Разделённые. Книга первая

      — Я прямо жду, когда ты напряжёшь пресс — и у тебя аж пластрон треснет! Или не, не так! Прикинь, на нём кубики проступят? — и Майки засмеялся, довольный шуткой. Стоял, прислонившись плечом к стене, и наблюдал, как Рафаэль, зацепившись ногами за какую-то трубу под потолком тоннеля, качает пресс. Сначала считал, потом, когда перевалило за восемьдесят, бросил — надоело.       — Тебе бы тоже не мешало, — Рафаэль, легко перевернувшись в воздухе, спрыгнул на пол.       — А сделать «геройское приземление»? — ухмыльнулся солдат. — Как в кино?       — Такому Лео меня не учит, — улыбнулся Рафаэль. Лицо его вдруг стало совершенно непроницаемым, а голос странно изменился. — «Меньше — значит, больше, Раф. Не делай лишних движений, береги энергию для единственного, но верного удара!»       — Эм… — Майки в притворном ужасе вытаращился на него и вскрикнул: — Кто-нибудь, позовите экзорциста! У нас тут Лео во всех вселяется! — и засмеялся.       — Он, конечно, редкостный зануда, этот Лео, но учит толково. Мне нравится, — хмыкнул хулиган. Глаза его по-детски заблестели, — ты видел, что он мне вчера дал? Это настоящие саи, прикинь! Из его личного арсенала, между прочим!       — Ты про те вилки? — зубоскалил Майки. — Я думал, это новые приспособины, чтобы пиццу трескать.       — Завидуешь, — тут же улыбнулся хулиган. — Тебе-то досталась эта девичья цепочка!       — Я тебе сегодня вечером на тренировке девичью цепочку на горлышко намотаю. И посмотрим, как ты поулыбаешься и поостришь, — отозвался Майки, шуточно прижал кулак Рафаэлю к нижней челюсти, надавил, заставляя того мотнуть головой, открывая шею.       Солдат засмеялся, перехватывая руку напарника. Тот легко повернулся, заставляя запястье противника неудобно вывернуться, скинул захват. Два быстрых удара — кулаком в предплечье, ребром ладони повыше, целя в шею. Но Рафаэль эти приёмы уже освоил — выставил открытую ладонь. Как у Лео пока не получалось, было ещё больновато. Однако перехватить удар всё-таки удалось. Отступив, потёр руку, но всё равно довольно улыбнулся. Рафаэлю нравилось учиться. И Микеланджело казалось, что и вся сложившаяся ситуация в принципе доставляла ему какое-то удовольствие. Сам Майки же находил в произошедшем, несмотря на весь его ужас, своеобразную прелесть. Он чувствовал себя свободным — впервые в жизни, абсолютно свободным. Его никто не дёргал — ни отчётами, ни заданиями. За ним никто не наблюдал. Да, у него не было ни дома, ни роскошной машины, ни любовницы — никого. Но и ответственности ни перед кем больше не было. Это осознание пришло не сразу. Спокойствие, какой-то ритм, размеренность — возникли не вдруг. Больше месяца им потребовалось на то, чтобы наладить совместный, корявый быт. Но усилия стоили того. По крайней мере, двое мутантов были в этом уверены.       …Первые сутки оказались самыми тяжёлыми. Требовалось обработать раны — то, что черепахи упорно игнорировали, повалившись спать. Донателло пришлось помогать всем. Зато, когда трое мутантов добрались до него, учёному довелось оценить все прелести неквалифицированной помощи. Он с трудом удержался от вскрикиваний, когда Рафаэль зашивал его рану на плече, которую сам гениальный мутант неловко до того перебинтовал. Ему казалось, что солдат с наслаждением медленно отрывает ему конечность. И даже не догадывался, что у Рафа, который никогда никому, кроме себя, ничего не зашивал, от волнения дрожали руки.       После того, как с этим было покончено, требовалось поесть и составить хотя бы примерный план на первое время. Им нужно было знать, что происходит в городе, наладить какую-то связь со своими или хотя бы с нейтральными странами. И снова получить возможность отслеживать Карай и Ороку Саки. А для этого требовалось сделать подземелье хоть сколько-нибудь подходящим для этого убежищем.       Один за другим решались вопросы. Донателло удалось каким-то невообразимым образом организовать и свет, и водопровод. Перед этим мутантам пришлось две ночи подряд пробираться на свалку на окраину города под землей, регулярно вылезая на поверхность и сверяясь с улицами города, и там почти до самого рассвета искать всё, что было нужно гениальному мутанту. Про себя черепахи благословили сортировщиков мусора: им не приходилось выбирать пластиковые трубы из пищевых отходов или искать металлические детали в кучах тряпья. Однако всё занимало время — много времени.       Потом ученый осмотрел коридоры и отыскал вентили, подготовил всё для работы. Но как только вскрыл трубу, чтобы вставить стыковочный элемент с ответвлением, оставшаяся в системе вода хлынула, разрывая старый металл… Вымокшие до нитки мутанты с огромным трудом установили фрагмент; как можно быстрее Донателло заваривал его. Когда открыли вентили, пуская воду, затаили дыхание: сорвёт или нет? Не сорвало. А учёный, подойдя к стене, где устроили подобие ванной комнаты, к проведенным трубам, медленно открыл запорный кран. И из смесителя сначала с шипением, а потом и с напором в старую, со сбитой эмалью ванну потекла вода. Чистая вода. Он обернулся, торжествующе взглянув на остальных.       — Сказал же, получится!       Те только улыбались. Первая победа. Такая маленькая победа для ополчившегося на них мира. Такая большая — для оказавшихся без помощи и поддержки черепах. Донателло смотрел, как из приспособленной под слив трубы прямо в узкую канаву сливалась вода. И размышлял о том, что никогда ещё такое простое «изобретение» не доставляло ему такого удовольствия. И что никогда ещё он так не радовался возможности принять душ.       — Сегодня уже можно не купаться, — стаскивая куртку и выжимая ее прямо на каменный пол, заметил Микеланджело.       Тут же, недалеко от ванны, организовали туалет: притащили унитаз, к нему отыскали бачок. Разобраться с поломанной запорной фурнитурой Донателло труда не составило. Хоть он и ворчал: как будто нельзя было просто ходить в сток, дальше по тоннелю. На стену навесили старый умывальник из нержавейки. Зачем-то Микеланджело молотком выбил небольшую нишу и пристроил туда найденный осколок зеркала.       — Ты пытаешься устроить тут «Мариотт» , я не пойму? — ухмыльнулся Рафаэль. — Так я тебя огорчу, для пяти звезд чего-то явно не хватает!       Донателло умудрился провести по стене толстый кабель, подключившись к электросетям. От него разбросал несколько других, потоньше. И отправил остальных на поиски светильников и лампочек. С этим оказалось сложнее: светильники были вдребезги разбитые и всё, что досталось на долю мутантов — патроны, в которых не желала гореть ни одна лампочка.       — До вас что, не доходит, что работающие лампы люди не станут выбрасывать? — психанул Рафаэль. — Здесь без вариантов — нужно вынести какой-нибудь магазин электротоваров.       — С этим я спорить не стану, — Донателло выразительно посмотрел на Леонардо. И добавил, видя, какое недовольное у ниндзя стало лицо: — У нас просто нет выбора. Хотя нет, есть, конечно: сидеть в темноте. — Помолчал. Видел, что Леонардо принял решение. И осторожно добавил: — и розетки захватите уже, раз все равно пойдёте. Нам надо где-то технику подзарядить.       Они ушли. Вернулись странными. Леонардо, кажется, впервые был в гневе. Ничего не сказал, передал Донателло в руки полный пакет оборудования и скрылся в темноте. А Раф и Майки мялись, заговорщицки улыбаясь. И Раф, ухмыльнувшись, произнёс, глядя на Донателло, подсвеченный его фонариком:       — Мы тут поспорили.       — И в чём предмет спора? — учёный напрягся. В последнее время эти двое спелись и стали достаточно опасным тандемом. Их шуточки и праздная болтовня доставали двух других черепах, иногда знатно, до белого каления.       — Будешь ли ты мне руки целовать или нет, — Раф скалился в улыбке, Майки засмеялся.       Учёный молча вытаращился на хулигана. А тот, не дожидаясь, пока мутант разразится гневными, ледяными репликами, вытащил из-за спины коробку. Протянул учёному. И пожал плечами, словно оправдываясь:       — Других там не было. Мы и эту-то с трудом прихватили — Леонардо рассказывал что-то про свой труп и очень больно бил нас по рукам, — он засмеялся.       А Донателло, не веря своим глазам, глядел на коробку с кофемашиной. Они бы не стали сейчас тратить на неё имеющиеся накопления. Такая мысль возникала, но учёный вынужден был отказаться, не озвучивая. Сколько предстояло провести под землёй, неизвестно, и Леонардо настаивал на том, что еду они должны были покупать… А тут… Они всё-таки украли для него машину! Простую, капсульную, самую дешёвенькую! Но — теперь у него будет кофе, горячий, ароматный! Химический! Да и чёрт с ним! Донателло молча прижимал к груди коробку; фонарик сместился, и Раф с Майки оказались в полумраке. Ждали.       — Спасибо?.. — интонация получилась странная, удивлённо-вопросительная.       — Не будет, я же сказал! — хмыкнул Микеланджело. — Гони десятку!       Как только в убежище появилось электричество, Донателло принялся налаживать связь с внешним миром. Ещё через сутки они смогли посмотреть новостной канал. Их искали. Искали уже не только в Штатах, но и в Канаде, и в Мексике, и в Бразилии. Поиски грозили выплеснуться и на другие материки, но пока до этого не дошло. Линии связи — все — молчали. Прошла неделя, но никто не спешил помогать мутантам. Те могли понять: всё ещё оставался риск быть обнаруженными пусть даже через закрытый канал. И, возможно, в каком-то из штабов находился предатель, раз Ороку Саки было известно так много. В первую очередь, кто именно наступает ему на пятки. Требовалось время, чтобы вычислить «крысу» и прекратить поступление сведений. Но и это оказались не все новости. В СМИ попали фотографии с базы, на которой служил Микеланджело. Они произвели такой же эффект, как и монстры. А сопровождались кадры сухой информацией о том, что в таком виде военный объект оставил как раз сбежавший подопытный. Смотревший сюжет Майки прикусил губу. Ничего не сказал. А диктор рассказывала, что по всем штатам началось разоружение скрытых военных баз. Население, узнав, что ради неясных целей выводятся такие монстры, устроило беспорядки, вышло на улицы. Власти вынуждены были пойти на уступки и нехотя распустили несколько скрытых объектов, которые были вычислены репортерами. Разумеется, не все — но многие.       Рафаэль цокнул языком. Произнёс:       — Вот что ему было нужно. Конечно, будь Майки там и попади он в кадр, было бы куда… лучше для него. Но и так сгодилось. Поэтому он выманивал нас. Сначала нужно было продемонстрировать наши рожи, а потом уже выдавать свои дела за наши.       — Почему он отпустил нас? — спросил Леонардо. — Мог убить, а в новостях всё равно сказали бы, что мы ушли в ночь.       — Ему нужны были доказательства, что мы живы и что мы — опасны, — произнес Донателло задумчиво. — Людей можно было бы одурачить. Но не тех, кто стоит выше. Им наверняка требовалось видеть больше. Им показали не фото, а видео. То, что мы не постоять пришли, а ещё и оружием помахать.       — Почему было не показать видео по телеку? — голос Микеланджело звучал как-то чересчур спокойно.       — Потому что ему нужно скрыть от большинства клан. На фото синоби не видно, и он вроде как просто пострадавший бизнесмен. Для большинства. Для знающих — человек, личная охрана которого подверглась нападению. Да, он предприниматель, да, у него в охране отряд якудза. Имеет право богатый человек на такие вот хотелки. И видно же, что не просто так обеспокоился, нанял таких телохранителей. Вот на него какие чудища напали, — Раф горько усмехнулся.       — Мда, всё звучит логично. Вроде бы, — Леонардо, сощурившись, размышлял. И покачал головой, — но не совсем. Он мог перебить нас, а потом сказать, что таких, как мы — полно. И сомневаюсь, что ему бы не поверили. Ощущение, что есть что-то ещё. Что-то, что мы пока что упускаем. Но этими действием он неплохо защитился от нас. Теперь особенно нос на улицу не высунешь.       — Интересно, а все… все думают, что это я перебил ребят? — тихо произнес Майки, ни к кому конкретно не обращаясь. — Свидетелей-то нет… И знать меня никто больше не знает.       — Те, кто возглавлял операцию, точно не считают виновным тебя, — спокойно возразил Леонардо. — Они все знают, видели видеозаписи, помнят, что мы там были, но уже после катастрофы. И они же устраняли последствия нашего присутствия. Нет, Майки, никто тебя не винит. А люди… они просто ничего не знают.       — Кроме того, что мы — четверо монстров, — рыкнул Раф. И неожиданно резко захлопнул крышку ноутбука.       Становилось понятно, что задача, которая раньше была просто сложной, сейчас стала почти невыполнимой. Досадно близкой: мутанты знали, кто возглавляет клан Фут, при желании могли легко его найти. Но — не имели возможности показаться на поверхности. Их поисками занялись все, кому не лень. Кто-то — большими группами, от страха. Кто-то в одиночку — из любопытства или азарта. Но от этого легче не становилось.       Как-то, лёжа в общей комнате на большом продавленном матрасе, Рафаэль заметил:       — Наверное, как-то так себя чувствовали ведьмы в средние века. Вроде гонится за тобой толпа крестьян с вилами — и что там те крестьяне, те вилы? Мы сильнее. Но их столько, что никуда не денешься. Глупо. Но страшно.       — Тебе страшно? — Майки был занят: сидел в раскоряку на полу, пытаясь изобразить поперечный шпагат. Увидел, как Леонардо задирает в бою ноги, и тоже захотел. Конечно, без тренировок не получалось, но мутант твёрдо намеревался превзойти учителя, хоть бы даже пришлось сидеть так сутками.       — Да, — нехотя признался хулиган. — Немного. С одной стороны, мне здесь нравится, я предпочёл бы тут и остаться, если честно. Тут спокойно. И тут я, как Лео любит повторять, никому ничего не должен, кроме своей совести.       Донателло, сидевший в ответвлённом небольшом тоннеле, похожем на отдельную комнату, но при этом слышавший всё, что происходило в общем зале, недовольно буркнул (у него не получалось собрать третий прибор ночного видения, не хватало деталей):       — Тут зато тебе все должны!       Рафаэль самодовольно улыбнулся. Сначала краденной кофемашиной, а потом ещё и стиралкой, которую мутант тащил на собственном панцире с самой свалки, потому что Лео и Майки напрочь отказались ему помогать, он уже поставил учёного на счетчик, объявив своим должником. Леонардо напрасно пытался вдолбить в головы друзей по несчастью какие-то семейные принципы. Объяснить, что они должны помогать друг другу не из чувства долга и не ради получения выгоды. Бесполезно. Те упорно продолжали воспринимать друг друга исключительно как товарищей по боевому заданию, но никак не ближе и не роднее. В конце концов ниндзя махнул на них рукой: не дерутся — и то ладно.       — О, да! Одни фантазии на тему, как стребую с тебя плату — аж до дрожи!       — А чего ты от него хочешь? — Майки перестал растягиваться, уселся на край матраса, глядя на Рафаэля через плечо.       — Я ещё не решил. Но это будет что-нибудь совершенно потрясающее!       — Твои фантазии — не одному тебе до дрожи, — огрызнулся Донателло. — Только, полагаю, дрожь у нас с тобой разная!       — Ты просто ничего подобного ещё не пробовал. Но я уверен, тебе понравится, — подначивал гениального мутанта хулиган, глядя в теряющийся во мраке потолок.       — Послушай, Рафаэль, оставь меня в покое! Я пытаюсь делать хоть что-то полезное, чтобы выбраться отсюда наконец! А ты отвлекаешь меня, сам валяешь дурака! Может, у тебя на базе так было принято: один работает, а десять смотрят. Но я жил в другом мире! В который я хочу как можно скорее вернуться и забыть вас всех, как страшный сон, ясно тебе?       — Ты чё не в духе опять? — Рафаэль неожиданно поднялся.       — Да не трогай ты его… — Микеланджело попытался поймать напарника за руку, но не сумел — тот ловко увернулся. И, подойдя, остановился в дверном проеме. Взглянул на Донателло. Тот склонился над ярко освещённым листом фанеры, положенном на строительные козлы и заменявшим ему стол.       — Что с тобой не так? Били в детстве? Был изгоем? Учёные мучили? Девушки не давали?       Донателло поднял голову. Хотел ответить какой-нибудь ледяной фразой, но подавился словами. Рафаэль смотрел на него странно. Без привычного провокационного веселья. С какой-то тихой, брезгливой жалостью. Обстоятельства меняли их, заставляя по-другому смотреть на вещи. Но если Леонардо становился более вдумчивым, собранным и рассудительным, Донателло пытался не тронуться умом, а Микеланджело, кажется, и вовсе оказался доволен происходящим, то что творилось с Рафаэлем, понять было невозможно. Добродушная ленца сменялась вспышками ярости, контролировать которые кое-как удавалось то Майки, то Лео, но никогда — учёному. Вот и сейчас мутанта снова посетила какая-то мысль, которая сделала его лицо непривычным, чужим. Неприятным.       — Всё не могу понять, что ты такое. Это тебе так мозги промыли или ты родился таким уродом?       — Что ты имеешь в виду? — холодно произнес Донателло. Медлил, не начиная скандала. Надеялся, что Раф просто отстанет.       — Только то, что сказал. У тебя ничего нет, совершенно ничего. А ты ведешь себя так, как будто мы — единственная заноза, мешающая твоей заднице умоститься в каком-нибудь частном самолёте, летящем на твою родину.       — У меня как раз-таки есть абсолютно всё! — сжав зубы, но по-прежнему ровно и холодно проговорил ученый. Что-то хрустнуло; он увидел, что раскололась пластиковая ручка отвертки, которую сжимал в руке. Сжимал безотчетно, так сильно, что пластик пошел трещиной. Рафаэль тоже это заметил, слабо усмехнулся.       — Я сейчас уйду, и ты останешься здесь один. Подумаешь над моими словами и поймёшь, что это не так. Твой мир такой же хрупкий и ненадёжный. Ты в нём совершенно одинок. Когда появился кто-то, кто готов тебе помочь, кто пытается втянуть тебя в обычную, нормальную жизнь, что ты сделал? Дистанцировался как можно дальше. И что в результате? Ты остался один. С Леонардо ты делишься только сухими выжимками. Со мной и Микеланджело разговариваешь через губу. Я, самый бездарный ученик Лео и чувак, возможно, измудохавший Майки всю жизнь, ближе им обоим, чем ты, не совершивший никакого зла и не делающий ошибок.       — Рафаэль, — голос учёного дрогнул от ярости. Ещё никому никогда не удавалось вывести его из себя. Этот парень — настоящая… да, заноза! — Я был бы благодарен, если бы ты немедленно, сию секунду убрался отсюда.       — Легко.       Раф развернулся и, проходя, неожиданно легко коснулся пальцами плеча Микеланджело, зовя его с собой. Военному не хотелось никуда тащиться на ночь глядя, но он понимал, что оставаться сейчас с Донателло, пусть даже в соседних помещения, противно. Тот будет молчать. Ужасно, ощутимо, вязко молчать. Куда лучше было пройтись с хулиганом по тоннелям. И, когда они уже подходили к выходу из общего зала, в комнатке раздался грохот. Донателло потерял самообладание настолько, что схватил со стола металлическую болванку и со всей силы швырнул её в стену. Рафаэль только хмыкнул, но безрадостно, механически. Вошедший Леонардо (была его очередь забирать еду на углу квартала, одевшись в безразмерные, найденные на свалке вещи), тревожно взглянул туда.       — Что случилось? — он вопросительно посмотрел на Рафа и Майки.       — Постучался к нашему другу в душу. Обнаружил, что вместо неё — фьорды и льды, — Раф дёрнул уголком рта.       — И что ты ему сказал? — негромко спросил Леонардо.       — Правду.       — Видишь ли, правду тоже нужно уметь говорить. Или, по крайней мере, делать это дозированно.       — Именно так я бы и поступил, будь у нас побольше времени, — усмехнулся Рафаэль. И, понизив голос, спросил: — Что ты с ним связываешься, Лео? Разве ты не видишь, что он за существо? Он же всех нас перебьет, рука же не дрогнет!       — Мне кажется, ему нужна помощь, — просто отозвался мутант.       — Она нужна всем нам!       — Но ему — другая. По-другому, — и ниндзя неожиданно слабо улыбнулся. Склонившись, положил руку на плечо Рафаэля, прошептал: — Это тебе нужна встряска. А ему… ему нужен покой. Не беси его лишний раз. Это не поможет. Но, возможно, я смогу до него достучаться.       — Ну-ну, — отозвался Рафаэль неопределённо. Спорить не стал, только предупредил: — Но ты будь начеку. Помнишь его аналогии с собаками? Так вот он тебе — не дворняжка, которую достаточно приманить куском колбасы. Эта псина может и разорвать, если колбасы окажется маловато.       Леонардо тепло улыбнулся.       — Спасибо за заботу, Раф. Я думаю, что с этой задачей справлюсь. Хотя бы потому, что… — он смотрел на хулигана, такие шуточки давались ему нелегко. Но всё же Лео договорил: — потому что я люблю собак.       Рафаэль неожиданно весело засмеялся. Запустил руку в продуктовый пакет, выудил оттуда коробочку, махнул на прощание. Он и Микеланджело скрылись в темноте тоннелей. И только когда отошли достаточно далеко, Майки аккуратно уточнил:       — Мы далеко?       — Да, — насмешливо отозвался Раф, открывая на ходу коробку и протягивая приятелю пончики.       — На Северный полюс? — усмехнулся Микеланджело, в темноте взяв наугад первый попавшийся.       — На Аляску, — Рафаэль обернулся и неожиданно хищно клацнул зубами у него перед носом, заставив Майки затормозить на полном ходу и качнуться назад. Леонардо любил такие приёмчики: сделать что-нибудь внезапное, уча их всегда быть внимательными и готовыми к любому происшествию. Зубами не щелкал, конечно, но подножки активно практиковал. Микеланджело тут же считал черту ниндзя и рассмеялся. Покивав, ухмыльнулся:       — А, возвращать? Благородно.

Victoria — Steven Mudd

      — Ненавижу! Как же я его ненавижу! — сквозь зубы прошипел Донателло.       Леонардо, войдя к нему с пакетом, только сдержал усталый вздох. Стоило ему на полчаса отлучиться — дома немедленно что-то происходило. Стараясь двигаться спокойно, на краю стола аккуратно раскладывал еду, принесённую для ученого. Придвинул качающийся колченогий табурет, присел рядом. Шел домой — мечтал, как откроет коробочку онигири, съест, смакуя каждый кусочек. Нет, не съест. Стоило войти — аппетит пропадал. Рафаэль и Микеланджело, чаще всего зачинщики домашних беспорядков, такими душевными терзаниями явно не страдали. Забрали пончики и смылись. В тоннелях поедят, потравят байки, позубоскалят. Вернутся домой как ни в чём не бывало. А Леонардо доставалось всё самое-самое. Сегодня, например, обозлённый Донателло. Действительно, почему бы и нет?..       — Ты же знаешь, что у него и у Микеланджело язык без костей. Зачем обращаешь внимание? — мягко произнес Леонардо. — Кроме того, ни один, ни второй никого не хотят обидеть. Они просто как дети — часто говорят, не подумав. Слишком непосредственные…       — Тебе твой нимб не жмёт череп? — глухо уточнил Донателло, яростно глядя на ниндзя.       Лео слабо улыбнулся, опустил глаза, чтобы не засмеяться. Смешные, ей-богу. Тут надо спасать свою шкуру, а они только и делают, что дразнят друг друга. Впрочем… наверное, это в порядке вещей. Леонардо не знал, он не умел работать в команде. Но старался соответствовать чужим ожиданиям. Поэтому не без труда сохранил серьёзность и снова посмотрел на учёного.       — Не отыгрывайся на мне.       Донателло помолчал. И нехотя бросил:       — Извини. Но Рафаэль бесит меня до такой степени, что я теряю над собой контроль!       — Мне иногда кажется, что он только этого и добивается, — Леонардо покивал. — Но не ради развлечения. Ему кажется, что ты прячешься за своим спокойствием, как за бронёй. Как улитка прячет рожки. А Рафу с его в чём-то детскими представлениями о мире очень хочется посмотреть, что там у улитки внутри. Он не соображает, что она прячется как раз от его тычков.       — Как бы эта улитка не отожрала однажды ему руку, — рыкнул учёный и неожиданно страдальчески сморщился. — Я уже перенял его манеру выражаться! Раф как сорняк! Проникает и прорастает везде, даже если это в теории невозможно! Микеланджело таскается за ним хвостом и смотрит влюблёнными глазами…       — Да нет, они оба таскаются друг за другом и оба друг на друга смотрят, — рассмеялся Леонардо. — Раф и Майки росли в других условиях, отличных от наших. Им нужна компания, им нужны друзья, им жизненно важно кого-то любить, к кому-то привязаться, прикипеть. Пусть так, команда будет сплочённой, я только «за».       — Спасибо ещё, что ко мне не лезут со своей любовью! — огрызнулся Донателло.       Потянулся за едой, развернул упаковку сандвича. Минуту смотрел на него, а потом отложил в сторону. Встал, ушёл к кофемашине. Ждал, пока из капсулы нацедится пахучий, только отдалённо напоминающий кофе напиток. Не предлагал — молча поставил перед Леонардо чашку капучино. Невиданная щедрость приятно удивила ниндзя. Глотнув, он ответил:       — Как раз-таки с любовью они к тебе и лезут. Поэтому хотят покопаться в твоей душе.       — Ты же не лезешь, — неожиданно Донателло обернулся. — Хотя тоже хочешь!       Леонардо удивлённо взглянул на него. И, как всегда, предпочел честный ответ.       — Да, пожалуй, мне тоже кое-что интересно. Но я не считаю нужным доводить тебя до истерики просто из любопытства. Мне кажется, это… не очень действенный способ получить информацию.       — Просчитываешь, — Донателло проницательно сощурился, покивал. — Знакомо. Я тоже так делаю. Неудивительно, мы же родные братья.       — Я делаю это безотчетно, — Леонардо пожал плечами. — Просто чувствую, что на тебя давить не надо, вот и всё. Логики в этом мало. Я иррационален, как ты наверняка думаешь, — он неожиданно открыто, искренне улыбнулся. И на промелькнувшее во взгляде Донателло изумление подсказал: — ты должен так думать. Потому что ты — ребёнок науки. Всё, что не имеет опоры, сведений, опыта, экспериментов, пути познания и изучения, едва ли имеет право на существование. И я не могу смотреть на мир твоими глазами, как ты не можешь — моими. Мы видим одно и то же, но по-разному. Ты, например, обустраиваешь наше убежище, понимая, что для этого есть возможность. А я, войдя сюда, понял, что это место не только не враждебно, но и готово принять непрошенных гостей. Но понимаем мы одно и то же: что помещение пригодно для нас.       — Да, пожалуй, — хмыкнул Донателло. — Однако твое понимание ничего не решит в бытовом плане.       — Если бы понимание не пришло и убежище нам не подходило, в нём не было бы возможности обустроить быт, что бы ты ни делал, — возразил Леонардо.       — То есть, если мы пойдем по коллектору, найдем другой зал, и ты почуешь, что он нам не подходит, я не смогу там провести воду и свет? — учёный изогнул надбровную дугу.       — Именно так.       — Как только я закончу с обязательными делами, проверим, — загораясь, произнес Донателло уверенно. — Эта теория требует подтверждения или опровержения. Мне любопытно, хотя я наверняка уверен, что ты не прав. Я вообще во многом, что ты делаешь, не уверен. Зачем ты дал им оружие? — он резко, неожиданно перескочил на другую тему. — Они ведь всё равно не научатся с ним управляться как положено? Ты делаешь тем двоим медвежью услугу: они понадеются на новые навыки, не справятся и погибнут, вместо того чтобы воспользоваться уже проверенными средствами.       — Не забывай, они не дети — они матёрые воины, несмотря на достаточно юный возраст. Им не впервой управляться с холодным оружием, например, Рафаэлю. Ты видел, он прекрасно владеет ножом. Как и Микеланджело.       — А ещё они чувствуют свои новые подарки, да? — Донателло не удержался от насмешки.       — И это тоже. Плохо только, что куда хуже они чувствуют собственное тело. Кстати, ты так и не надумал присоединиться к тренировкам? Я был бы рад. И, мне кажется, это принесло бы тебе некоторую пользу. Нельзя надеяться только на изобретения, Донателло. Ты же сам видел: против клана синоби твоя техника почти бессильна.       — Я видел. Но я её доработаю, — упрямо отозвался гениальный мутант. И вспылил: — Чего ты от меня хочешь? Чтобы я, как эти двое, махал какими-то цепями? Как эта штука там называется… кураси… сикари…       — Кусаригама, — Леонардо улыбался.       — Вот. Ты хотя бы наблюдаешь, как Микеланджело с ней управляется? Да в бою, окажись он у меня за спиной, я только и буду думать, что он промахнётся и засадит яблоко мне в затылок!       — Майки прекрасно справляется, ты зря его недооцениваешь.       — Расскажи мне ещё, что всё потому, что оружие выбрало их, и что теперь вы, взявшись за руки, дружно пойдёте по пути «крадущихся». Брось, Лео! В тебя я верю — потому что ты учился этому с самого детства, потому что ты знаешь философию, потому что ты хотя бы видел таких противников прежде. А в то, что за какие-то считанные дни можно выдрессировать Рафа и Майки… Да будь они хоть семи пядей во лбу (что, прямо скажем, далеко не так!), это было бы невозможно. Раф горяч настолько, что лампочку ему в рот вставь — и она загорится! Микеланджело славный малый, не спорю, но всё-таки он не привык видеть кого-то рядом, он — одиночка.       — Как и все мы, — спокойно согласился Леонардо. — Но мы стараемся работать вместе. И, мне кажется, неплохо удаётся.       — Насколько я всегда считал себя невозмутимым, но до тебя мне далеко, — Донателло откинулся на спинку старого кресла, потёр пальцами закрытые глаза. — Особенно когда рядом Раф. У него отвратительное лицо! На нём написано гораздо больше, чем он собирается сказать!       — Мне кажется, это называется прямотой. И бесхитростностью.       — Это, Лео, называется отсутствием такта, — отчеканил учёный. Доставая сигарету, покосился на Леонардо. Знал, что тот не любит запаха дыма, но из-за привычек других мутантов избавляться от собственных не собирался. Уточнил только: — Потерпишь?       — Кури, — ниндзя взял в руки горячую чашку. И молча, внимательно наблюдал за гением.       Они были совсем не похожи друг на друга. Донателло. Высокий. Пластичный в бою, словно танцор. С длинными пальцами. С бездной идей. Талантливый, скрытный, опасный. И он, Леонардо. Умелый воин. Но спокойный, открытый. Умеющий плести интриги, но не терпящий их. До сих пор не решивший, что делать, когда сыворотка попадет к ним в руки. Он не был уверен, что дело только в разном воспитании. Причин было наверняка больше. Совсем иных. И ниндзя неожиданно спросил:       — Во что ты любил играть в детстве?       Вопрос был таким неожиданным, что Донателло закашлялся.       — Вы что, сговорились? Далось вам моё детство, — проворчал недовольно.       — Я спросил только об играх, а не о детстве в целом, — Леонардо улыбнулся. Видимо, Рафаэль подлез с похожим вопросом, только наверняка вывернул всё по-своему. Видимо, вопросы звучали как нападение, поэтому учёный вышел из себя. Да, с тактом у Рафа действительно иногда возникали проблемы. Особенно тогда, когда он категорически не хотел быть вежливым.       — Я не играл в детстве, Лео. Меня все время тестировали, проверяли, убеждались в моей исключительности. Мне подсовывали бумажки с картинками только затем, чтобы потом толпа психологов разбирала мои ответы. А кубики с буквами, машинки и самолётики… нет, у меня такого не было. У меня были другие игрушки. Свой первый планер я собрал в лаборатории вместе с другими учёными и механиками… не помню… лет в девять, что ли… А потом у меня был спорткар, — неожиданно Донателло слабо улыбнулся, глядя куда-то в стену. — Белоснежный, длинный. Я скопировал его, увидев однажды по телевизору гоночный болид. Он развивал скорость до трёхсот километров, мне даже дали опробовать его на закрытом полигоне. Конечно, за рулем сидел не я, — учёный помрачнел. — А профессиональный гонщик. Я был… слишком дорогим кадром. Я никогда не мог позволить себе рисковать собственной головой. И… да, в чём-то Раф прав. Мне ничего не принадлежит. Даже я сам.       — Он осмелился тебе это сказать? — уточнил Леонардо. Гениальный мутант хмыкнул.       — У Рафа смелости — лопатой не перекидаешь. Иногда мне кажется, что у него отсутствует страх — полностью, как категория. Это делает его уникальным солдатом, очень полезной боевой единицей. Но это — опасно для всех, кто находится рядом с ним.       — Знаешь, откуда берётся такое бесстрашие? Чаще всего оно приходит со временем. Оттого, что тебе есть, что терять. Но ещё чаще — когда терять уже нечего.       — Ай, да брось! Эти двое — как щенки сенбернара! Готовы обниматься и облизывать кого угодно до потери пульса. Это — слабость, Лео, а не сила.       — Если любить кого-то — слабость, то и я тоже, Донателло, очень и очень слаб, — усмехнулся ниндзя. — Я привязан к своему мастеру. Он растил меня, учил меня жизни. До того, как уйти в сердце джунглей, взяв меня учеником, он был очень известным, знатным, уважаемым человеком. Он держал школу, где учил ниндзюцу мальчиков с раннего детства. А потом оставил дела и удалился на покой. Я был последним, кого он согласился взять на воспитание, в строгой секретности, разумеется. И вот он часто приглашал меня поиграть…       — В маджонг? — Донателло усмехнулся.       Леонардо тихо засмеялся.       — Маджонг — китайская игра. Нет. Он задавал мне логические задачки, вроде «кого перевезти первым: ягнёнка, волка или капусту», учил меня совершать выбор, такой, чтобы сохранить как можно больше жизней. Смешно, но эти детские игрушки пригодились мне. Несмотря на то, что я познал ниндзюцу и мастер называл меня одним из лучших своих учеников, на моих руках не так много крови. Я умею обходиться малым количеством жертв и — никогда не добавляю к ним ненужные. Даже той ночью в офисе большинство из солдат клана я навсегда вывел из строя — я дробил им кости, которые не срастутся так, как надо, и тело больше не будет служить им в совершенстве. Они потеряют службу. Но будут жить.       — Мне кажется, эти парни захотят тебя найти, — учёный недоверчиво покачал головой. — Сказать «спасибо» за то, что ты оставил их безработными.       — Возможно. Но это их выбор и их Путь.       — А ничего, что он неминуемо пересечётся с твоим?       — Вероятно, но этого не удастся изменить, — Леонардо благостно смотрел на него. И не удержался от улыбки. — Считаешь, что я поступал неосмотрительно? Думаешь, что чья-то смерть — гарантия твоей собственной жизни? Очень странное предположение, не находишь? Причинив кому-то боль и смерть, ты не исправишь своей собственной судьбы и не продлишь её. Мастер вырастил из меня первоклассного наёмника. Но он учил меня не только этому. Он рассказывал мне о законах Вселенной — о тех, о которых знал сам. Всё намного проще, Донателло. В любви легче жить. И намного легче уходить. По этой простой причине Рафаэль и лезет к тебе с разговорами. Он видит, что жить тебе очень сложно.       — Говорили о тебе, ничего не предвещало, — гений ухмыльнулся, — а ты уже ко мне в душу забрался! Но я отвечу. Потому что и ты, и Раф ошибаетесь. У меня всё отлично — было, пока я не пересёкся с вами. Я знал, что я буду делать каждый день и последующий за ними. Я знал, откуда ждать опасности, а где для меня безопасно. Я делал то, что умею, и делал это очень хорошо! Меня уважали. Кто-то даже боялся — не зелёной морды, вовсе нет. А моего авторитета, моих знаний, моего неодобрения, в конце концов. У меня была жизнь, о которой люди только мечтают: достаток, любимое дело, успех и признание. У меня была идеальная жизнь! Проклятая сыворотка… — он помрачнел. Помолчал, докуривая. Затушил бычок — снова в свою металлическую коробочку. Звонко захлопнув крышку, обернулся и взглянул в глаза Леонардо. — И я бы всё на свете сейчас отдал, чтобы вернуться туда. В то мое прекрасное вчера. Я почти не сплю, понимая, что опасность — постоянная опасность! — стала для меня какой-то убогой нормой. Меня забавляют или злят, в зависимости от настроения, ваши попытки поиграть в семью. Мы — не семья, Лео. Несмотря на генетику, несмотря на некоторую схожесть характеров. Мы не семь-я, — выговорил он по слогам. — Мы росли в разных мирах, мы идём по разному пути, если тебе так понятнее. Ты молодец, благороден и честен. А я — такой, какой я есть. Пусть я кажусь тебе жалким, но да, я готов на всё, чтобы вернуться домой. В свою лабораторию. Закрыть дверь. И больше никогда о вас не вспоминать. Что молчишь?       Леонардо задумчиво разглядывал лицо брата. Под его взглядом Донателло напрягся: сейчас включит моралиста и начнёт медленно и нудно бухтеть что-нибудь из древних учений, взывая к лучшим чувствам учёного. А тех — так казалось гениальному мутанту — в нём совсем уже не осталось. Он и рад был бы, может быть, пойти навстречу, но — не мог. И вот эти глаза Леонардо… Он как будто-то что-то понял, что-то для себя решил. И неожиданно уверенно произнёс:       — Я знаю. Знаю, какое оружие отлично тебе подойдет!