Нет таких трав

Проснувшись, Дик вспоминает, как Рокэ привел его к себе в комнату, и значит нужно вернуться в свою... То есть в ту, которую ему позволили занять. Дик выбирается в коридор и каким-то чудом, не иначе, ее находит, ложится поверх убранной уже кровати. Может и здесь ему нельзя находиться? Свернувшись на краю постели, чтобы не слишком ее помять, Дик обнимает колени. Ни одной мысли нет, кроме жалости к себе. Чтобы не заплакать, Ричард старается напомнить себе, что сейчас все очень хорошо: он в доме, тут тепло и удобно лежать, не надо никуда идти. Тебе не на что жаловаться, не о чем переживать, почему так скребет горло, рвущимися наружу всхлипами? В коридоре кто-то ходит, что-то кричит, хлопает дверями. Кажется, будто зовут его. Ему это просто чудится, понимает Дик, потому что хочется снова почувствовать, что он нужен, почувствовать объятия Рокэ, поднявшего его из колкого первого снега. Глупую надежду на то, что теперь все будет хорошо. Через несколько часов, а может вечностей, дверь хлопает, Рокэ обходит кровать, заслоняя окно. - И почему я сразу не подумал, что вы можете быть тут. Он говорит вслух, но обращается не к Дику и Дик молчит. - Какая поразительная настойчивость прятаться от меня. Я вам неприятен? Рокэ смотрит так, будто правда ждет ответа. Дик заставляет себя хоть бы сесть. - Нет… Вы мне не неприятны, - какая длинная фраза, - Но я подумал... Может... Я вам... Вряд ли Дик может выдавить из себя сейчас больше слов, но Рокэ, кажется, снова понимает. Присев напротив, он проводит по плечу Дика едва касаясь. - С тем, кто неприятен, разве станешь рядом спать? Ричард мог бы назвать пару случаев из истории или из чужой личной жизни, за какими-то кошками известной ему, но, если не кривить душой, он понимал, что Рокэ говорит не об этом. Рокэ нежен с ним и терпелив не так, как с тем, кто неприятен. Собравшись с духом, Дик говорит, то что, очевидно должен сказать: - Вчера вы позволили мне... - Он не знает, как это назвать. Вы позволили мне спрятаться в ваших объятьях от страха и темноты. Вы разделили со мной этот ужас, и его стало в два раза меньше. Собравшись с мыслями, Дикон продолжает: - Вы привели меня к себе, позволили... - Нет, он решительно не может сказать: «с вами спать», - Я больше… Я не буду вас стеснять. - Вчера? Это было не вчера. Вы проспали три дня. Слова Рокэ мимолетно удивляют, но Дик молчит. Рокэ же задумчиво водит рукой по его плечу и говорит: - Ричард, я понимаю, как это сейчас может прозвучать, но... Я прошу вас, не могли бы вы вернуться в мою постель? Так нам всем будет удобнее. - Рокэ криво улыбается, понимая тоже, что его слова звучат ужасно непристойно. Конечно, если не знать, как его тонкие пальцы подрагивали тогда во сне в ладони Дика. Дик знает. Он думает, что не хочет никуда идти. Вообще ничего не хочет, кроме как снова почувствовать каплю спокойствия, безвозвратно потерянного несколько лет назад. Он наклоняется вперед и вместо ответа утыкается Рокэ в плечо, отдаваясь на его милость, и тот заключает Ричарда в крепкие объятия. Все повторяется: Рокэ отводит его к себе, обнимая за плечи, устраивает в постели. Рокэ уходит и возвращается. Его слова снова застают Дика врасплох. - Вы голодны? Мучительно долго Дик не понимает, что следует ответить. Он произносит честное: "Нет." - Вам придется поесть. Нет, думает Ричард, но вслух не говорит. - Вы же не станете меня заставлять? – Это предположение отстраненно пугает, но на самом деле Дику плевать, станет он или нет. Рокэ разглядывает его. - Заставлять не стану, - вздохнув, обещает он, садится напротив и дает в руки миску с едой, - Но буду смотреть, чтобы вы поели. Дик сидит, уставившись в тарелку и не видя ее. Минуту, две, десять? Рокэ берет его рукой ложку и помогает, будто немощному. В который уже раз Дик понимает, что ему должно быть стыдно, но ему не стыдно, ему все равно. Ночью... Это вроде бы ночь?... Полог кровати плотно закрыт и Дик не знает наверняка. Дик просыпается от того, что Рокэ целует его руку. Не совсем целует - прижимается то губами, то щекой, гладит ладонь, трогает запястье, обводит большим пальцем контуры линий. Стеклянное «все равно» идет трещинами и хочется вырвать руку, не потому что Дику неприятно, а потому, что ужасно приятно, но разве же Рокэ Алва может целовать руки Ричарду Окделлу? Это невозможно неправильно, невообразимо. Но вместо того, чтобы отодвинуться, сказать: «прекратите!», остановить Рокэ, Дик поворачивает ладонь к горячим губам и касается пальцами щеки. Скулы неожиданно мокрые, а Рокэ не отшатывается застигнутый, как можно было бы предположить, он только, чуть помедлив, прижимается к руке Дика сильнее, держа ее в своих. Слова застревают в горле, да и что Дик может сказать? «Почему вы плачете?» «Я думал, вы не умеете»? Они не говорят, Рокэ прижимает его руку к груди, обнимает Дика, привлекает его к себе, ткнувшись куда-то в шею. Вновь колет мимолетным удивлением, когда Дик понимает, что по его лицу тоже текут слезы. От чего плачет Рокэ он не знает, но его, Дика, разрывает от жалости к себе, а еще почему-то нежности от того, что Рокэ, сочувствует ему, раз целует так нежно и с таким трепетом. Вновь заснуть удается только к утру, под тихий шепот Рокэ на кэнналийском и путаные сбивчивые заверения, что все теперь будет хорошо.