Нет таких трав

Измученный, мой Рикардо наконец дремлет, а я сижу замерев у его ног, и надо бы отправиться спать или пройтись подышать воздухом, а то мало мы надышались сегодня тут же подсказывает ехидный внутренний голос. Я сижу, пытаюсь понять: да как же вышло так? Все его тщательно спрятанные, задавленные чувства принял за спокойствие, отступившую, отпустившую боль, а его ломало, выкручивало... И он старался, вид делал, что все обычным порядком. И как раньше не полыхнуло? Уставший мой юноша, сам себя измучивший, и меня, конечно, тоже сегодня измучивший тревогой за него - спит, а я сижу рядом, осторожно, тихо, и все возвращаюсь в мыслях, думаю про сегодняшний день. Останавливать сначала не стал, думал разомнемся с утра, почему нет, а потом не смог, да - не смог остановить этот ураган, а в разгар уже понял: только дать пройти, выпустить все. А мне - не позволить ему самому себе навредить. Теперь, в тишине ночи понимаю - продолжится завтра. Будет мне заявлено, решительное: «Никуда не поеду с вами», велит оставить его в покое. Нет уж, хороший мой. Куда я тебя такого и в таком состоянии отпущу? Эта мысль не дает мне покоя и я решаюсь. Все необходимое находится у хозяина, да мне нужно-то жаровню и воды для отвара. Простые действия утешают разум, убаюкивают чувства, и даже ловлю себя на том, что напеваю над огнем тихое и тягучее. Тут же замолкаю, чтобы не разбудить задышавшего во сне ровно и размеренно моего юношу. Напрасно, Дикон спит спокойно, как не случалось с ним с тех пор, как три дня проспал точно убитый, заставив меня изрядно поволноваться. Вспоминаю, как нашел его, когда уже и не чаял. Случайно ли тогда вывело ко мне? Все руки его были в трещинах от мороза, в царапинах от острых веток сквозь которые он пробирался. И как дернулся от меня, будто самое страшное, что может случиться - мои касания к его лбу. И как уже потом я сидел у его постели втирая в прихваченные морозом руки персиковое масло. В таких же царапинах было лицо и тут уж надо было совсем осторожно, чтобы не разбудить ненароком, едва касаясь пальцами смазывал заживляющим маслом, умирая внутренне каждый раз, когда взгляд падал, на разбитые его, искусанные губы, ссадины на виске и под волосами. На отметины эти приходилось смотреть, меняя прохладную ткань, чтобы снять жар и хоть так облегчить болезненное состояние. Любой бы бредил, звал кого-то, да хоть бы мать или друга, но Ричард, мой Ричард только тяжело вздыхал, сжимал сильнее зубы, думая, наверное, что ему некого звать. Хотелось докричаться: я здесь. Не молчи. Ты не один, я здесь. Говори со мной, плачь, жалуйся, очнись от этого холода. Будет легче, если эту боль разделить. Обещаю, будет. Он не слышал меня или не понимал, а чуть очнувшись, придя в себя, почувствовав кого-то рядом, замерзал окончательно, снова от меня закрываясь. Когда лихорадка его оставила, мое глупое желание исполнилось: Ричард перестал себя держать, а может у него просто закончились последние силы. Теперь он плакал, едва проснувшись, и утешать его казалось бессмысленным. Сердце рвалось заключить в объятия и сцеловать каждую слезинку, каждый, сдерживаемый сквозь зубы, но все же прорывающийся, всхлип. Забрать горе, разделить, развеять белым дымом. Я разрешал себе только гладить по волосам, держать его руку в своей, по привычке растирая тыльную сторону ладони. Он не отнимал рук, не отгораживался больше, доверяя мне эти свои чувства, хотя скорее от отчаяния, чем из желания быть понятым и утешенным. Каждый приступ слез, каждый кошмар, пробуждение в ужасе, когда он садился в постели хватая ртом воздух или задавливая рвущийся крик, были моим личным позорным столбом. Мог ли я не допустить всего этого? О таком думать было еще тяжелее, чем вспоминать печальное его состояние. Когда я оставляю отвар доходить, снова присев на край его постели, от чего-то вдруг вспоминается такая же гостиница в Фрамбуа и возвращение из Варасты. «Будут еще победы, за которые никто вам не скажет спасибо». Понимать бы тогда: еще такие, о которых даже не узнает никто. И если бы ведать заранее какая тяжелая ноша на него свалится, увез бы, спрятал бы? Непременно увез бы, только вот помогло ли? Снова смотрю на него безмятежно спящего и не могу не вспоминать, как оживал Рикардо мой понемногу, сперва обреченно соглашаясь со всем, о чем я его просил, о, не о многом, но порой приходилось напоминать о простой необходимости есть. А после не только напоминать, но и бодаться с его нежеланием, бессилием, усталостью. Радоваться его желанию хоть бы протестовать, но неуклонно все равно гнуть свое. Однажды он сбежал от меня и от моих настойчивых предложений поесть наконец и себя не мучить. Я нашел его в гостиной, как добрел-то туда, откуда силы взялись? Заболтал, отвлек разговором и все-таки накормил чуть ли не с рук, не лучшей, конечно, едой для завтрака и для того, кто вторые сутки не ел - ягодами и фруктами, но хоть так, хоть бы эта малость. Тогда бы мне и заметить, как смотрят на него обитатели замка. Как называют блажью, капризами, наглостью его состояние. Как пустые упреки становятся угрозами исподтишка. Совсем не хочется думать о некрасивом скандале и последовавшем скором отъезде, но возмущение так и не оставляет. Разве можно было так относиться к человеку, которому и без того тяжело пришлось, кто не может ответить, постоять за себя? Относиться и доходчиво демонстрировать свое отношение, от чего и без того хрупкое его душевное состояние рассыпалось в осколки. Ближе к полуночи я бужу Ричарда осторожным прикосновением к щеке. Мимоходом проверяя, нет ли жара и лихорадки. Меня встречает спокойный рассеянный взгляд и вдруг прошибает радостью: не вижу ни былой растерянности, ни затаенного раздражения, ни даже тени напряжения. - Хочу предложить тебе отвар полынника. Вопросительный взгляд и молчание. - Поможет немного утихнуть чувствам. Он протягивает руку и я прихватываю его пальцы не отпуская бокал. Отмечаю себе, что руки теплые и не дрожат. - После него тяжело просыпаться и случаются чудовищно яркие сны. - Предупреждаю я. Он молчит, слушает внимательно, а я все еще не отдаю бокал, чуть поглаживая его пальцы. - У зелья этого, по правде говоря, не слишком приятный вкус. Отвратительный, я бы сказал. И если выпьете сейчас, я буду мучить вас им еще ровно двенадцать дней. - Какой?... – Спрашивает он, но я вижу, что юношу моего не слишком-то волнует этот отвар и его вкус. Я вижу теперь, что мне не грозило расставание с утра, что он теперь добровольно вверяет себя мне, и в этом легком касании пальцев, мне чудятся - Ричард хватается за мои протянутые руки и ответное объятие уже не утопающего, которому не за что больше держаться, а отдающего себе отчет в происходящем человека. Вкус... Распаханных под осень полей и запах болот в краю, где никогда не наступает настоящая снежная зима. - Лесного полынника, - отвечаю я, - Здесь только он, и морисский перец, чтобы сбить горечь. Отпускаю бокал, отдавая, и смотрю, как юноша мой пьет предложенное горькое лекарство. Пусть будет пауза, сонные дни, мутное, спокойное, горькое – но целительное время. Пейте, юноша. Пейте и ни о чем не переживайте.