Уроки французского

Серафим на негнущихся ногах вошел в комнату. За столом сидел отец. Он хмуро курил трубку и нервно стучал пальцами по столу. Карие глаза ничего доброго не сулили. — Сядь. Он подчинился. И примерно знал, что его ждет. Серафим был единственным сыном в семье Сидориных. Его лелеяли, как цветок. С самого детства. И выполняли любые прихоти, но если он заходил за черту, которую ему четко очертили, отец не церемонился. И все же этот цветок больше был похож не на тюльпан, а на сорняк. — Твоей матушке плохо совсем. Благо твой француз не такой... – мужчина задержал дыхание. В карих глазах блеснул страх. – Как ты. Спас ее. — Так что с ней? — грустно спросил Серафим. Ему уже становилось стыдно. И немного страшно. Внутри горела надежда, что отец опять смилуется. — Едва ли удар не хватила из-за тебя. Ты же знал как этот прием важен для нее, Серафим! — вскричал Владимир Иванович и ударил сильным кулаком по столу. Серафим вздрогнул, опуская серые глаза. — Простите, папенька. Я ненавижу подобные вечера вот и сбежал... — В мире много вещей, которые ты будешь ненавидеть. И иногда с ними нужно смириться, а не вести себя как истеричная девка! — Он оглядывал сына, видимо, пытаясь найти отголоски совести. — Значит так, Серафим, занятия по французскому мы пока прекращаем. Что за нездоровая тяга?! Раньше ты этот язык терпеть не мог! — Как же, папенька?! — всполошился его сын. Поднял взгляд с виной смешанной с надеждой на смягчение. — Вот так. Пока что. Удели время Анне. Уехала бедная девочка едва ли не в слезах! Какой позор... — Папенька... — Не спорь со мной! А если б с твоей матушкой по такой глупой причине что-то случилось?! Мало того ты еще и всю семью Сидориных опозорил! Юрий! Управляющий вошел. Видимо, стоял у двери и утешался этому всему. — Розги. Немедля. — Слушаюсь. Дверь за мужчиной захлопнулась. Серафим вздрогнул, сжимаясь всем телом сильнее. — А еще я узнаю, что ты крепостного своего единственного саморучно порешь! Да где ж такое видано?! Отец встал, отвернулся в окно, смотря на ночной двор. Такие же русые волосы как у Серафима из-за отлива луны будто поседели, добавляя ему возраста. — Я исправлюсь. Ради вас и ради Анны, - имя стало комом в горле. Юрий вернулся, выложил те же розги, что Серафиму давал утром для Андрэ. Сыну барина показалось, что он даже усмехнулся. — Проведай Марию Федоровну. Если ей получше этого Андрэ, Господи прости, отпусти отдыхать. Юрий кивнул и ушел. Серафим встал и без приказа стал стягивать рубаху, оголяя сильную спину. Отец выбрал одну из самых тонких розг. Владимир Иванович долго не мог решится, но знал: другого пути нет. От первого удара у Серафима едва ли не остановилось сердце, а уже на пятом горела вся спина. Отец бил не сильно, но ощутимо. Давая понять всё то же самое, что было сказано словами.

***

Позже Серафим пробрался в комнату к Андрэ. Вновь вошел после стука не услышав разрешение. Француз лежал в темноте на боку. Без рубахи и в этот раз без света свечи. Он робко позвал: — Андрэ... Тот поднял голову, пытаясь в темноте различить знакомый силуэт. — Барин... Серафим сел на кровать. И прилег так же на бок, чувствуя каждый синяк на спине. Неожиданно для себя и француза приблизился ко второму еще ближе, дыша ему едва ли не в лицо. — Mon père m'a battu. Et dit d'arrêter d'étudier avec toi. — Je suis désolé, Séraphim. C'est pour longtemps? — Ne sait pas. Они лежали так близко друг к другу, как сидели, пока не заявился Юрий со своей расправой. Андрэ даже слышал, как бьется сердце сына барина под рубахой, которая жгла ему кожу. Француз аккуратно положил руку на его грудь, вызывая теплой ладонью новый приток крови, прошептав: — Embrasse-moi. Серафим окончательно сдался себе и тяге к этому французу. Прижал его за талию к себе и вжался в теплые губы с рубцами от привычки кусать их. Ожидая ответной реакции, которая моментально последовала. Такая нежная и одновременно с этим огненная. Серафим неумело шевелил губами, а Андрэ вновь его направлял, как в танце. Только теперь это был танец их губ, языков. Этот танец было куда приятней и легче учить. — Помилуйте, барин. Non быстрый... — М, угу, — сказал сын барина вновь припадая пухлыми губами к его тонким. Вскоре они сладились и целовались без проблем. Прижимаясь к друг другу и хватаясь за части тела друг друга. Даже синяки на спинах у обоих перестали болеть и напоминать о себе. На несколько волнительных тактов. У Андрэ дрожали прикрытые темные ресницы, а у Серафима быстро-быстро билось сердце. Мысли все ушли куда-то на второй план вместе с рассудком. Они отстранились. Лежали, держась за руки и как перед наказанием Андрэ тяжело дышали. Барин со своим крепостным. В одной кровати и одинаково наказаны. В этот раз молчали. Говорить не хотелось и обсуждать все это. Француз просто прижался к своему барину, вздохнул и начал погружаться в сон. Серафим подождал, пока Андрэ полностью придастся сну. И тихо выскользнул из комнаты, прикрывая дверь. В груди все горело, спина противно ныла. Он не знал, что делать дальше. И непонимание пугало куда больше, чем все остальное.