Уроки французского

К вечеру Серафиму становилось всё тоскливей. Юрий бегал по всему дому, проверяя всех домашних служанок на готовность, а мать Серафима позже семенила по его следах, поправляя то цветочки, то костюм сына. Отец курил трубку в кресле, смотря на всё это со стороны с полуулыбкой. Пару раз просил Марию Федоровну передохнуть, напоминая о ее сердце. Его отпрыск сидел рядом. И почему-то все мысли вертелись вокруг этого поганого француза! Вскоре Мария Федоровна дала негласный знак, и они вышли встречать гостей. При этом мама заботливо поправила и так идеально сидящий костюм на своем сыне. Он сдержал свое недовольство и натянуто улыбнулся. Это была далеко не последняя улыбка за этот вечер. Совершенно фальшивая. Кареты все прибывали. Помещики со своими женами выходили из них и Серафим помнил дай Бог хоть парочку из них. Все они улыбались, благодарили за такую честь присутствовать на этом вечере. Пустая светская болтовня раздражала Серафима. В голове крутился лишь образ француза и его белая спина, торчащие лопатки и упрямый взгляд. И ощущение розги в руке. Он даже не помнил, как потом добрался до поместья. Вскоре прибыл помещик Иванов и его дочь «чудная Аннушка». Мужчина вылез из кареты, подал руку дочери и поприветствовал Сидориных: – Добрый вечер, Мария Федоровна, – полный мужчина в цилиндре поцеловал ее руку в перчатке, – Владимир Иванович, моё почтение. – Приветствую, Иван Ильич! Аннушка, вы чудесно выглядите, – сказал отец Серафима. – Добрый вечер, – улыбнулась Анна, но только сыну Владимира Ивановича. Тот в ответ натянуто улыбнулся, кивнул и таким же деревянным движением взял ее руку и поцеловал. От нее пахло розами, но от приятного запаха резко стошнило. – Я так рада, что вы приехали к нам, Иван Ильич, Анна. Вы просто отрада для глаз! Отец Серафима незаметно для гостей пихнул его. Он среагировал, улыбнулся и сказал: – Прекрасно выглядите. Иван Ильич, разрешите у вас украсть вашу дочь? – Конечно, конечно! – мужчина улыбнулся. Рассматривал Серафима, надеясь, что это его будущий зять. Наивный глупец. – Только ненадолго. Я бы хотела показать дорогой Аннушке кое-что. – Мне уже интересно, что же это, Мария Федоровна. Прошу простить. Серафим натянуто улыбнулся и, взяв под руку девушку с светлой высокой прической, провел ее в бальный зал. Там уже суетились гости и распивали игристые вина из погребов. Слышался хохот дам и низкие голоса мужчин. Они встали в стороне подальше от живого оркестра. – Как вы, Серафим Владимирович? – спросила она, нарушая такое долгожданное молчание. Лицо ее порозовело в цвет платью и тугому корсету. Серафиму всегда было интересно могут ли девушки дышать в таких корсетах? – Чудно, как видите, жив, здоров! А вы? – Я тоже замечательно, думала, что вы злитесь на меня из-за моего письма… – Нет. Что вы, – низким и тихим голосом сказал он. В письме Анна признавалась ему в своих нежных чувствах, а Серафим имел наглость холодно ответить. Правдиво, но жестоко для юного сердца девушки. По-другому не получалось. – Прошу простить меня. Мои чувства должны были остаться при мне… – Анна неловко улыбнулась, прикусывая губу. Серафима начинало тошнить от разговоров и такой манеры речи. Ни тебе чувства матами выразить, ни громких интонаций. Скорее хотелось сбежать. Но было некуда бежать. – Всё хорошо. Не стоит волноваться об этом, Анна Ивановна. – Вы написали, что не можете ответить мне тем же. Мне стало так тоскливо. Сейчас это так же? Сын барина начинал злиться, но по-прежнему контролировал себя и улыбался. Ей повезло, что она не увидела прежнюю версию письма, где он писал со всей жестокостью просто сбивая ярость. То письмо сгорело и хорошо. – Мне нужно подумать, извините. Последнее время столько всего. Событий. Понимаете... Анна кивнула, опустила взгляд карих глаз. Сколько в ней смущения было и покорности, а в детстве ведь едва ли не боролась на мечах с ним. Из нее как будто забрали огонь. До него доходили слухи, как приходилось барышням в институтах, с одного из которых Анна вернулась. Спать, есть, заниматься в холоде при зиме. Мало еды и строгие правила. А зимы ведь здесь были не такие ласковые, как во Франции. Откуда ему знать какие зимы во Франции? Он опять вспомнил ярость в серо-зеленом и голубом глазу. Разные оттенки глаз различались лишь в лучах и то не всегда. Вспомнил, как Андрэ готов был разодрать последнюю одежду из-за неправоты и быть выпореным, но правым. Его дернуло. – Понимаю. Пожалуй, пойду к вашей матушке. До встречи. Анна кокетливо улыбнулась напоследок, а Серафим сухо кивнул, постояв, пока дама удалится в другую сторону большого зала. Затем подобрался к столу со вкусностями, взял бокал с игристым вином и залпом опустошил его. Пузырьки жгли язык, а алкоголь почти сразу ударил в голову. После маленькой дозы сразу появился план побега. Он еще раз окинул взглядом зал. Матушка куда-то удалилась, а отец о чем-то важном говорил с помещиком Федоровым. Они ведь были самыми большими помещиками в округе. Им точно было о чем поговорить. Анна, похоже, покинула бал вместе с матушкой. И Серафим решился. Нагреб всяких сладостей, стараясь не привлекать внимание. А затем выскользнул из тошнотворного для него места. Возле двери комнаты Андрэ он засомневался. Вряд ли тот хочет его видеть. И всё же постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. – Андрэ? Он лежал на животе. Без рубахи. Спина в тусклом свете свечей отливала синим и красным, веки были прикрыты, но, когда Серафим вошел, француз их резко распахнул. Сонно взглянул, а затем повернул голову в другую сторону. – Vais-je m'asseoir ici avec toi ? Je déteste les soirées dansantes... Андрэ не шевелился, а лишь размеренно дышал, обнимая белую подушку. Сын барина видел только затылок с русыми волосами и худую спину в побоях. Внезапно он тихо повторил, отчетливо картаво проговаривая слова: – Иди нахюй, Серафим. – Pardon. Je me suis fâché, – тихо сказал Серафим, пробежался теплыми пальцами по спине. Он весь стушевался от резкости и в этот раз это не вызвало вспышку ярости. – J'ai apporté de la nourriture sucrée. Je ne sais pas ce que tu aimes. A tout pris. Андрэ повернул голову, взглянул поникшим взглядом и указал на стол. Серафим, впервые, подчинился и высыпал сладости на стол, пока француз поднялся с постели. Его внимание привлек лишь торт с жирным кремом, и он взял его на ладонь, рассматривая. А потом жадно начал есть. – Avez-vous manqué la nourriture sucrée? Француз кивнул, честно сказав: – Les profiteroles me manquent. Et la France me manque. У Серафима отлегло от сердца. Он начал осторожные распросы, а француз постоянно поправлял кривоватую речь с ухмылкой на лице. Как бы проверяя нервы. Зря трудился. Серафима закалили светские разговоры и нежное сердце матушки, которая не терпела порой баловство сына. Он давал себе спуск, лишь когда знал, что так сейчас можно. Андрэ, после того как буквально проглотил второй кусок торта, сел на кровать. Теперь его лицо выражало удовлетворение. Француз даже прикрывал глаза, когда ел сладкую выпечку. Они болтали довольно долго. Серафим узнал, что Андрэ скучает по Франции, потому что там его все понимали. И он мог болтать со всеми, а здесь "нету жизни", потому что во всём дворе только он его и понимает. Он много рассказывал о Ницце. О том, какие там прекрасные улицы и люди. Впервые Серафим слушал с таким интересом и не раздражаясь от того, что кто-то дольше говорит, чем он сам. Андрэ упомянул, что его родители умерли от оспы, а он ею не заболел. Сестра умерла при родах. Вот так и пошёл на врача, а потом спасал солдат. Всё это звучало очень грустно. Француз не плакал, но грудь тяжело вздымалась и опускалась. Взгляд был устремлен вдаль и лишь крем торта вокруг рта напоминал о том, что еще не всё потеряно. Серафим наверное впервые попытался поставить себя на место крепостного. Ему не представлялась жизнь без маменьки и папеньки. Без единой родной души во всем мире. Поэтому, набравшись смелости и не прерывая рассказа, он просто обнял Андрэ, не задевая участки спины, где различались побои. По-человечески. По-братски. Тот не сразу, но растаял. Подался ближе и уткнулся в плечо, тяжело вздыхая. В этом вздохе можно было услышать всю горесть его судьбы. Они смотрели на друг друга молча после. Андрэ уже не опускал глаза и лишь рассматривал такие же светлые напротив. Сын барина первый раз так близко смотрел на это молодое, но от событий в жизни, уже довольно взрослое лицо. Их носы соприкоснулись, Серафим еще ближе наклонился к французу. Внезапно дверь распахнулась, а на пороге с фонарем в руке появился Юрий. – Вот вы где, Серафим Владимирович!