Машинка

Наверное, это был самый счастливый день в его жизни. Самый лучший, самый трепещущий, самый долгожданный и до ужаса долгий. Внутри всё, словно пружина, сдавленно натягивалось с каждым часом. Ему хотелось, очень-очень хотелось просто пробежать со всех сил, сдавить, обнять так, что кожа, кости, внутренности срослись и стали единым. Майки весело бегал по дому. Наводил бардак и суету, хотя желал, пускай и с неохотой, помочь. Он ждал. Когда его отправили в магазин, он сразу же рванул. Перепрыгивал через ограждения, перебегал на красный. Даже когда сбилось дыхание — он бежал, ему это нравилось. Почти вписавшись в угол, под крики старушки с огромной сумкой, Майки вывернул на дорогу. Магазин пестрел огоньками: жёлтые лампочки в причудливом узоре на стекле, голубые в форме снежинок, одна гирлянда как шарф для самодельного, скорее всего, из пенопласта и ваты, снеговика. Коробочки с атласными красными лентами — бархатные и до одури мягкие. Все мелочи наполняли его нутро настолько, что хотелось кричать. И он кричал, когда бежал обратно со склона по тротуары, кричал, когда бухался в сугроб с вытянутыми руками, смеялся, перепрыгивая через забор собственного дома. Эма крутила пальцем у виска и визжала, когда в неё летели комья снега. — Майк-и-и, ты мне так платье запачкаешь! — Ну и пускай! Баджи тоже кидал снежки. Весь в белом, он словно сам был снеговиком на фоне белоснежной простыни из снега, только чёрные волосы не давали ему слиться с зимой полноценно. Дедушка фыркал. Дедушка сам мечтал вернуться в тот возраст, когда мог двигаться более свободно, когда после тренировок не следовала боль в коленях и прочих суставах. Салаты, камабоко, куромамэ, кури-кинтон, любимые дораяки и тайяки, а ещё кола брата, которую тот обожает распивать. Всё это — работы Эмы и дедушки Мансаку. Когда наступает вечер, Баджи уходит, а Майки ждёт. Выпадает снег. Он завороженно, уже подуспокоившись, смотрит, как тот кружится в воздухе, словно дракон, как на голове у его лучшего друга. Час, второй, скоро пробьют куранты. Майки вслушивается в шебуршание с кухни. В тёмной комнате, где он сидит, огни не мигают. Только фонарь с улицы.

тик-так

— Дедушка… — Шепчет он. — А где Шин? Шин придёт же? Не опоздает? — Мансаку чешет бороду и пожимает плечами, взволнованно вздыхает. — Мы ему позвоним, погоди. Майки бежит обратно. К входной двери. Ходит туда-сюда. Возвращается в комнату. Пять минут до 00:00 тянутся вечностью. Он замечает движение за окном. Смазанное пятно. Вглядывается… Мальчик с тату дракона на голове. И глаза пустые-пустые. Как только гремят первые салюты, Майки обескураженно замирает. Да быть не может. Не может же, так? — Шин что-то трубку не берёт, я уже раза три позвонил… Вся радость улетучивается на нет.

Гремят, гремят! Отовсюду, словно выстрелы.

Мальчик за окном оттирает что-то от щеки. Опечалено, грустно, провинившись смотрит. Судорожный вздох слетает с губ Манджиро. Он сдавленно шепчет: — Шиничиро… Брат… Брат не вернётся. осознание как выстрел как самая-самая жуткая новость поселяется в нём и он больше ничего не слышит бах-бах-бах Самый счастливый день становится самым худшим. Самый трепещущий день становится самым отвратительным. — Извини, что так внезапно… Баджи пропал с радаров… Я… Я, наверное, должен был сказать…

Майки, Шиничиро больше нет.

(а на в бледных и тонких длинных пальцах Шина была маленькая коробочка. И застывшее: — С новым годом)