Ближе к середине дня прибежал Юрий. Велел Феде работать, хоть тот и так спины возле коней не разгибал, а Андрэ потащил к сыну барина. Да так живо, словно его в спину подгоняли сами дьяволы.

***

– Доброго утра, маменька, папенька, – Серафим с приветливой улыбкой вошел в опрятную большую комнату. За длинным столом во главе сидел его отец, а по левую руку мать. Это была женщина среднего возраста с морщинками, которые только-только начинают проступать и пышным телом, какое было в моде. Внутренний облик был так же прекрасен: душа и сердце были добрыми, как ни у какой другой госпожи из этой местности. Мария Федоровна нежно любила своего сына и мужа, и к своим крепостным была так же добра. Пользовалась большим уважением среди них, никак не меньшим, чем ее муж. – Доброе утро, Фимочка. Садись завтракать. – С улыбкой сказала она. Отец молча кивнул в знак приветствия. Серафим сел по правую руку от отца, принялся за еду в прекрасной белой посуде с тонкими стенками. Его матушка уж очень любила фарфор и ими пользовались все домочадцы. Особенно ей нравился чудесный чайный сервиз с рисунками цветов. – Я слышала, ты, Фимочка, стал теперь барином, как твой отец, – начала разговор Мария Федоровна. – Вы преувеличиваете, матушка. Мне никогда не стать таким замечательным господином, как мой отец, но первого крепостного я выбрал, конечно, диковинку, – Серафим вспомнил, как улыбнулся Андрэ, когда из носа хлынула кровь. Во рту пересохло. – В каком смысле? – Француз он. По-русски пару слов знает, но Серафиму запал в душу прямиком с первого взгляда. Забрали, стало быть, для уроков. Мария Федоровна, Вы же знаете, как ценится французский в наших кругах. – Это правда, Владимир Иванович. Надеюсь, его уроки пойдут тебе на пользу, Фимочка. – Дорогой чертяка! Тыщу за него отвалить пришлось! – фыркнул Серафим, помешивая съестное в тарелке. – Диковинки нынче дорогие. Странно даже то, что мы его успели купить. – Заметил отец. – Фимочка, не выражайся только так на приеме, который я решила устроить. Прошу тебя, – мягко попросила Мария Федоровна, улыбаясь. Отец Серафима положил свою руку на ее, соглашаясь кивком и медленно поглаживая нежную руку жены. – Приеме? Что за прием? – удивился их сын. Этого еще не хватало. – Об этом мы с тобой поговорить хотим. Помнишь помещика Иванова? И его чудную доченьку Анну? – Конечно помню. Только мы не виделись года два, если не более, – Серафиму уже начинало не нравится всё это. Приемы он не переносил. Светские разговоры, танцы и никаких матерных выражений! Скука. – Так вот. Я решила устроить завтра прием. Их тоже пригласила, тебе стоит с Аннушкой пообщаться. До чего же она прекрасной стала! Окончила институт благородных девиц, а какие манеры! Прямо расцвела девочка! – Вам стоит познакомиться поближе. Детство-то прошло уже. Я в твоем возрасте уже принял дела своего рано почившего отца. Твоего деда Ивана Никифоровича. И повенчался с твоей матушкой, – сказал отец, улыбаясь Марии Федоровной, – а через пару лет и вовсе наследник появился. – Но я же не вы, папенька. Другие времена настали. Да и в вас еще силы, рано почивать! – Это да, но все же с Анной тебе стоит пообщаться. Она тебя видела краем глаза, и ты ей приглянулся… – ненавязчиво намекнул Владимир Иванович. – Да-да, Фимочка. Стоит. Она тебе точно понравится. – Ладно, посмотрим с какого поля ягода, – сказал Серафим вставая из-за стола и покидая столовую. – Мне кажется, что женится ему еще рано. Наш сын совсем не готов, – заметила его мать, когда дубовая дверь закрылась за ним. – Почти двадцать лет отроду и говорите рано, но да, разделяю ваши размышления.   – Поймите, сейчас совсем другие времена. Правильно Фимочка сказал. Не нужно торопить события. Отец вздохнул, кивнул. Отпил из хрустального бокала и тихо сказал: – В конце-концов это его жизнь.

***

Андрэ вошел в кабинет Серафима, когда тот тихо считал и пытался кружиться в танце с закрытыми глазами: – Раз-два-три, раз-два-три. – Кхм-кхм. Барин, – сказал француз, удивляясь, что смог выговорить слово. Правда жуткая картавость французского четко различалась. И всё же он надеялся быстро освоить новый язык, чтобы понимать Федю и его молодого барина. Серафим резко повернулся, удивленно распахнув глаза, пухлые губы были приоткрыты от тяжелого дыхания: – Avez-vous appris de nouveaux mots? – спросил он, пытаясь сбить нарастающую неловкость. Француз смотрел в пол как в первый раз, когда они встретились. – Да, барин, – ответил Андрэ. – Qui va t'apprendre? Que savez-vous d'autre? – Помилуйте, барин, – тихо сказал Андрэ, смотря всё так же в пол. – Vous faites beaucoup d'erreurs. Серафим смотрел на это диво, вспоминая вчерашний вечер. Теперь француз стал совершенно покорным. Даже фразы такие выучил. И взгляд своих прекрасных глаз почти не поднимал. – Passons donc à la leçon, Andreïka, – с насмешкой в голосе сказал сын барина. Поправил белый воротник, одновременно зачесывая волосы одним движением назад. – Andreïka? – переспросил Андрэ, поднимая глаза. Серафим увидел их в солнечном свету и бесцеремонно пялился на разные цвета очей. Смог лишь кивнуть и показать рукой на бордовое кресло, как и всё в его кабинете. Последующие два часа прошли в разговорах. Андрэ без устали поправлял Серафима, но более сдержанно и тупил глаза в пол, постоянно сжимая свои руки. Красивые и утонченные руки, но не те, что не знали работы. А такие, которые встречаются в благородных профессиях. Серафиму стало интересно кто этот француз, откуда он родом и почему оказался на рынке наравне с холопами. Андрэ все торочил три фразы «да, барин», «нет, барин», «помилуйте, барин». От них закатывались глаза, но одновременно эта смена с огня на покорность удивляла. Это было неожиданно. После Серафиму наскучило слушать дотошные поправление каждого третьего слова, и он отпустил Андрэ. Были и дела поважнее: научиться танцевать вальс, например. Времени чутка не доставало. Француз покорно попятился к двери, но уже возле нее застыл, опять стоял и мял тонкие пальцы. Серафим поднял глаза, вопрошающе нахмуриваясь. – Que valez-vous? Je t'ai dit de partir , – спросил тихо он, Андрэ повернулся и на лицо его вновь стало выражать непонятную эмоцию. – Помилуйте, барин, – начал он. Серафим закатил глаза, жестом показывая, что он может продолжать. – Puis-je vous apprendre à danser? Je peux. Серафим вздохнул, сохраняя зрительный контакт. В глазах француза не было ни насмешки, ни злорадства. Поэтому, пересилив себя, он сухо сказал: – Oui, vous pouvez. Андрэ сразу же засиял, подступился к сыну барина ближе. У Серафима во рту вновь пересохло. Француз тихо сказал: – Une main sur ma taille, et donne-moi l'autre… Серафим не смог понять смысл фразы, потому что голова загудела и отдел, видимо, отвечающий за другой язык отключился. – Répétez-le, Andreïka? Андрэ и сам теперь чуть не закатил глаза, взял сильную, но нежную из-за отсутствия работы, руку и положил себе на талию. Другую взял в свою. Та была влажная и очень теплая. Стало быть, сын барина немного смущается. Это забавляло. Первые несколько тактов ничего не получалось. Сын барина двигался как деревянный, а Андрэ с его чуткостью к музыке и танцам это было не понятно. Они путались ногами, пару раз Серафим заматерился и уже думал бросить эту затею, но Андрэ настойчиво продолжал, подбадривая улыбкой. Спокойно и размеренно направляя, хоть и был в «дамской» позиции.   – Un-deux-trois. Répétez, – сказал француз, тихо повторяя счет. Серафим последовал приказу, чувствуя, как они быстрее начинают кружиться по паркету. И при этом они не разрывали зрительно контакта, но вскоре Андрэ опустил глаза. А он задал вопрос едва ли разлепляя пересохшие губы: – Qui étais-tu? Pourquoi vous êtes-vous retrouvé en Russie? Андрэ тихо ответил, повторяя движения и выгибая корпус в противоположную сторону Серафиму: – J'étais médecin. En guerre. Et j'ai été fait prisonnier... – Medecin?! - Серафим резко затормозил, сжимая талию Андрэ в руках, а потом добавил уже более резво: Ебать! Военный врач армии Наполеона, который попал в плен теперь будет его крепостным в этом забытом Богом поместье! – Да, баринь. Серафим остановился, не убирая руку с его талии, они стояли как будто вот-вот заиграет музыка и они начнут танцевать. – Avez-vous combattu dans l'armée de Napoléon?! Tué les Russes?! – Les médecins de guerre ne sont pas comme des soldats, – начал оправдываться Андрэ, умоляюще смотря в глаза. – Je ne tue pas les gens. Je sauve des gens. Et je me fiche que ce soit du russe ou du français. Серафим после этой фразы начал по-другому воспринимать образ французского врача. И с каким-то уважением задумался о нём. Одновременно с горестью размышляя о его судьбе. И вдруг выдал после тишины в кабинете: – Voulez-vous vous apprendre à jurer en russe? – не надеясь на положительный ответ спросил Серафим. - Tu en auras besoin dans la cour, mais si ça je ne t'ai rien appris . Андрэ хмыкнул, даже улыбнулся и сказал: – Да, баринь.

***

Они сидели в зале для приема гостей, в котором убиралась почти вся мебель на моменты приема. Такие балы матушка Серафима устраивала довольно часто, ведь была довольно гостеприимна. А так же любила поболтать. Да и выбирались они с ее мужем довольно часто в люди. Театры, приемы других помещиков или просто в гости. Сейчас большой зал уже был пуст. Остались только диваны без спинок и кресла. Серафим уселся в одно из них, а Андрэ сел рядом в точно такое же. Вся мебель была молочного цвета с тонкой сеточкой цветочного узора. – Ну что ж, приступим, Андрейка, – с улыбкой сказал Серафим, закидывая ногу на ногу. Тот в ответ коротко кивнул, поджимая тонкие губы в усмешке. – Начнем с легкого и самого нужного. Блять. Андрэ постарался повторить, но вышло как-то криво: – Плять, бплять… – Non. Б-л-я-т-ь. Блять, – по слогам сказал Серафим, а потом постарался объяснить. – C'est un mot universel, Andreїka, souviens-toi. – Бльять. Блять! – с ноткой злости сказал француз. Судя по всему он был азартным парнем, но Серафим пока что этого не знал. В скором времени хотелось его познать ближе. Узнать что спрятано за сменяемостью власти над разумом огня и покорности. Серафим кивнул, а потом рассмеялся. Андрэ тоже улыбнулся. Немного смущенно, загнанно. – Tu m'apprends à danser la valse, et je te maudis. C'est drôle, n'est-ce pas? – Да, барин. – Блядь, – Серафим сказал так четко, что Андрэ сразу же повторил, слегка зажевав букву "д". – Prostituée. – Мг, угу, – задумчиво сказал Андрэ. – Кстати… - будто для себя самого сказал сын барина, поправляя русые кудри. – L'organe génital féminin est appelé п-и-з-д-а. Андрэ поморщился и даже не повторил, как делал это раньше. У него побагровела шея и даже в свете тусклых свечей это было заметно. Сын барина вновь залился хохотом с юношеской хрипотцой. –L'organe génital masculin est un "хуй". Êtes-vous plus intéressé par eux? Француз стушевался и промолчал, опуская глаза. Серафим и сам внезапно смутился и даже не обронил издевательскую шутку, сморщил широкий лоб. И все же продолжил своё учение: – Иди нахуй. Dites ces mots si vous êtes en colère contre quelqu'un et que vous ne voulez pas voir cette personne, – объяснил Серафим. – Ити нахлюй, – сказал Андрэ с легким заиканием. Оно проявлялось из-за того, что его голова работала быстрее, чем язык. Врачам некогда особо трепаться. Да и сердце немного трепетало от непредсказуемости барина, – иди нахуй. – Молодец, Андрейка, – почти любовно сказал сын барина французу. Хотелось его погладить по русым волосам, как делала это мама с самим Серафима, когда тот был маленьким. Третим в семье Сидориных. Он даже улыбнулся от покорности и стыдливости, с которой Андрэ выговаривал эти маты. Как мял худые пальцы и покусывал губы, подавляя усмешки. Им удалось выучить еще несколько крепких слов. Андрэ заметил, что их запоминать куда легче, чем всё, чего его учил Федя. Их прервала Мария Федоровна, плавно вошедшая в зал в длинном и пышном платье с корсетом. Оно было жемчужного цвета, почти как мебель в этой комнате. Это был повседневный туалет барыни. Как и высокая прическа. Ее тяжелая конструкция стала привычной для женщин эпохи. Они, как по команде, вскочили. Андрэ покраснел, будто его застали за чем-то неприличным. По сути, так и было. Серафим улыбнулся матери. – Фимочка, а что ты и… – женщина улыбнулась французу, который опустил глаза и голову. Он поглядывал то на свои ноги, то на прекрасный паркет. – Это тот самый француз, матушка. Знакомься, Андрей… Андрэ, – поправил сам себя Серафим. – Ravi de vous rencontrer. Je m'appelle Maria Fedorovna. – Je suis très heureux de vous rencontrer, – Андрэ поднял глаза, взял руку матери Серафима и прикоснулся к ней сухими губами. Второй едва ли не закатил глаза. Все эти манеры были не про него, но в то же время он призадумался: вдруг Андрэ тоже какой-то граф? – Ах, как жаль, что мои познания почти что заканчиваются на этом. Я бы с удовольствием поболтала с этим молодым человеком, – Мария Федоровна была приятно удивлена таким манерам их крепостного. Лицо в тоненьких морщинках засияло, а усталость за день развеялась. – Матушка, он обязательно выучит русский. У вас еще будет возможность с ним поболтать. – Я пришла... Проверить всё ли здесь готово. Как вижу, все в полном порядке. Значит, пойду на покой. Так нервничаю, как перед своим первым приемом. Сколько же завтра у нас будет гостей! – Все пройдет отлично, маменька. Идите отдыхать и ни о чем не волнуйтесь. Хотите скажу, чтобы Вам принесли чая с травами? Здорово успокаивает. Мария Федоровна улыбнулась. Отрицательно мотнула головой, скося взгляд на крепостного, который вновь тупил глаза в пол. – Спокойной ночи, Фимочка. Пойду на покой. – Доброй ночи, матушка. Женщина покинула зал, а Андрэ остался с Серафимом и с горящим чувством в груди. Это был стыд. Сын барина засмеялся да так, что от стен шел легкий гул. Француз смущенно хихикнул.