Уроки французского

Андрэ проснулся вновь один. Валялся смотря в окно и думал не сон ли все это. Теплые губы сына барина и такие же руки. Его дыхание и желание быть умелым. На его лице расплылась улыбка, но это наваждение как рукой сняло. Когда в дверь постучали. На пороге опять был Юрий. Мужчина с недобрым оскалом осмотрел голого по пояс Андрэ и сказал: — Пойдем к Марии Федоровной. Видеть тебя хочет. Как только он услышал имя матери Серафима то подумал, что она разрешит им заниматься вновь. Но его ожидало нечто другое. Женщина сидела в зале, где стоял камин, пианино и пару диванов. На ней было все то же пышное платье. А лицо было все еще болезненно бледным. Очевидно, что в этой комнате принимали гостей. Не в таких масштабах, как вчера, но принимали. Андрэ немало расстроило, что она пожертвовала постельным режимом ради него. – Добрый день, Мариа Федоровна, – сказал Андрэ с картавым акцентом. – Доброго вам дня, Андрэ, присаживайтесь. Француз заметил сидящего напротив парня. Где-то его же возраста с чудными русыми кудрями и строгим выражением лица, как у Юрия. Он надеялся, что это не его сын. Сам управляющий уже успел поспешно ретироваться. Из-за его отсутствия становилось легче на душе. – Это Теодор. Теодор, это ваш ученик Андрэ. Они обменялись рукопожатием. Хмурое выражение лица Теодора сменилось на более благосклонное и улыбчивое всего на миг. Его карие глаза при этом все еще выражали былую строгость. Но он был очень приятным с виду. – Переводите Андрэ все. Если вам будет не трудно. Я, увы, знаю лишь как представиться на этом языке. – Как вам будет угодно, Мария Федоровна. – Андрэ, я бы хотела поблагодарить тебя за мое вчерашнее спасение. Мне намного лучше и я хотела бы... помочь тебе. Француз удивленно вскинул брови. Ему понравилось как говорил Теодор, ведь в его речи не было такого грубого русского акцента, как у барина. Мать Серафима продолжила, смотря своими серыми глазами прямо в его: – Я хотела, чтобы ты выучил русский. И поскольку отец пока что запретил Серафиму заниматься, то стоит подтянуть твой язык. Это пойдет тебе на пользу. Мягкий и низкий голос Теодора звучал тихо. У Андрэ все тело запылало от радости. Странной радости, ведь особой любви к чужим языкам у него никогда не было. – Теодор будет обучать тебя русскому сколько нужно. А позже вы продолжите занятия с Серафимом. Если он исправится, – женщина мягко улыбнулась, кивая своим мыслям. – Благодарю, – перевел Теодор слова француза. Андрэ от радости едва ли не запрыгал по комнате. Но предпочитал держаться спокойно и естественно. Насколько это было возможным. – Не стоит благодарности. Ты мне вчера жизнь спас. – Это...это моя работа. Только пожалуйста, соблюдайте все наставления, которые я вам сказал, – перевел Теодор. Мать Серафима улыбнулась и сказала: – Обязательно, – мягко заверила его она. - Ну что ж, вы можете быть свободны. Начнете занятия когда вам будет угодно. Теодор и Андрэ кивнули. Второй прикусывал губу, чтобы не улыбаться сильнее. Его учитель скосил взгляд на него и тоже улыбнулся. Карие глаза теперь блестели дружелюбней.

***

Последующие недели Андрэ провел с Федей и Теодором. Причем второй ему сказал, что это формы одного имени: русская и французская. Первому помогал на конюшне, а второй интенсивно учил его русскому языку. И с каждым днем он делал прорывы, ведь языки, да и вообще все, за что Андрэ брался, давалось ему легко. Кроме родного французского он, как врач, знал латынь. Немного английского и на этом все. И меньше чем через месяц уже смог более-менее формулировать короткие мысли, едва ли понимая своего друга. У него вообще была забавная речь. При этом Андрэ нагружал себя по полной и старался как можно больше практиковаться. Приходилось давать отдыхать Теодору, а не ему. А ведь они оба были схожи упрямым нравом. И эта трудолюбивость нравилась в учителе, но даже такие как он выдыхались порой. Серафим не появлялся. В таком огромной особняке они даже могли не сталкиваться. И так продолжалось несколько недель. Андрэ говорил с Федей, Любавой и кое-как выхватывал отдельные фразы от Насти, когда та вертела хвостом возле его друга. Остальные пока нейтрально относились к нему и не стремились к нему приближаться: были заняты своим делом. И если Федя стал ему словно брат, то Любаву он ощущал, как родную тетку или мать. Мать была совсем фантомным образом, но он вспоминал ее часто. Она и сама всплывала во снах, где Андрэ бродил по родных краях с сестрой. После француз просыпался в слезах, но понимал: ничего не поделаешь. В один день Теодора в поместье не было и Андрэ помогал Феде, который уже привык к нему и воспринимал его, как второго конюха. Француз старался формулировать мысли по-русски без особой картавости французского. Выходило сносно. Пришел Юрий. Со своим тяжелым взглядом и не менее тяжелым кнутом на поясе. Сказал: – Серафим Владимирович просить подготовить коня. – Добре, буде сделано. Управляющий ушел, шаркая по деревянным полах своими новыми сапогами. За то, что он доносил даже на сына барина ему повысили ставку. И Юрий при этом, говорят, даже своим русым усом не повел. – Твой паныч куда-то езжает. Наверное, со своей панночкой, – Федя указал на белого коня на улице. Сегодня с утра на нем приехала Анна с сияющей улыбкой. – Почему мои? Стременной лишь загадочно улыбнулся. Положил седло на черного коня, пригладил его морду и вывел на улицу. Там уже под ручку шагал Серафим с Анной. У Андрэ кольнуло сердце, он отвернулся, подавляя истерический смешок. В душе прошел мерзкий холодок, но следом превратился в жгучее желание выйти и ударить самодовольное лицо Серафима. Сын барина шутил и видно заигрывал с молодой барышней, не бросая даже взгляд в сторону Андрэ. Анна седлала своего белобрысого, как и она сама, коня, а Серафим в одно движение взлетел на своего демона. Андрэ стоял в конюшне и смотрел на это, повернувшись. На улыбку молодой барышни и улыбку Серафима. Сердце противно защемило. Федя вернулся к нему, пощелкал перед глазами пальцами. – Ты чего? – Серафим так смотреть на Анну. Любовь? – Не. Такие браки бывают только ради выгоды, а так…паныч наш в такую не влюбится точно. Ему нравятся с огоньком! – Федя подмигнул ему. Андрэ задумался над его словами. И думал последующие дни над заучиванием времен и фраз, и когда убирался в ставне у Бальтазара. Федя смотрел на его душевные терзания и однажды все-таки сказал, когда они лежали на сеновале и глядели на дыры в потолке, рассматривая звезды. – Не переживай так из-за панычей. Скоро будешь вчить нашего пана, бо они у нас люди отходчивые. А добрые какие! Вот сын и разбаловался, что ж поделать. – Что когда нет? Злятся. – Да будет тебе! Все буде добре! – Надеемся. – Надеюсь. Правильно сказать "надеюсь". Андрэ устало вздохнул, кивая. Федя улыбнулся и через пару минут уже спал на мягком сене. Теодор начал учить француза проклятой кириллице и это было куда тяжелее, чем учить маты и посылать барина на тот самый мужской орган. Но он пыхтел над каждой буковкой, особенно проклятой «ы» и выводил их пером на бумаге. И ночью при свете одной свечки в комнате вспоминал уроки, чтобы мысленно закрепить материал. Через несколько дней все повторилось. Серафим пришел с Анной и ускакал с ней в романтическую поездку по собственным полям. У Андрэ дрожали руки весь день и, после того как он второй раз выронил деревянное ведро, Федя отправил его на покой, похлопав по плечу. При этом сочувственно вздохнув. Андрэ понимал, что он догадывался. Вечером того же дня прибежал Юрий. Бесцеремонно ворвался в комнату и впервые за все время сменил холод лица на шок. Сказал: – Анна Ивановна! Скорее! Андрэ вскочил с нагретого места, бросил книгу на стол и побежал за убегающим Юрием. В кабинете Серафима на диване охала и плакала Анна. Из ее кукольных карих глаз катились слезы, а лицо было бледнее потолка. – Андрэ... – Серафим запнулся, когда он без должного уважения прошел в комнату и даже не бросил взгляд в его сторону. Спросил хладнокровно: – Что? – Нога! Нога! Я упала с лошади! – захныкала барышня, указывая на босую ногу. Андрэ метнул взгляд пытливых глаз на место ушиба. Присел рядом, осмотрел под звуки хныканья ногу. В голове мелькнула картинка. Кому-то оторвало ногу на войне. Кровь повсюду и теряющий сознание француз. Его было не спасти. Андрэ дернулся, отгоняя воспоминания подальше. Все было далеко не так трагично, но молодые барышни порой любят закатывать драму из ничего. И все же для виду он использовал повязку (платок сына барина), чтобы чисто на уровне мышления успокоить Анну. Она кусала свои пухлые губки и жмурилась, пока француз мудровал как все аккуратно закрепить не причиняя боли. — Все будет хорошо. Спокойность и отдыхать. Не шагать больше. – Никогда что ли? – у успокоенной Анны назревала опять новая истерика из-за плохого перевода Андрэ. Из глаз опять брызнули слезы. Француз едва удержался от закатывания глаз. – Нет, нет. Много, много не ступать, –торопливо поправил себя он. А затем недовольно взглянул на тревожащегося Серафима, который держал ее за руку все время, гладил успокаивающе. И смотрел только на нее. – Я пойду лекарство. Найти, – коротко сказал Андрэ не в силе смотреть больше на эту сцену истерики и драмы. И милости. Сын барина не отпускал руку Анны и сидел перед ней на корточках. Смотрел своими серо-зелеными глазами в карие и успокаивающе что-то шептал. Будто нарочно не отводил взгляд. Андрэ вышел. Возле двери он пошатнулся от резкой боли в груди, но, отложив истерику на потом, пошел искать нужные мази. Как оказалось сделать это было несложно: всю сознательную жизнь сын барина лез куда не просят и часто бывало получал травмы. Поэтому у Любавы нашлось все, что нужно. Француз застыл перед дверью на обратном пути, а когда вошел, то едва ли не обомлел прямо там. Серафим нежно целовал барышню, у которой уже высохли слезы и которая придерживала его за шею. Он лишь нашел в себе силы, чтобы тактично кашлянуть, поставить мазь на стол и мигом уйти. Не ожидая и не смотря на реакцию любовников. А за дверью бросился бежать, стирая торопливо из ниоткуда появившееся слезы. Где-то позади вскоре послышались торопливые шаги. И он не хотел знать кто это, хоть Юрий с кнутом. Все равно.