Гибискус, книги и морские камешки

Сону наотрез отказался заваривать Сонхуну чай в чашке из сервиза для посетителей. — Сегодня попьёшь из моей! — он решительно высыпал в свою кружку побольше кисло-сладко пахнущих трав. — Чтобы завтра же здесь была твоя кружка! — Сону говорил строго, разливая по кружкам кипяток. Большая и стеклянная — кружка Сону, потому что он очень любит пить чай и смотреть на травы и лепестки, плавающие в напитке; белая кружка средних размеров с печатными иностранными буквами — кружка Чонсона. Здесь, в библиотеке, где всегда пахнет книгами и пряными травами и каждый раз по вечерам пьют чай под разговор или интересную историю, это очень им подходит. У Сонхуна никогда не было своей кружки, и приносить ему оказалось нечего. Он как-то и не задумывался о таком, не видел разницы в посуде, из которой пьёт, — у Сону произошёл культурный шок от этой информации. Потому через пару дней в полке над стареньким электрическим чайником рядом с большой прозрачной и широкой белой кружками появилась новая — купленная специально для Сонхуна. — А… за что?.. — Сонхун опешил, когда ему вручили презент без малейшего предупреждения, и сперва даже не осмелился взять в руки протянутую кружку. — Для подарка не нужны поводы, — улыбнулся Сону. — Тем более, как бы ты был без своей кружки? — Если уж совсем неловко, можешь считать подарком на прошедший день рождения, — подбодрил Чонсон. — Когда у тебя он, кстати? Высокая, чёрная кружка в белый горошек. При близком рассмотрении оказалось, что горошек — это маленькие ромашки. — Спасибо… — он засмущался. Очень. И алость щёк, которые он пытался закрыть, его выдавала. — Милые цветочки… — Где? — не понял Чонсон, на что Сону со вздохом пальчиком опустил его очки с головы на глаза. «Вафельное сердце» Чонсон, к слову, нашёл сразу же — книга лежала рядом с Кингом. Сону поделился своей кружкой и, как и обещался, отпаивал Сонхуна гибискусовым чаем, пока они втроём сидели в тёплых пледах на разложенном диване. Чонсон, через очки быстро пробегая глазами по строчкам, читал захватывающе, с выражением, будто сам рассказывал историю. Сонхун бы и не понял подвоха, если бы, — когда Чонсон ненадолго отложил книгу, чтобы выпить приготовленный для него чай с ромашкой (у него беспокойный сон), — не обратил внимания на буквы на страницах. Латиницу… — Чонсон-а… — Сонхун взял в руки книгу и прошептал почти испуганно. — Ты читаешь оригинал?! — Конечно, нет, — тот улыбнулся, отпивая чай. — Оригинал на норвежском языке! Я читаю всего лишь английский перевод. — Всего лишь! — Сонхун полистал пару страниц, бегло глянув на английские слова (из которых понял только «мальчик» и «бабушка»), и повернулся к Сону с открытым ртом — не верилось. — Такое вообще возможно?.. Сону радостно кивает. — Чонсон-а очень умный! Только лучше ему много раз об этом не говорить, а то разленится, — Сону хихикнул, бросив взгляд на Чонсона, у которого от этих слов чай носом пошёл. Дедушка, мама, папа и много-много родственников Чонсона любили путешествовать и из каждой поездки привозили книги. Вся библиотека — их личный семейный архив. Здесь собраны книги на корейском, английском, русском, немецком, итальянском, японском, китайском… Хотя больше, всё-таки, на корейском — дедушка Чонсона любил колесить по стране. Чонсон знает каждую из книг «в лицо». И уже пару лет грозится выучить русский. Если вы приходите в библиотеку к Чонсону ради какой-то конкретной книги, вы, возможно, её не найдёте. Но если вы ищите приключений, вам сюда. Обычно Чонсон предлагает посетителям выбрать язык и жанр, а дальше — либо загадать любое число, либо тыкнуть пальцем в понравившийся корешок. Если же посетителя встречает Сону, мальчик приглашает его на чай и в процессе разговора советует, какую книгу стоит почитать, основываясь на интересах пришедшего. Всё так просто, но кажется каким-то чудом, когда всё новый и новый посетитель возвращается в библиотеку Чонсона с горящими глазами. Так в библиотеку однажды заглянула и тётя Сону. Тётя… Сону улыбается грустно, молчит и с печалью отводит взгляд в пол. У Сонхуна сердце обливается кровью. Они с Чонсоном не выпускают Сону из объятий. Чонсон широкой ладонью гладит по голове, а Сонхун прижимает к себе как можно крепче. Больно видеть близкого человека подавленным. Ещё больнее — не знать, как помочь ему в этот момент. Сонхун встречается глазами с Чонсоном. «Он справится, — говорит его взгляд, — нужно лишь подождать. Сону сильный. Очень сильный». Тётя Сону была очень милой женщиной. Мальчики навещали её в больнице. Она была рада узнать, что у любимого племянника появился новый друг. — Так ты Сонхун? Сону уже все уши про тебя прожужжал!.. — прошелестел её слабый голос, пока она с улыбкой смотрела на Пака (Сону и Чонсон засмеялись, а Сонхун был так смущён, что, покраснев, отвёл взгляд в потолок), и женщина тихо-тихо захихикала. — А Сонхун и вправду милашка, скажи, Чонсон-а? Тётя Сону была очень больна. Медицинские приборы, расставленные вокруг неё, порой работали громче, чем она говорила, но когда её навещали мальчики, она улыбалась, будто бы всё было хорошо. Чонсон приносил ей книги, Сонхун — бабушкины пирожки (он не смел прикасаться к пирожкам, приготовленным для тёти Сону), а бабушка Пак порой и сама навещала тётю Сону, и они могли часами говорить о книгах. Сону рассказывал многое: о чаях, которые хотел попробовать, — множестве необычных кислых и пряных вкусов, — и о книгах, которые успел прочитать — романы об отважных пиратах, капитанах кораблей, портовых городках и морских приключениях; о Чонсоне, который так летел навстречу Сонхуну, что чуть не сломал себе ногу (Чонсон громко отрицал, что летел именно к Сонхуну, но все понимали, что всё именно так и было) и о Сонхуне — мальчике, который был с ними уже как минимум целую вечность. Они шутили и смеялись. Сонхун в шутку жаловался на жизнь — они с Чонсоном возмущались наперебой, когда Сону рассказывал тёте обо всех смешных (вообще-то личных!) подробностях, а тётя тихо хихикала в ответ. Больничная палата напоминала обычную светлую комнату, полную звуков, голосов, людей, жизни. Тётя Сону в эти моменты выглядела самой здоровой на свете. А через две недели её не стало. Бабушка Сонхуна занялась похоронами, приказав мальчикам быть рядом с Сону. Они вернулись в квартиру бабушки Пак с городского кладбища. Сидят на диванчике в кухне, пока бабушка стучит ножом о доску, неторопливо готовя ужин. Сонхун смотрит на притихшего Сону. Тот не плакал. Совсем. Лишь печально улыбался, пребывая в своих мыслях. — Мы все однажды умрём?.. — он тихо прошептал, а у Сонхуна по спине от его слов холодным ветром бегут мурашки. — Умрём рано или поздно?.. А Чонсон тут же закивал головой: — Да, Сону-я, умрём. Но… — Но сейчас мы живы!.. — Сонхун проговаривает с дрожью и пытается прокашлиться. Мы все умрём. Рано или поздно. Только, пожалуйста, Сону-я, не думай сейчас об этом. Чонсон кивком высказывает солидарность. Сону отводит округлевшие глаза. Думает. Сонхун обнимает сильнее. Как ужасна и несправедлива эта жизнь. Она хороша и красива только в книгах. Книгах… — Сону-я, — тихо зовёт Сонхун, и его сердце замирает, когда мальчик медленно поднимает на него глаза. — …Ты ведь любишь книги про море? И в глазах загорается свет. — Да, — уголки его губ ползут вверх. — Люблю… — А ты когда-нибудь читал «Алые паруса»? — Сонхун спрашивает и боится услышать ответ. — Я нашёл эту книгу в библиотеке и очень хотел почитать, — закивал Сону. — Чонсон-а обещал прочитать мне её… — Как только научусь сносно переводить с русского, — серьёзно кивнул Чонсон. Сонхун взглянул на него ошарашенно. — С русского?! — Да, и пока для меня сложно читать эту книгу в оригинале… — Чонсон вздохнул, будто сознаваясь в чём-то постыдном, а у Сонхуна почти что отвисла челюсть. — Видишь, Хун-и, — бабушка хихикает со стороны. — Чонсон-а не ленится ради книги выучить язык, а ты мне сразу готовое подпихиваешь! Чонсон и Сону посмотрели на Сонхуна удивлёнными глазами. — …Я дарил бабушке эту книгу в переводе, — проговорил он, чуть улыбнувшись. — Если вы хотите, я могу… — Почитай, пожалуйста! — тут же просит Сону. Он сжимает ладошками руку Сонхуна и смотрит прямо в глаза с такой надеждой, будто Сонхун сказал не о том, что может почитать книгу, а о чём-то совершенно волшебном. Сонхун бросает даже потерянный, но, он уверен, радостный взгляд на Чонсона. «Ты молодец», — лишь говорит его тёплая улыбка. Ты молодец, Сонхун, что смог отвлечь Сону от мыслей и предложил что-то настолько интересное. — Я подам! — бабушка приносит книгу из гостиной и передаёт в руки Сонхуну. — Хорошо, — Сонхун открывает её и улыбается знакомым строкам. — Лягте поудобнее. Чонсон ложится головой на его колени, свешивая ноги через край дивана, а Сону комочком устраивается у Сонхуна под боком. Сонхун приобнимает его одной рукой, глубоко вдыхает и начинает: — Глава первая: предсказание. Лонгрен, матрос «Ориона», крепкого трехсоттонного брига, на котором он прослужил десять лет и к которому был привязан сильнее, чем иной сын к родной матери, должен был наконец покинуть эту службу… Повесть заняла весь вечер. Свет был приглушён, а по оконному стеклу барабанили капли дождя. Бабушка приготовила ужин — Сонхун читал во время еды, а остальные, уплетая вкуснейшую лапшу бабушки Пак, внимательно слушали до поздней ночи. — Конец, — Сонхун выдохнул и захлопнул книгу. Они сидели на полу, завёрнутые в одеяла, тремя рисовыми пирожками слипшись друг с другом. — Чудесная история, — мерно раскачиваясь в кресле, с улыбкой сказала бабушка Пак. — Мне так понравилось!.. — мечтательно проговорил Сону, перекатившись на спину и раскинувшись на полу звёздочкой. — Просто скажи, что тебе нравится слушать, как за тебя читает кто-то другой, — Чонсон усмехнулся и лёг рядом с хихикающим Сону, потянув улыбающегося Сонхуна за собой. — Повесть мне понравилась не меньше! Заставляет задуматься… — Сону, рассматривая в белом потолке что-то, что сейчас, наверное, видит только он. Он всегда такой, этот Сону. Задумчивый, парящий где-то в размышлениях, но всегда готовый с улыбкой ими поделиться. — Очень интересные и глубокие мысли… Правда, Сонхун-а? — Мне не понять, — Сонхун, вздохнув, признался сразу. — Грей подслушал городские слухи и сделал эти паруса, чтобы приплыть на них к Ассоль и красиво показать горожанам, что нужно держать язык за зубами? — Хун-и, милый, ты прямолинеен, как шлагбаум, — под детский смех бабушка покачала головой и зевнула, проваливаясь в полудрёму. Сонхун хмыкнул. Он, конечно, не шлагбаум, а против прямолинейности возразить он не мог. Но при взгляде на Сону, который улыбался, разглядывая белый потолок, он чувствовал себя так, будто в упор не видел самого важного. Потому и подползает и ложится ближе к Сону. — Что ты видишь?.. — Сонхун шепчет, глядя во всё тот же потолок. — Я же знаю, что ты всё понял… Сону поворачивается лицом к нему и немного задерживается, чтобы дать ответ. — Я вижу море, — наконец, шепчет, глядя прямо в глаза. Сонхуна пробирает мурашками. Он снова глядит на потолок и хмурится, всматриваясь. — С лазурными волнами? — зачем-то переспрашивает. — Глубокое и тёплое… — Сону кивает и медленно выдыхает, возвращаясь к потолку. — Мне понравилась одна фраза, — шепчет. — «Улыбка, — он нарисовал её пальчиком в воздухе, — веселье, прощение. И вовремя сказанное слово. Владеть этим — значит владеть всем», — мальчик смотрит на Сонхуна, нежно улыбаясь. — Спасибо тебе, Сонхун-а!.. — За что?.. — тот смотрит заворожённо, с непониманием. Сону хихикнул — у Сонхуна защемило сердце — и взял ладошкой сонхунову руку. — Ты сказал, что сейчас мы живы, — и улыбается. — Спасибо за вовремя сказанное слово. Сонхун замирает с открытым ртом. Сону невероятен. Его мысли навсегда останутся для Сонхуна загадкой. Но если Сонхун сможет видеть его улыбку, от которой тепло разливается по всей груди, он собирается задаваться вопросами вечно. — Ты ведь хочешь увидеть море?.. Сону поворачивается к нему с удивлёнными глазами. — Вживую, — пояснил Сонхун. — Не представляя на потолке. Сону задумался. — Наверное, да, — мальчик улыбнулся. — Хочу… — Как думаешь, — он тихо усмехнулся, — мы однажды до него доберёмся?.. — Когда ты говоришь об этом, я уверен, — Сону светится электрической лампочкой. — …Спасибо, — шепчет Сонхун. — За что? — Сону удивляется. — За улыбку. Сону без силы отпихивает Сонхуна от себя, засмеявшись. Стесняется. Улыбается. А Сонхуну, смеющемуся в ответ, больше ничего и не нужно. Рядом послышалось мерное сопение. — Спит… — Сону мягко гладит Чонсона по волосам. — Ну уж нет, — буркнул Сонхун, встряхнув головой, и похлопал мальчику по плечу. — Чонсон-а, ты уснул? — Кто? Я? Ни разу, — тот чуть на ноги не вскочил, завертев головой по сторонам, пока не нашёл глазами Сонхуна. — Что случилось? — Ты не рассказал, как тебе «Алые паруса», — предъявил Сонхун. Чонсон смотрит на него пару секунд и хлопает глазами. — И ты для этого меня разбудил? — Так ты спал? — усмехается Сонхун, и Сону хихикает вместе с ним. — …Даже если так, — Чонсон фыркает на них и укладывается обратно на живот Сону. — Чего спрашиваешь? — Не хочу быть шлагбаумом, — Сонхун вздыхает, и теперь с Сону смеётся уже Чонсон. Он глядит в белый потолок и размышляет. — Для меня эта история о том, что чудеса нужно творить своими руками. Как Грей, купивший алые паруса, о которых мечтала Ассоль. Он подарил ей мечту. Потому она его и полюбила. Когда-нибудь Сонхун сможет слушать этих двоих без отваливающейся челюсти. Когда-нибудь… — Чонсон такой Чонсон, — с улыбкой замечает Сону и кладёт свободную руку на его грудь, а Чонсон, подмяв под себя плед, эту руку накрывает своей. — Сонхун такой шлагбаум, — Чонсон шутит беззлобно, под смех Сону притягивает возмутившегося Сонхуна к себе и закидывает на него ногу. Жизнь жестока и несправедлива. Родители Чонсона были учёными при Национальном университете. Между исследованиями поочерёдно были дома с маленьким Чонсоном, а из поездок привозили книги. Однажды — не так давно, всего пару лет назад, — их обоих отправили в небезопасную местность. Не вернулись. «Вафельное сердце» стало последним подарком на день рождения Чонсона. С тех пор тётя Сону приглядывала за мальчиком, а Сону сразу же с ним подружился. Когда тётя попала в больницу, пришлось продать их небольшую квартирку, чтобы оплатить лекарства, и Сону перебрался в библиотеку насовсем. Историю семьи Сону не назовёшь счастливой. Мама с больным сердцем умерла при родах. Отец не стал заниматься болезненным ребёнком, и Сону забрала тётя. У тёти, как и у мамы Сону — скрытый порок сердца. Тётя не пережила пневмонию. Сам Сону, благо, вырос здоровым. А из семьи у него остался только Чонсон. Отец Сонхуна тоже оставил семью — ради лучшей жизни бросил пьющую жену и проблемного ребёнка. Нет, Сонхун не создавал проблем намеренно. Лишь пытался выжить в скандальном доме и вытянуть мать. Было больно — терпел. Страшно — бежал. К бабушке хоть пешком. Бабушка встречала его на полпути и забирала к себе, уговаривая переехать к ней с концами. Мать же, трезвея, бросалась ему в ноги со слезами и извинениями, а к вечеру снова была пьяна. И так продолжалось долгие годы, пока Сонхун, наконец, не решился её оставить. В этот раз навсегда. Жизнь жестока и несправедлива. Но благодаря Чонсону и Сону, засыпающим рядом, под боком, Сонхун начинает видеть в ней смысл. Они почти неразлучны. Проводят время в библиотеке, у бабушки Пак, выходят на прогулки. Читают книги, пьют чай, разговаривают. В маленькой школе (Сонхуна уже перевели в класс к Сону и Чонсону) ходят вместе и сидят рядом у окна. С пятнадцати подрабатывают в своей же школе — Сону ведёт литературный кружок, Чонсон учит малышей английскому языку, а Сонхун имеет звание хранителя чистоты и порядка (с предметами у него туго, потому он помогает, чем может). Дети в школе их любят, особенно милого Сону, который после прочтения книжки всегда задаёт интересные вопросы и за ответы угощает конфетками. Сонхун, прибираясь в кабинете, слушает Сону. Дети из разных классов и разных возрастов настолько поглощены, что на Сонхуна и не смотрят. Сонхун и сам порой забывается и застывает у подоконников с тряпкой, так интересно Сону говорит. А от улыбки этого парня можно растаять. У Сонхуна заходится сердце, когда посреди рассказа Сону переводит на него взгляд и улыбается ярче. Не совсем так, как детям. По-родному. Позже в кабинет зайдёт Чонсон, окликнет забывшегося Сонхуна, попросит вставить выпавшую оконную раму (Чонсон лишь пытался закрыть окошко!), подождёт их с Сону, и они отправятся к бабушке Пак, которая теперь принимает совсем немногочисленных посетителей в библиотеке, пока мальчиков нет. Они слопают вкуснейшую лапшу и к вечеру сами будут в библиотеке. Сделают домашку и лягут на диван. — А привидения существуют?.. — прошептал Сону после совместного прочтения ужастика перед сном. — Ну Сону-я… — нервно прошелестел съёжившийся Сонхун, боднув младшего головой. — Ну вот зачем именно сейчас? — Чонсон тяжело вздохнул и глянул на друзей. Сонхун и Сону, подрагивающие от малейшего дуновения ветра за окном библиотеки, сидели на диване с сожмуренными глазами и жались друг к другу. Сону утыкается Сонхуну в шею, пока тот объятьями прижимает его к себе, и держится за рукав сонхуновой кофты, а Сонхун утыкается носом в его тёплую макушку. Так комфортнее. Так, если их съедят, то съедят обоих сразу. Вообще, почитать вслух Стивена Кинга на ночь — идея Чонсона, но поддержали её все. Переводил, конечно же, Чонсон. Конечно же, красочно и с выражением. Так, что невозможно было не представить… — Ну что вы слиплись, как рисовые зёрна? — Чонсон беззлобно посмеялся. — Сколько вам лет уже? Идите сюда, девчонки. Под боком Чонсона не страшно. Кажется, что все монстры, разом выползшие из-под кровати, чтобы съесть Сону и Сонхуна, разбегутся сразу же, как только увидят, как их охраняет Чонсон. Он тёплый и добрый, с сильным характером, широкой улыбкой и медвежьими объятьями. Завидуйте, монстры, это друг Сонхуна и Сону! — Привидений, как и монстров, никто вживую не видел, — уверенным тоном заговорил Чонсон, прижимая друзей к себе. — Привидения как удача Пак Чонсона, — Сонхун, успокаиваясь, захихикал. — Поговаривают, что она существует, но доказательств нет и вживую почти никто не видел. На хихиканье младших Чонсон фыркнул, усмехаясь. — Может, я растратил всю свою удачу на встречу с вами. Они смеются. — Какая прелесть, — Сонхун хихикает и хлопает ладонью по его животу. — Чонсон-а, ты такой милый! — Сону улыбается ярко и тыкает пальчиком в щёку Чонсона. — Милый, — бухтит Чонсон и тормошит ладонями их волосы. — Всю жизнь из-за вас теперь спотыкаться и вещи ломать? Чонсона хочется любить, как старшего брата: прибегать к нему, когда страшно, рассказывать ему о своих подвигах; кривиться от его милых речей и смеяться с его неловкости; ютиться в его тёплых объятиях. Дарить ему всю заботу, какую только может дать младший. Сону хочется прижать к себе. Обвить руками его спину и плечи. Переплести пальцы. Целовать мягкие щёки, тёплую макушку. Хочется слушать его, говорить с ним. И не отпускать. Никогда-никогда. — А что такое Вселенная? — однажды спросил Сону, удобно устроившись у Сонхуна под боком. Это был холодный осенний день. Сонхун хорошо запомнил, ведь этот день был так похож на самый важный день в жизни мальчиков — когда они подружились. Сейчас парни, правда, промокли все втроём: ливень настиг их на полпути от бабушки к библиотеке. Чонсон, с мокрыми волосами, чихающий и поднимавшийся по лестнице с пледом, неловко зацепился за его край и с размаху наподдал коленом по ступеньке. — Айщ! — ещё и язык прикусил. — Вселенная — одна большая и злорадная система, подчиняющаяся исключительно эффекту домино и закону всемирного свинства! — тут же ответил Чонсон, потирая ушибленную коленку. — Причём каждый раз не в мою пользу. Сонхун хихикнул и раскрыл другу свои объятия, в которые Чонсон, накрыв их пледом, благополучно приземлился. — Ты закрыл форточку внизу? — переспрашивает Сонхун. — …Да блин, — Чонсон цокает. В последнее время он совсем забывчивый и неловкий. — Я схожу, — со вздохом Сонхун приподнялся на локтях. — Не надо, — Сону кладёт руку на грудь Сонхуна, показывая, чтобы тот остался. — Поспим с открытой форточкой, ничего страшного! — …Раз ты говоришь, — по правде, покидать нагретое место, Чонсона, устроившегося рядом, и тёплого Сону, мягко утыкающегося в плечо, совсем не хотелось, пускай и совсем ненадолго. — Мы говорили о Вселенной. — Точно, — Чонсон зевает. — Высказывайтесь, господа, только побыстрее, иначе я усну и пропущу нашу дискуссию. Они посмеиваются. — …Думаю, Вселенная — это всё, что тебя окружает, — спустя минуту проговорил Сонхун. — А что тебя окружает? — спросил Сону, заглянув ему в глаза. Сонхун снова задумался. — Ким Сону, Пак Чонсон и библиотека. — Меня окружает воздух, плед, диван и два парня, которые задаются странными вопросами посреди ночи, — Чонсон зевнул, с широкой улыбкой закрыл глаза и почти сразу засопел. — Каждого окружает что-то своё, — Сонхун улыбался. — То, на что он обращает внимание. — Человека окружает то, что он замечает вокруг себя… — Сону, склонив голову, задумчиво прошептал и вновь повернулся к Сонхуну. — Человек обращает внимание на то, что для него важно… Получается, что Вселенная каждого человека — это то, что для него важно? Сонхун искренне и глубоко поражён. А Сону так искренне рад, что нашёл для себя новую истину, что, укладываясь поудобнее на груди Сонхуна, искрится бенгальским огнём. — Получается, — тот лишь улыбается, а сердце колотится, как сумасшедшее. Он кладёт руку на мокрую макушку Сону и мягко поглаживает по волосам. — Значит, прямо сейчас у нас одна Вселенная на троих, — Сону бормочет с уже закрывающимися глазами. — Да, — Сонхун шепчет и чувствует накрывающие слёзы. Сону и Чонсон заснули на его груди. Их дыхание соединилось в одно, расслабленное, тягучее и усыпляющее. Чонсон вновь закинул на Сонхуна ногу, а Сону мягко держит Сонхуна за руку. Чонсона хочется любить, как старшего брата: он широкий, громкий, смешной и похрапывает, закинув на тебя ногу. Он как лучший друг главного героя книги — всегда поможет, посмеётся, посочувствует. Сону мягкий, милый, изящный и такой, какими, наверное, представляют только самых прекрасных принцев в сказках. Или, лучше сказать, принцесс, ведь принцев в сказках зачастую обезличивают, а Сону… Его хочется любить, как любят тех, с кем не расстанутся всю жизнь… Чихал в этот день громче всех Чонсон, промок под дождём сильнее всех Сонхун, а простыл, в итоге, Сону. — Ты был прав про закон всемирного свинства, — Сонхун кисло усмехается Чонсону, а у самого сердце замирает от звуков хриплого дыхания спящего на груди Сону. Чонсон аккуратно приложил ладонь ко лбу Сону и цокнул языком. — Горит. — Что горит?.. — Сону во сне хмурится, полусонно вертится в разные стороны и еле продирает глаза, чтобы глянуть на ребят. Сону спросонья с больным покалывающим горлом чуть ли не завёрнутым в плед с самого утра доставили к бабушке Пак. — Совсем младшего не бережёте, — шёпотом причитала бабушка, приложив холодную марлю к разгорячившемуся лбу, — не беспокоитесь о его слабом здоровье! — Мы не знали, что дождь пойдёт… — виновато шелестит Сонхун, понурив голову. — Я не хотел… — Сонхун-а, я ведь сам попросил не закрывать эту форточку! Не вини себя за то, что я такой глупый и что ты не можешь управлять погодой, — Сону хихикает хрипло и тут же перехватывает ладонью больное горло. — Тише!.. — Сонхун с тревогой инстинктивно накрывает его ладонь своей и смотрит на алеющие щёки. — Тебе лучше много не разговаривать, у тебя, похоже, жар… — он почти дрожащими пальцами мягко проводит по щекам Сону. Тот глядит, чуть дыша, и шмыгает носом. Сонхун хмурится. Мог бы спуститься и закрыть эту чёртову форточку, от него не отвалилось бы. Дурак ты, Сонхун, совсем дурак. — Хун-и, прекрати нагнетать Сону своей кислой миной, — сказала бабушка, заглянув в комнату. — Самоуничижением займёшься потом, дай ему отдохнуть! — Нет-нет, я рад, что Сонхун рядом!.. — Сону замотал головой. Когда Сону накрывает руку Сонхуна своей горячей ладошкой, сердце ухает куда-то вниз. — Сону-я, ты хочешь пирожков с творогом или голубикой? — в проёме показывается макушка Чонсона. — С голубикой, — Сону улыбается и переводит глаза на Сонхуна. Тот забывает, как дышать. — Мы сходим в магазин, — говорит бабушка. — Хун-и, будешь напрягать Сону печальным выражением лица — выгоню! Чонсон, улыбаясь, подмигивает Сону, и бабушка за гольфик тянет его из комнаты. Входная дверь негромко хлопнула. Сонхун тихо посмеивается. — Иногда мне кажется, что из нас двоих бабушка больше любит другого Пака. — Неправда, — Сону дует губки. — Кима она любит больше всех! — Это уж точно! — Сонхун хихикает и гладит его по голове. Тебя невозможно не любить, Сону, невозможно. — Отдохни, — шепчет. — Почитать тебе, чтобы легче засыпалось? — Да, — Сону кивает и улыбается. — Твой голос очень меня успокаивает. Сонхун улыбается в ответ. — Тогда принесу книгу, — он поднимается нехотя, отрывая ладонь от мягких волос Сону лишь в последний момент. — Хочешь чего-нибудь особенного? — «Вафельное сердце». Искренняя улыбка Сону — укол витаминов прямо в сердце. Сонхун не знал, что оно может забиться так часто. Он еле находит слова, чтобы хоть что-то сказать и не молчать уже двадцатую секунду: — …Хочешь, чтобы я прочёл с английского?.. — и замолкает, погибая в тёмных глазах напротив. — Расскажи, как помнишь… — Сону тянется за его рукой. — Уверен, ты знаешь её наизусть!.. Сонхун сплетает их пальцы и дышит глубоко, покрываясь мурашками от прикосновения нежной ладони. — Знаю, — ведь это твоя любимая история, Сону. Он усаживается на пол рядом с кроватью, не разрывая скреплённых ладоней. Сону с улыбкой поворачивает к нему голову. Сону всегда так близко, что можно сосчитать родинки на его лице, разглядеть длинные ресницы и заглянуть в глаза, в которых, таких тёплых и игривых, Сонхун отражается будто бы в тысячу раз ярче, чем есть. Сонхун так хочет быть рядом с Сону так близко, чтобы тот однажды увидел себя его глазами. — Закрывай глаза, — упирается спиной в стену и говорит шёпотом. Сону с выдохом повинуется. Сонхун подтягивает своё тёплое ватнее одеяло повыше, на плечи Сону, мягко проводит по его макушке и, наконец, сам выдыхает. — После обеда в первый день летних каникул мы с Леной провели между нашими домами канатную дорогу… Он сидит на полу перед кроватью в «комнате Сонхуна», где сейчас преспокойно засыпает Сону, пока он поглаживает его руку. Это кажется таким правильным, словно было задумано очень давно кем-то, кто пишет историю о самой искренней дружбе между детьми и о том, как эти чувства крепчают от каждой проведённой вместе минуты, превращаясь во что-то большее, сильнейшее, во что-то, что невозможно описать лишь словами «крепкая нежная дружба». — Мы — и Лена, и я — живём в бухте Щепки-Матильды. Дед говорит, что Щепки-Матильды — это королевство. И хотя он страшный выдумщик и вечно присочиняет, мне нравится думать, что Щепки-Матильды — королевство. Наше личное. Здесь у нас между домами и морем — огромные поля, через них идёт грунтовая дорога к фьорду. При дороге растет рябина, на которую можно взбираться, когда сильный ветер. По утрам, открыв глаза, я первым делом смотрю в окно на море и на погоду. Если дует прилично, то волны врезаются в мол с фонтанами брызг, которые разлетаются далеко по полям. А когда штиль, море выглядит как огромная лужа. Если присмотреться повнимательнее, видно, что море синее каждый день по-разному… Сону сквозь полудрёму улыбается. — Когда ты рассказываешь, можно очень легко представить море, — шепчет, зевая, и улыбается снова. — Мы ведь договорились, что увидим его… — Да, Сону-я, — Сонхун кивает, — увидим. Сонхун с успокоением замечает, что, засыпая, Сону дышит гораздо легче, чем утром (бабушкины микстуры ещё никогда не подводили). Строки любимой книги вспоминаются так же спокойно и естественно, как их пересказывает Сонхун — не зря же он заставлял Чонсона «Вафельное сердце» зачитывать вслух до дыр. Сонхун даже выучил многие английские слова, пытаясь читать самостоятельно. Если бы не эта книга, кто знает, стали бы они в тот день друзьями или нет, отправил бы Чонсон к нему Сону, чтобы спросить о доверии?.. — Мама с папой назвали меня Теобальд Родрик. И тут же пожалели об этом. Нехорошо давать маленькому малышу такое большое имя. Но было поздно: что сделано, то сделано. Так что я уже прожил Теобальдом Родриком Даниельсеном Уттергордом девять лет. А это немало. Это вся моя жизнь. К счастью, все зовут меня Трилле, поэтому имя мне мало мешает, разве что Лена спросит иногда: «Трилле, опять забыла, как тебя зовут?» — «Теобальд Родрик». Тогда Лена долго и заливисто хохочет. Иногда даже шлепает себя по бокам. Лена из рассказа совсем как Чонсон. Тот тоже роготал, как не в себя, когда в первый раз услышал бабушкино «Хун-и», потому что так звали его серебристую рыбку, которую позже смыли в туалете. Крику было!.. Чонсон даже дразнился пару раз. Любя, разумеется. Тогда бабушка окрестила его не менее умилительной кличкой «Сон-и» и сказала, что так звали сонхунова хомячка, настолько везучего, что через пару дней после покупки его прибило дверью, — и под возмущённые вопли смеялись уже Сону и Сонхун. Ну и что, что хомячка и в помине не было — смех был настоящим. Ладошка Сону в руке совсем расслабляется. Сонхун почти невесомо касается лбом его пальцев и выдыхает. Сону одним словом, одной улыбкой заставляет Сонхуна чувствовать внутри себя плещущиеся волны. А Сонхун… Его пронзает мысль. Он аккуратно высвобождает руку от ладони Сону, сильнее натягивает сползающее одеяло, а затем, тихо выйдя из комнаты, бежит в гостиную искать на полках «Вафельное сердце». Бабушка говорила, что Чонсон специально оставил книгу здесь, чтобы больше не читать её Сонхуну по ночам. Находит. А в дверном замке поворачивается ключ. — О, Сонхун, Сону уже заснул? — Чонсон с пакетом в руке заходит за бабушкой Пак. — Чонсон-а! — Сонхун в миг подпрыгивает к нему и отбирает пакет. — Чтоб ты так супы готовил, как скачешь, Хун-и, — усмехается бабушка, проходя в кухню. А Сонхун впихивает парню в руки книгу и несёт пакет вслед за бабушкой. — Чонсон-а, прочитай! Чонсон сперва хмурится, рассмотрев обложку, а затем опускает очки со лба на глаза и зачитывает: — Стакан муки, три яйца, 150-200 грамм маргарина, стакан сахара, стакан молока… — под его слова Сонхун достаёт из пакета соответствующие ингредиенты, рассматривает их и выставляет на стол. Чонсон глянул сперва на список, потом на стол, а затем перевёл на Сонхуна ясный взгляд. — Ты хочешь?.. — В библиотеке ведь где-то была вафельница? — Сонхун последним делом ставит на стол голубику, даже не глядя на неё. — Сону говорил, вы пытались приготовить вафли! — …Да, после того случая я закинул её за старый холодильник, — закивал Чонсон. — А… — Я мигом! Ба, я возьму велосипед? — Сонхун рванул в коридор, наскоро обулся, схватил связку ключей и вылетел за дверь. Бабушка Пак только сейчас сообразила, что смотрит внуку вслед с открытым ртом. — Вот же дурачок, — она по-доброму усмехается. — …Тот ещё, — Чонсон отрывается от двери, опускает глаза на книгу и улыбается. — Давайте начнём по рецепту! Через пятнадцать минут Сонхун уже бежал вверх по лестнице со старенькой вафельницей, тремя кружками и баночкой гибискусовых листьев в руках. — Быстро же ты, — бабушка встретила его на пороге и забрала всё из его рук, чтобы он снял обувь. — Хорошо, что кружки сюда принёс, а то нашему полуживому чайнику уже прямая дорога на переработку, — вздохнул Чонсон. — Тесто готово, — он помахал из кухни венчиком. — Только вафельница-то у нас прямоугольная… — Сообразим, — Сонхун сбегал помыть руки и, подходя к столу, закатал рукава. Чонсон усмехнулся его энтузиазму. Бабушка поставила кипятиться чайник, а ребята, еле разобравшись, как работает эта страшная машина с названием «вафельница», старательно (Сонхун — даже высунув кончик языка) выливали тесто лужицей в форме сердечка. Первая попытка… Как сказать… В первый раз везёт не всем. — Оно живое, — издалека покосился Чонсон на в угли сгоревшее нечто, подозрительно смахивающее на кривую кляксу, растёкшуюся во все стороны. — На тебя похоже, когда не расчешешься, — резюмировал Сонхун и, тут же получив в плечо, рассмеялся, подковырнул нечто вилкой и отправлил в мусор. На первых попытках Чонсон чуть было не зарядил ложкой в раковину от безнадёги — чёрные чупакабры с запахом горелого теста (бабушка шикала на них, что теперь придётся проветривать, а Сону противопоказаны сквозняки) совсем не походили на вафельные сердечки. Сонхун не сдавался. И вскоре — нечто через восемь — у него начало получаться что-то получше горелой чупакабры. Следующие попытки стали золотистыми вафельными сердцами. — Да ты прям пекарь, — бухтел под руку Чонсон, у которого так и не получилось сделать хотя бы одну не сгоревшую вафлю. Сонхун аккуратно положил на блюдце два сердечка. Стоит и любуется. — В холодильнике всё ещё есть нетронутая голубика, — как бы невзначай напоминает бабушка, разливающая гибискусовый чай по кружкам: маленькой чашке из сервиза, большой прозрачной, белой с иностранными буквами и чёрной с маленькими ромашками. — Точно! — Сонхун достаёт контейнер и посыпает вафли крупными ягодами. Отходит и улыбается своему шедевру. — Мне почти не завидно, — вздыхает Чонсон, сдавшись и отмывая руки от муки. — Я и не думал, что в самом деле получится, — Сонхун радуется мысли, как удивится Сону, когда проснётся. — Получилось, потому что ты делал для Сону, — улыбается бабушка и кивает в сторону комнаты Сонхуна. — Сону… — пробормотал Сонхун. — Я думаю кое о чём многое время, — он смотрит на бабушку и Чонсона. — Только не говори, что хочешь подарить ему за́мок на день рождения, — Чонсон не мог не подколоть. — Что ты, замок — само собой разумеется, — бабушка прыскает смехом вместе с ним. Сонхун фыркает и отворачивается к окну. Неужели он стал так уязвим, когда речь идёт о Сону… — Я хочу, чтобы мы однажды добрались до моря, — Сонхун проговорил, дождавшись, пока они посмеются, и, не отрываясь от окна, присел за стол. Сердце застучало где-то в горле. По правде, Сонхуну сейчас было бы тяжело взглянуть на бабушку и Чонсона. Они молчали, видимо, обдумывая сказанное им. Сонхун глубоко вдохнул и продолжил: — Море… Это наша с Сону мечта. И я хотел бы… Хоть на день, на вечер, хоть на велосипедах… Хочу, чтобы мы все до него добрались. Он сглатывает скопившийся ком нервов. Сонхуну было важно с ними поделиться, но обернуться он не решается. Пока не раздаётся тёплая усмешка Пак Чонсона. — А что, если мы переедем к морю? Сонхун замирает, глядя на Чонсона и не веря только что услышанному. — Насовсем, — тот сразу уточняет. — Переедем в город, где будет море. — Но как?.. — Продадим книги из библиотеки и саму библиотеку и переедем. Библиотека… — Чонсон вздохнул. — В неё уже почти никто не заходит. А зачем нужна такая библиотека?.. Зато бабушка Пак говорила, что к ней часто наведываются приставучие коллекционеры. — О да, — бабушка подтвердила. — Один прямо шагу не даёт, всё «продайте» да «выкуплю»! — Я уже долго думаю об этом, — Чонсон признался. — Но сейчас, когда ты говоришь о море, я могу сказать уверенно, что всё это будет не зря! Сонхун замирает, глядя на Чонсона и видя того серьёзного мальчика с забавным прищуром и в тёплом голубом свитере. Вообразив, как вырос этот мальчик. Услышав его спокойный и уверенный баритон. Заглянув в глаза, в которых — тепло, уверенность и, конечно же, доброта. — Чонсон-а… — в глазах Сонхуна, кажется, стали появляться слёзы. — Если это правда так… — Правда, — Чонсон кивает. — И бабушка Пак согласна, так ведь? — Разумеется, — женщина радостно улыбается. — Быть может, рванём в город к моей старухе Шим? Повидаю её наконец за столько лет! Квартиру тоже продадим, выберем место, соберём вещи и!.. Хун-и… — она глянула на внука. Сонхун замотал головой. Слёзы катились по щекам, и он прикрывал их рукавом кофты, не в силах успокоить сердцебиение. — Ну что ты раскис? — вздохнул Чонсон. — Я ожидал, что ты бросишься мне на шею, а не напрудишь! — Боже, Чонсон!.. И Сонхун бросается. — Чонсон, ты!.. Я не знаю даже… — он хлюпает носом и смеётся: — Волшебник!.. — Это всё ты, Сонхун, — Чонсон улыбается и прижимает друга к себе. — Ты вдохновляешь, — и гладит по спине, пока тот весит на шее и шмыгает в плечо. — Если ты пытаешься остановить мои слёзы, то своими словами только ухудшаешь положение! — Сонхун, глотая слёзы, улыбается. — О, поплачь, поплачь, смельчак, — Чонсон смеётся, получая ладонью по спине от смеющегося Сонхуна. — Ты даришь мечту и Сону, — парень усмехается совсем тихо, глядя куда-то в сторону. — Потому он и… Дверь комнаты Сонхуна с негромким скрипом приоткрывается. Сонхун оборачивается с замирающим сердцем, яркой улыбкой и горящими глазами.